Телефон звонит в половине восьмого утра, когда я застёгиваю халат провизора и прикидываю, успею ли выпить кофе до первой поставки. На экране написано «Римма Аркадьевна». Свекровь звонит мне раз в году, на день рождения. Сегодня не мой день рождения.
— Вероника, голубушка, беда у меня, — говорит она без «здравствуй». — Глаз мне вчера резали, катаракту снимали. А в доме лифт меняют и газ перекрыли до конца месяца. Сижу в темноте, будто крот.
— Римма Аркадьевна, а Жанна? Она же в соседнем квартале живёт.
— Жанночка работает, ей некогда со старухой возиться. Я ненадолго, недели на две. Глебушка сказал, ты не против.
Глебушка мне ничего не говорил. Вечером я встречаю мужа в прихожей и молча показываю телефон с историей вызовов. Он снимает ботинки так медленно, будто надеется, что разговор рассосётся сам.
— Ник, ну что ты сразу в штыки? — Глеб трёт переносицу. — Мать после операции, в Кинешме без газа сидит. Две недели. Девчонки даже не заметят.
— Глеб, у нас трёхкомнатная квартира и две дочери-подростка. Где она будет спать?
— Соня переберётся к Лизе, ничего с ней не случится. Ну правда, давай без драм.
Соня, наша старшая, шестнадцати лет, высовывается из своей комнаты и щурится на отца. Она умеет щуриться так, что взрослым хочется оправдываться.
— Пап, а мои две недели кто-нибудь спросил? — тянет она. — Или я теперь мебель?
— Софья, не начинай.
— Я ещё и не начинала.
Римма Аркадьевна приезжает в субботу. При ней клетчатая сумка на колёсиках, пакет с пирожками и тёмные очки, которые она снимает через десять минут, потому что в очках неудобно разглядывать мои кухонные шкафы. К вечеру мои льняные полотенца лежат в мусорном ведре, а на крючках висят её, вафельные, с выцветшими петухами.
— У тебя, Вероника, полотенца как тряпки для пола, — сообщает она, помешивая что-то в моей кастрюле. — Хозяйка по полотенцам видна. Я-то, грешная, всю жизнь кипятила.
— Это лён, Римма Аркадьевна. Его не кипятят.
— Вот потому и серый.
Я перевожу взгляд на мужа. Глеб улыбается в тарелку и чуть заметно пожимает плечами: мол, потерпи, это же мама.
***
Через три недели газ в Кинешме дают, лифт запускают, а свекровь покупает себе в нашем подъезде абонемент в бассейн. Я узнаю об этом от консьержки, а не от неё. Хуже всего то, что она добирается до кладовки.
Кладовка у меня не кладовка, а мастерская. Там стоит маленькая муфельная печь, полки с глазурями и мои неуклюжие керамические чашки. Шесть лет я леплю по вечерам, это единственное, что принадлежит только мне. Однажды я открываю дверь и вижу там три ряда банок с огурцами, а печь задвинута в угол и накрыта клеёнкой.
— Римма Аркадьевна, где мои глазури?
— Голубушка, я их на балкон вынесла. Отрава же, химия, там девочки ходят! — Она всплёскивает руками. — А огурчики Глебушке на зиму. Мужчина должен есть домашнее, а не твою магазинную дрянь.
— Это моя мастерская.
— Мастерская у мужчин бывает. А у женщины кухня.
Лиза, нашей младшей одиннадцать, вечером плачет в подушку. Бабушка забрала у неё планшет и велела читать вслух «Детство» Горького, «чтобы знала, как люди жили». Соня ночует на раскладушке в Лизиной комнате и громко дышит в потолок, когда я захожу пожелать спокойной ночи.
— Мам, это надолго? — шепчет она. — Только честно.
— Я не знаю, Сонь.
— Значит, надолго. Когда взрослые говорят «не знаю», это всегда надолго.
Потом свекровь заводит толстую тетрадь в клетку и выкладывает её на стол вместе с моими чеками из супермаркета. Чеки она достаёт из мусорного ведра. Я не преувеличиваю: она их разглаживает утюгом.
