— Ты опоздала на двенадцать минут, Оля. График приема пищи сбит, а это значит, что инсулиновый индекс уже пополз вверх, даже если ты будешь жевать бумагу.
Голос Вадима звучал не громко, а как-то вязко, противно, словно он говорил через слой медицинской ваты. Он стоял спиной к двери, идеально ровный, в своей домашней футболке-поло, которая предательски натягивалась на его рыхлых боках, но он этого, казалось, не замечал.
Ольга прислонилась плечом к косяку, чувствуя, как мелко и противно дрожат колени. Весь этот бесконечный, серый вторник она провела в беготне. Три встречи с заказчиками на разных концах города, скандал с поставщиками плитки, которые перепутали артикулы, и душная пробка на Ленинградке, выпившая из неё последние остатки сил. Во рту было сухо и горько, а желудок, не получавший ничего существеннее утреннего кофе, скручивало в тугой, болезненный узел. Ей казалось, что если она сейчас же не съест хоть что-то, то просто сползет по стене на этот холодный керамогранит.
— Вадик, я есть хочу так, что сейчас в обморок упаду, — хрипло сказала она, стаскивая туфли. Ноги отекли и гудели, словно высоковольтные провода. — Давай без лекций сегодня, пожалуйста. Просто положи мне ужин.
— Еда — это не топливо, которое бездумно закидывают в топку, Ольга. Это энергия, которую нужно заслужить и правильно распределить.
Вадим наконец соизволил повернуться. В руках он держал кухонные щипцы, которыми с хирургической точностью перемещал что-то на тарелке. Свет диодной лампы отражался от его высокого, полированного лба, переходящего в обширную лысину, окаймленную венчиком жиденьких седеющих волос. Он окинул жену быстрым, сканирующим взглядом — сверху вниз, задержавшись на бедрах, обтянутых джинсами. В этом взгляде не было любви или участия, только холодная оценка мясника, прикидывающего сортность туши.
— Ты сутулишься. Осанка — основа лимфодренажа. Сядь ровно, вымой руки и жди.
Ольга прошла к раковине. Вода, ударившая в ладони, показалась ей ледяной, но это немного привело в чувства. Она вытерла руки бумажным полотенцем и села за стол. Перед ней тут же опустилась тарелка.
Она уставилась на содержимое. В центре огромного, ослепительно белого блюда сиротливо лежал кусок отварной куриной грудки — бледный, сухой и волокнистый, напоминающий кусок старого картона. Рядом была навалена горка рукколы — жесткой, ничем не заправленной, пахнущей горечью. И всё. Ни гарнира, ни соуса, ни намека на сытость.
— Это что? — тихо спросила Ольга, чувствуя, как к горлу подступает ком обиды.
— Твой ужин. Белок и клетчатка. Сто двадцать грамм курицы, пятьдесят грамм зелени. Идеальный баланс для вечера, учитывая, что активности у тебя сегодня было ноль. Я проверял трекер, ты большую часть времени сидела: то в машине, то в офисе.
— Я не сидела, Вадим! Я работала! Я носилась как проклятая! — голос Ольги дрогнул, переходя на повышенные тона. — Я сдохну от этой травы! У нас есть что-то нормальное? Макароны? Картошка? Хлеб, в конце концов?
Её взгляд заметался по кухне и зацепился за плетеную корзинку на другом конце стола. Там, прикрытый льняной салфеткой, лежал нарезанный свежий багет. Золотистая корочка, посыпанная кунжутом, манила, сводила с ума. Запах дрожжевого теста ударил в нос, вызвав обильное, болезненное слюноотделение. Вадим купил его себе. Он-то ел всё, объясняя это «мужскими потребностями» и «работой мозга», хотя его работа заключалась в перекладывании бумажек в архиве.
— Хлеб — это быстрые углеводы, — отчеканил муж, перехватив её голодный взгляд. Он пододвинул корзинку к себе, словно защищая сокровище от варвара. — Ты знаешь правило: после шести вечера никаких мучных изделий. Ты и так за эту неделю набрала. Я вижу. У тебя лицо отекло, второй подбородок намечается.
— Я отекла, потому что спала четыре часа и весь день на ногах! И потому что у меня месячные скоро! — Ольга резко подалась вперед, стул с противным скрежетом проехал по плитке.
Она потянулась к хлебу. Ей было плевать на его таблицы гликемических индексов, распечатанные и приклеенные магнитами на холодильник. Ей было плевать на его теории. Ей нужен был этот кусок хлеба. Просто кусок теста, чтобы перестать чувствовать, как желудок переваривает сам себя.