— Вероника, ты деньги в унитаз спускаешь, — объявляет она за ужином. — Сыр за девятьсот рублей! Креветки! Девочкам это вредно, у них сыпь будет. С завтрашнего дня продукты покупаю я. Переводи мне двадцать тысяч в неделю, отчитаюсь до копейки.
— Двадцать тысяч в неделю? Мы на всё уходим в шестьдесят в месяц.
— Это раньше уходили. Раньше в доме пожилого человека не было, — она смотрит на сына. — Глебушка, ты скажи жене.
— Ник, ну переведи, — бормочет Глеб. — Она же правда умеет считать. Тридцать лет товароведом.
Последней каплей становится суббота. Я возвращаюсь с дежурства пораньше, с тортом, потому что у Глеба день рождения, а в прихожей стоят четыре коробки из-под бананов, перемотанные бечёвкой.
— Это что?
— Это я антресоли твои разобрала, — гордо говорит свекровь. — Хлам вековой. Какие-то тетрадки, выкройки, бумажки жёлтые. Глебушка завтра вынесет.
Я развязываю бечёвку. Сверху лежат бабушкины выкройки, по которым она шила мне платья в детстве. Под ними синяя папка: договор купли-продажи этой квартиры, оформленный на меня за четыре года до свадьбы. Я сажусь прямо на пол в пальто.
Вечером я звоню её соседке по площадке, Нине Фёдоровне. Номер мне когда-то оставили «на всякий случай». Нина Фёдоровна сообщает, что лифт работает с двенадцатого числа, газ дали ещё раньше, а Римма в Кинешме не появлялась.
— Римма Аркадьевна, — говорю я на кухне, и голос у меня спокойный, как у кассира. — Лифт у вас пустили. Газ дали. Глаз вы видите лучше меня, раз чеки разглаживаете. Какого числа вам взять билет?
Тишина длится секунды три. Потом свекровь медленно оседает на табурет, хватается за ворот кофты и начинает ловить воздух ртом, как рыба на льду.
— Глебушка… — сипит она. — Она меня… на улицу… родную мать твою… Таблетки…
— Мама! — Глеб кидается к ней и разворачивается ко мне. — Ты совсем? У неё давление!
— Глеб, она выкинула мои документы на квартиру!
— Бумажку восстановишь! А мать у меня одна!
Фельдшер скорой меряет давление, хмыкает и говорит, что сто тридцать на восемьдесят бывает даже у космонавтов. Он советует пустырник и уезжает. Ночью из-за двери я слышу шёпот свекрови, обращённый к сыну, но рассчитанный на мои уши.
— Я ведь почему не еду, сынок… Продала я квартиру свою. Три миллиона восемьсот. Хочу домик возле вас взять, чтобы рядом быть. Вы ж не выгоните мать с такими деньгами, время-то какое опасное…
***
Проходит месяц, и тетрадь в клетку сменяется глянцевыми буклетами коттеджного посёлка «Туношна-Парк». Свекровь раскладывает их по столу, как пасьянс. Я смотрю на фотографии домов с террасами и понимаю, что пасьянс раскладывают на меня.
— Вероника, давай как взрослые поговорим, — начинает она, когда девочки уходят в школу. — Квартирка у вас хорошая, но тесная. Продаём её, добавляем мои денежки, берём дом. Мне комнатку внизу, девочкам по комнате, Глебушке гараж. Все вместе, одной семьёй.
— Квартира моя, Римма Аркадьевна. Куплена до брака, на бабушкино наследство.
— Ой, «моя», — она морщится, будто я сказала что-то неприличное. — В семье нет «моего». Есть общее. Ты что же, Глебушку двадцать лет приживалом держала?
— Глеб двадцать лет прекрасно жил в этой квартире и не жаловался.
— Мужчина не жалуется. Мужчина терпит. Я его так воспитала.
Глеб, когда я пересказываю ему этот разговор, отводит глаза. Он говорит, что мама «просто мечтает», что «дом это же неплохо», что «можно хотя бы посмотреть». Он говорит «можно посмотреть» таким тоном, каким подписывают капитуляцию.