Но Вадим оказался быстрее. Несмотря на свою грузную комплекцию и одышку, он метнулся к столу и накрыл багет широкой ладонью с короткими, пухлыми пальцами, похожими на сардельки.
— Убери руку, — прошипела Ольга. В глазах потемнело.
— Нет. Сядь, — его голос стал жестче, в нём зазвенели металлические нотки надзирателя. — Ты не получишь хлеб, пока мы не разберемся с твоим весом. Ты себя распустила, Оля. Я смотрел на тебя утром, когда ты одевалась. Бока висят над резинкой трусов. Это безобразие. Женщина должна быть воздушной, а ты превращаешься в тётку.
Ольга смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, за которого она выходила замуж? Когда он превратился в этого домашнего тирана, помешанного на контроле? Он сидел перед ней, развалившись на стуле, его живот нависал над столешницей, а он смел говорить ей про бока?
— Ты на себя посмотри, — выдохнула она, чувствуя, как внутри закипает темная, горячая ярость. — Ты же сам весишь больше центнера, Вадим! У тебя пуговицы на рубашке трещат!
— Не переводи стрелки! — рявкнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Я мужчина! Мне нужна масса! А ты — моя жена, моя визитная карточка! И я не позволю тебе позорить меня своим целлюлитом.
Он полез под кухонный уголок и с грохотом вытащил черные стеклянные весы. Они всегда стояли там, как немое напоминание, как гильотина. Вадим швырнул их на пол перед ней. Цифры на табло загорелись красным нулем, приглашая на эшафот.
— Вставай, — приказал он, указывая пальцем на стеклянную платформу. — Прямо сейчас. Я должен знать, заслужила ли ты вообще этот ужин, или тебе хватит стакана воды.
— Ты бредишь? — Ольга смотрела на него широко открытыми глазами. — Я не буду взвешиваться. Я буду есть.
— Ты будешь делать то, что я сказал! — Вадим вскочил, опрокинув солонку. — Вставай на весы! Быстро! Или ты признаешь, что жрала сегодня фастфуд втайне от меня? От тебя пахнет дешевым маслом!
— Я не ела ничего! — крикнула она, и этот крик, полный отчаяния и голода, отразился от кафельных стен кухни. — Дай мне хлеб!
— Только после взвешивания! — Вадим схватил корзинку с багетом и прижал её к груди, как ребенок любимую игрушку. Его глаза блестели нездоровым азартом. Он упивался властью. Он упивался тем, что может решать: будет она сыта сегодня или ляжет спать с урчащим животом.
И в этот момент в душе Ольги что-то сломалось. Тонкая перегородка терпения, которую она выстраивала годами, рухнула, погребя под собой остатки здравого смысла. Ей стало все равно. Абсолютно все равно.
Черный квадрат напольных весов лежал на светлой плитке, как надгробная плита нормальным отношениям. Красные цифры на электронном табло подмигивали, требуя жертвы. В кухне повисла звенящая, электрическая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением холодильника и тяжелым, со свистом, дыханием Вадима. Он стоял, широко расставив ноги в мягких домашних тапочках, и сжимал корзинку с хлебом так, словно это была граната с выдернутой чекой.
— Ты совсем с ума сошел? — тихо, почти шепотом спросила Ольга. — Ты сейчас серьезно предлагаешь мне встать на весы, чтобы получить кусок хлеба? Как собаке, которая должна выполнить команду «служить» ради печенья?
— Не утрируй и не передергивай факты, — Вадим поморщился, словно от зубной боли. — Это не дрессировка, это контроль динамики. Утром было шестьдесят пять и триста грамм. Если сейчас, после твоего «голодного» дня, будет больше, значит, ты врешь. Значит, были перекусы. Булки, шоколадки, латте с сиропом на заправках. Я знаю, как вы, бабы, себя жалеете. «Ой, я так устала, съем круассанчик». А потом бока свисают, и на пляж выйти стыдно.
Он говорил спокойно, назидательно, тоном учителя, отчитывающего нерадивую первоклассницу. И от этого спокойствия Ольге становилось страшно. Раньше это были шутки. «Ну-ка, иди сюда, взвесим твою красоту». Потом — настойчивые просьбы. Теперь это превратилось в пропускной режим к холодильнику.
— Вадик, мне тридцать два года, — голос Ольги задрожал, но не от слез, а от унижения, которое жгло лицо сильнее пощечины. — Я взрослый человек. Я работаю на износ. Я зарабатываю деньги, на которые, кстати, куплен этот чертов хлеб и эта курица. А ты стоишь тут и устраиваешь мне досмотр?
— Деньги тут ни при чем, — отмахнулся он, перекладывая корзинку в другую руку, подальше от неё. — Речь о дисциплине. Ты распустилась. Посмотри на себя. Джинсы врезаются в живот. Лицо одутловатое. Я же для тебя стараюсь! Кто тебе ещё правду скажет? Подружки твои змеиные? Мамаша? Нет, только я. Я хочу, чтобы моя жена выглядела достойно, а не как тетка с авоськами.
Ольга сделала шаг вперед. Голод пульсировал в висках, затуманивая рассудок. Запах кунжута и свежего теста сводил с ума, превращая её в животное. Ей казалось, что если она сейчас не вцепится зубами в эту хрустящую корку, то просто умрет.
— Отдай хлеб, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.
— На весы, — Вадим кивнул подбородком на пол. — Цифры, Оля. Мне нужны цифры. Встаешь, фиксируем вес, и если там нет прибавки — ешь хоть весь батон. Хотя я бы не советовал, глютен забивает кишечник.
— Кто ты такой, чтобы взвешивать меня каждое утро?! Я не твоя собственность и не выставочная собака! Ты на себя в зеркало посмотри! Лысый, с пузом, а требуешь от меня параметров модели?! Ты сам-то когда последний раз на весы вставал? Там, небось, «ошибка» высвечивается!
Лицо Вадима налилось кровью. Упоминание его собственной полноты всегда действовало на него как красная тряпка. Он считал себя «крупным мужчиной в расцвете сил», а жировые складки называл «стратегическим запасом».
— Заткнись! — рявкнул он, брызгая слюной. — Не смей переводить стрелки! Я мужчина, мне плевать на эстетику, мне нужна сила! А ты должна радовать глаз! Ты должна быть легкой, звонкой! А ты тяжелая! Ты идешь по квартире — пол трясется!
— Пол трясется, потому что ты сэкономил на стяжке, жмот несчастный! — Ольга уже не выбирала выражений. — Ты экономишь на всем, кроме своей жратвы! Себе ты купил багет, сыр, ветчину я видела в холодильнике! А мне — вареную подошву и траву? Потому что я «не заслужила»?
Она рванулась к столу, пытаясь обойти его и дотянуться до заветной корзинки. Вадим среагировал мгновенно. Он выставил вперед локоть, грубо оттолкнув её. Ольга пошатнулась и больно ударилась бедром о край столешницы.
— Не трогай! — проревел он. — Пока не взвесишься — крошки не получишь! Это воспитательный момент! Ты должна понять, что твое тело принадлежит не только тебе, но и семье! Мне не нужна жирная жена!
— Ах, тебе не нужна жирная жена? — Ольга почувствовала, как внутри лопнула последняя струна. Боль в бедре отрезвила её, превратив горячую ярость в ледяную решимость. — А мне не нужен муж-надзиратель!
Она перевела взгляд на тарелку с остывшей курицей и жухлой рукколой. Этот натюрморт был квинтэссенцией их брака последние два года: пресный, холодный, «правильный» и абсолютно несъедобный.
— Я буду есть этот хлеб, и ты не посмеешь его у меня отнять! — прошипела она, глядя на него исподлобья.
— Только попробуй, — Вадим ухмыльнулся, чувствуя свое физическое превосходство. Он был тяжелее её килограммов на сорок, выше и сильнее. Он был уверен, что эта истерика сейчас закончится слезами, она покорно встанет на весы, он её отчитает за лишние двести грамм, а потом великодушно разрешит съесть кусочек, чтобы она чувствовала вину и благодарность одновременно.
Но он ошибся. Ольга не собиралась плакать. Она резко, неожиданно для самой себя, схватила со стола тяжелую керамическую солонку и с грохотом опустила её обратно, отвлекая внимание. Вадим инстинктивно дернулся.
В эту долю секунды Ольга, извернувшись кошкой, проскользнула под его рукой и вцепилась в корзинку с хлебом. Пальцы сомкнулись на теплом багете.
— Отдай! — заорал Вадим, осознав маневр.
— Пошел к черту!
Она вырвала кусок булки, крошки полетели на стерильно чистый пол. Вадим схватил её за запястье, сжимая его так, что кости захрустели.
— Выплюнь! — он тряс её руку, пытаясь заставить разжать пальцы. — Ты не будешь это есть! Ты наказана! Ты ведешь себя как истеричка!
Ольга не чувствовала боли в руке. Она чувствовала только дикий, первобытный вкус хлеба во рту. Она поднесла руку к лицу, игнорируя сопротивление мужа, и с силой, жадно откусила огромный кусок, глядя ему прямо в расширенные от бешенства глаза. Она жевала быстро, давясь, глотая почти не пережеванные куски, лишь бы они оказались внутри, лишь бы он не смог их достать.
Это был акт войны. Это было объявление независимости, подписанное крошками на губах.
Сухой комок непрожеванного теста царапал горло, но Ольга глотала его с остервенением, чувствуя, как этот грубый кусок хлеба падает в пустой желудок тяжелым, горячим камнем. Это было не удовольствие от еды, это был акт неповиновения, почти священный в своей ярости. Вадим, побагровевший до корней редких волос, тряс её за руку, пытаясь разжать пальцы, в которых она всё ещё сжимала остатки багета.
— Выплюнь! — орал он, брызгая слюной ей в лицо. — Немедленно выплюнь! Ты что, не слышишь меня? Ты же себя губишь!
Он с силой ударил её по кисти ребром ладони. Удар был резким, болезненным, как у надзирателя в колонии. Пальцы Ольги невольно разжались, и кусок хлеба упал на пол, прямо к ногам Вадима, рядом с черным квадратом весов.
Вадим оттолкнул её от себя с такой брезгливостью, словно она была заражена проказой. Ольга пошатнулась, ударившись поясницей о край стола, но устояла. Она тяжело дышала, глядя на упавший хлеб, а потом подняла глаза на мужа.
— Ты ударил меня, — тихо произнесла она. В её голосе не было страха, только холодное изумление.
— Я пытался тебя остановить! — рявкнул Вадим, поправляя сбившуюся футболку, которая нелепо задралась на его обширном животе. — Ты ведешь себя как животное! Посмотри на себя! Стоишь тут, трясешься, готова драться за кусок булки. Разожралась до состояния свиноматки и еще смеешь рот открывать? Жирная корова! Тебе не хлеб нужен, а замок на холодильник!
Эти слова — «жирная корова» — повисли в воздухе, густые и ядовитые, как дым. Ольга почувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло. Последний предохранитель перегорел, и темная, кипящая волна ненависти, копившаяся годами, хлынула наружу, сметая остатки воспитания, терпения и приличий. Она увидела своё отражение в дверце духовки — нормальная, уставшая женщина. А потом посмотрела на него.
На столе стояла та самая глубокая керамическая миска с «идеальным ужином» — пустой рукколой, которую Вадим щедро сдобрил льняным маслом «для эластичности сосудов». Ольга схватила её. Миска была тяжелой, прохладной и скользкой.
— Я корова? — переспросила она, и её губы растянулись в страшной, кривой усмешке. — А ты тогда кто? Аполлон Бельведерский?
Прежде чем Вадим успел понять, что происходит, Ольга с коротким выдохом швырнула содержимое миски прямо в него.
Это произошло в одно мгновение. Зеленые, маслянистые листья вперемешку с желтой жижей выплеснулись ему в лицо, на грудь, на его идеально выглаженное поло. Масло темными, безобразными пятнами мгновенно расползлось по светлой ткани, облепило его лысину, потекло по щекам, капая на домашние тапочки.
Вадим замер, растопырив руки, похожий на нелепое пугало. Он ошалело моргал, стряхивая с ресниц прилипший лист салата.
— Ты… ты что натворила? — просипел он, хватая ртом воздух. — Это же льняное масло! Оно не отстирывается! Ты испортила вещь! Ты сумасшедшая!
— Плевать я хотела на твою вещь! — закричала Ольга. Теперь наступала она. Она шагнула к нему, наступая прямо на рассыпанные хлебные крошки. — Ты посмотри на себя, урод! Ты стоишь тут, весь в масле, с пузом, которое закрывает тебе обзор на собственные ноги, и смеешь говорить мне о жире?
— Заткнись! — взвизгнул Вадим, пытаясь стереть масло с лица рукавом, но делая только хуже. Жирные разводы блестели на его лбу под светом лампы.
— Нет, это ты заткнись! — перебила она его, и её голос зазвенел сталью. — Я два года слушала про свои «бока»! Два года я жевала траву, пока ты жрал в три горла, прячась по углам! Ты думаешь, я не находила обертки от сникерсов у тебя в машине? Думаешь, я не видела чеки из бургерной в твоих карманах, когда стирала твои безразмерные штаны?
— Это для энергии! Мне нужно работать головой! — жалко огрызнулся он, отступая к холодильнику. Величие тирана стекало с него вместе с маслом.
— Головой? — Ольга расхохоталась, и этот смех был страшнее крика. — Какой головой, Вадим? Ты перекладываешь бумажки в архиве за копейки, а я содержу эту квартиру! Я плачу за этот чертов ремонт, за твою еду, за твой бензин! А ты меня взвешиваешь? Ты меня контролируешь?
Она подошла к нему вплотную. От Вадима пахло прогорклым маслом и страхом. Он вжался спиной в дверцу холодильника, впервые в жизни испугавшись собственной жены.
— Ты требуешь от меня тела модели, — Ольга говорила теперь тихо, чеканя каждое слово, глядя ему прямо в бегающие глазки. — А что ты можешь предложить взамен? Свое дряблое тело? Свою одышку после второго этажа? Или, может быть, свои «успехи» в спальне?
Лицо Вадима пошло багровыми пятнами, сквозь масляную пленку проступил ужас. Это была запретная тема. Табу, которое они хранили молчанием.
— Не смей, — прошептал он.
— Почему не смей? — Ольга улыбнулась зло и жестоко. — Давай обсудим! Ты меня не трогаешь уже полгода не потому, что я «толстая». А потому что у тебя не стоит, Вадим! Потому что ты импотент с комплексами Наполеона! Ты самоутверждаешься за мой счет, дрессируешь меня с весами, чтобы чувствовать себя мужиком, потому что в постели ты — ноль! Полный, абсолютный ноль!
— Замолчи! — заорал он, замахнувшись на неё кулаком.
Ольга даже не моргнула. Она стояла перед ним, распрямив плечи, и в её глазах горел такой адский огонь, что рука Вадима замерла в воздухе и бессильно опустилась.
— Ударь, — сказала она. — Давай. Докажи, что ты способен хоть на какое-то действие, кроме нытья и жратвы. Ударь меня, и я вызову наряд, сниму побои и вышвырну тебя из моей квартиры вместе с твоими весами и таблицами калорийности.
Вадим тяжело дышал, раздувая ноздри. Масло капало с кончика его носа на пол. Он был раздавлен. Его маленький, уютный мирок, где он был повелителем и судьей, рухнул, залитый салатным маслом и правдой. Он не мог её ударить, потому что был трусом. Он мог только унижать тех, кто позволял себя унижать. А Ольга больше не позволяла.
— Ты… ты пожалеешь, — прошипел он, но в его голосе уже не было силы. Это было шипение сдувающегося шарика.
— Я уже пожалела, — отрезала Ольга. — Пожалела, что потратила на тебя пять лет своей жизни.
Она отвернулась от него и подошла к столу. Там, в корзинке, лежал еще кусок багета. Она взяла его, чувствуя шершавую корочку, и это было самое приятное ощущение за весь день. Ольга больше не смотрела на мужа. Для неё он превратился в грязное пятно на кухне, которое нужно просто перешагнуть.
Вадим стоял посреди кухни, похожий на оплеванную статую рухнувшего режима. Желтая маслянистая капля медленно сползла с кончика его носа, повисла на мгновение и шлепнулась на кафель с мерзким, чавкающим звуком. Этот звук в абсолютной тишине квартиры прозвучал громче выстрела. Он медленно провел ладонью по лысине, размазывая жирную жижу еще сильнее, и посмотрел на свою ладонь с каким-то отстраненным, почти детским недоумением.
Его лицо, только что искаженное яростью, теперь стало серым и обвисшим. Вся его напускная важность, вся эта монументальность «главы семьи» и «контролера калорий» стекла на пол вместе с дешевым льняным маслом. Перед Ольгой стоял не тиран, а жалкий, постаревший, неопрятный мужчина в грязной футболке, от которого разило прогорклым жиром и унижением.
— Ты… — начал он, но голос его сорвался, превратившись в сиплый клекот.
Он хотел что-то сказать. Наверняка, у него в голове крутились привычные фразы о неблагодарности, о том, что она пожалеет, что приползет к нему на коленях. Но слова застряли в горле. Вадим понял, что привычные рычаги больше не работают. Весы разбиты — фигурально и, скорее всего, буквально, если пнуть их ногой. Страх исчез. А без страха его власть была ничем.
Он не стал договаривать. Вадим ссутулился, став вдруг ниже ростом, и, шаркая мокрыми от масла тапочками, направился к выходу из кухни. Он шел тяжело, оставляя на светлом полу уродливые жирные следы — цепочку грязных клякс, тянущуюся за ним, как шлейф неудачника. Он даже не попытался ударить её напоследок или толкнуть. Он был раздавлен правдой, которую Ольга швырнула ему в лицо вместе с салатом. Правда оказалась тяжелее любой гантели.
Ольга не шелохнулась, пока он проходил мимо. Она стояла, прижимая к груди кусок багета, словно это был самый дорогой трофей в мире. Её взгляд сверлил его спину — широкую, рыхлую, обтянутую испорченной тканью.
Вадим вышел в коридор. Через секунду хлопнула дверь спальни. А затем раздался сухой, металлический щелчок. Он закрылся на замок. Не просто закрыл дверь, чтобы уйти от разговора, а именно заперся, отгородился, забаррикадировался в своей норе. Этот звук окончательно разрезал их жизнь на «до» и «после». Это был звук упавшей гильотины.
Ольга осталась одна.
На кухне воцарилась мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением компрессора холодильника. Этот звук, раньше такой домашний и привычный, теперь казался холодным и враждебным. Ольга медленно опустила глаза. Кухня напоминала поле битвы. Осколки их «идеального» ужина валялись повсюду: вялые листья рукколы на столешнице, лужи масла на плитке, перевернутая солонка.
Ноги вдруг стали ватными. Адреналин, который держал её последние десять минут, схлынул, оставив после себя лишь опустошение и крупную, противную дрожь. Ольга опустилась на табурет, чувствуя, как липкая футболка прилипает к спине. Ей было холодно. Холодно не от сквозняка, а от того ледяного вакуума, который образовался внутри.
Она посмотрела на кусок хлеба в своей руке. Обычный багет с кунжутом, уже немного помятый её пальцами. Раньше, всего час назад, он казался ей запретным плодом, мечтой, ради которой стоило устроить революцию. Сейчас это был просто хлеб. Тесто, вода, дрожжи.
Ольга поднесла его ко рту. Руки дрожали так сильно, что кунжут осыпался на колени. Она откусила. Хлеб был сухим. Во рту пересохло настолько, что прожевать кусок было почти невозможно. Но она жевала. Механически, упрямо двигая челюстями, преодолевая спазм в горле.
Это не был вкус победы. Победа должна быть сладкой, пьянящей. А здесь был вкус горечи и пыли. Но она продолжала есть. Кусок за куском. Глоток за глотком. Она запихивала в себя этот хлеб, словно затыкала им дыру в душе, через которую со свистом уходила жизнь.
Из спальни не доносилось ни звука. Вадим там, за закрытой дверью, наверняка уже стянул промасленную одежду и лег в постель, уставившись в потолок и жалея себя. Он не выйдет. Не сегодня. Может быть, он вообще не выйдет из этой комнаты до тех пор, пока она не уйдет на работу. Их миры, существовавшие под одной крышей, окончательно разошлись по разным орбитам.
Ольга проглотила последний кусок корки. Желудок болезненно сжался, принимая непривычную пищу, но голод отступил. На его место пришла тошнота.
Она сидела на неудобном табурете, посреди разгромленной кухни, окруженная запахом прогорклого масла и ненависти. Слезы не текли. Глаза были сухими и горячими, словно в них насыпали песка. Вместо слез из груди рвались короткие, злые рыдания — сухие спазмы, которые не приносили облегчения, а только царапали ребра изнутри.
Она ненавидела его. Ненавидела эту квартиру. Ненавидела эти весы, которые так и лежали черным пятном на полу, показывая ноль. Но больше всего в этот момент она ненавидела себя за то, что терпела это два года. За то, что позволяла взвешивать себя, как скот. За то, что позволила превратить свою жизнь в стерильный ад с подсчетом калорий.
Ольга встала, перешагнула через лужу масла и подошла к окну. За стеклом горели огни города, люди спешили домой, где-то жарили картошку, где-то смеялись. А здесь, в этой идеально спланированной кухне, осталась только холодная, черная пустота.
Она не стала убирать. Пусть масло впитается в швы между плиткой. Пусть засохнет. Пусть воняет. Завтра будет новый день. Без весов. Без отчетов. Без него. А сейчас она просто стояла и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри, сквозь боль и омерзение, начинает прорастать что-то новое. Жесткое, злое и свободное. Как тот самый кусок хлеба, который она все-таки съела…