С того дня свекровь со мной не разговаривает. Она варит суп на четверых и ставит на стол три тарелки. Она гладит рубашки Глеба и школьную форму девочек, а мою блузку, висящую на той же сушилке, перевешивает на дверную ручку.
— Пап, ты видишь, что происходит? — спрашивает Соня за ужином, глядя на пустое место перед матерью.
— Софья, это взрослые дела.
— Бабушка маму в упор не видит, а ты ешь котлету. Это тоже взрослые дела?
— Сонечка, — ласково вступает Римма Аркадьевна, — ты у нас умненькая. Вот и подумай, кто в доме тебе добра хочет, а кто только о своих стенах печётся.
Я лечу в Москву на конференцию аптечной сети и возвращаюсь на сутки раньше, потому что отменили последний день. Открываю дверь своим ключом. В гостиной на моём диване сидит лысеющий мужчина в бежевом пиджаке, с лазерной рулеткой в руке.
— А вот и хозяюшка! — свекровь улыбается, но улыбка у неё на секунду дёргается. — Вероника, это Эдуард Львович, риелтор. Мы тут прикидываем, почём квартирку выставить, чтобы время не терять.
— Эдуард Львович, — я ставлю чемодан у порога. — Собственник этой квартиры я. Одна. Никакой доверенности я не давала. Выйдите, пожалуйста.
Риелтор понимает всё раньше всех. Он кивает, прячет рулетку и боком протискивается к двери. Свекровь поднимается с дивана, и лицо у неё становится незнакомым, острым, как кухонный нож.
— Значит, одна? — тихо спрашивает она. — Значит, сын мой тут квартирант? Двадцать лет он на тебя пахал, а ты его метрами попрекаешь?
Из спальни выходит Глеб. По его лицу я вижу, что он был дома всё это время и всё слышал.
— Ник, ты что творишь? — он почти кричит. — Мама задаток за дом внесла! Шестьсот тысяч! Если сделка сорвётся, они сгорят!
— Глеб, ты видел эти шестьсот тысяч? Видел договор задатка? Хоть одну бумажку?
— Ты меня в воровстве обвиняешь? — Римма Аркадьевна вцепляется в дверцу шкафа. — Глебушка… Сердце… Звони…
Я не жду скорую. Я беру сумку, выхожу и до вечера сижу у подруги. Когда я возвращаюсь за ноутбуком, мой ключ не входит в скважину. В двери стоит новый, блестящий цилиндр.
Через минуту приходит сообщение от мужа: «Мы с мамой решили, что тебе надо остыть. Поживи у Ирэны. Девочки со мной. Извинишься перед мамой, поговорим».
Я стою на площадке собственной квартиры и перечитываю «мы с мамой решили» раз пятнадцать. Внизу хлопает дверь подъезда. Телефон показывает семь процентов заряда.
***
Ирэна Вольская, моя подруга со студенческих лет, работает юристом по жилищным спорам. Она курит на балконе тонкие сигареты, говорит хриплым басом и называет всех «солнце моё», особенно тех, кого собирается уничтожить в суде. Ночью я рассказываю ей всё, и она ни разу меня не перебивает.
— Солнце моё, давай по пунктам, — говорит она утром, ставя передо мной кофе. — Квартира твоя, добрачная, без вариантов. Муж прописан, но собственником не является. Свекровь вообще никто, гостья. Смена замков без твоего согласия — самоуправство. Вывоз вещей — посмотрим, может, и сто пятьдесят восьмая.
— Ирэн, там мои дочери.
— Вот поэтому без истерик. Истерика твоя им только на руку. Едем к участковому.
Участковый, молодой лейтенант с усталыми глазами, выслушивает нас и вздыхает. Он объясняет, что семейные конфликты ненавидит больше гололёда. Но выписка из Росреестра на столе делает своё дело, и он соглашается присутствовать при вскрытии двери.
На двери записка, приклеенная скотчем: «Уехали с девочками отдохнуть от твоих истерик. Не ищи. Глеб». Мастер возится с замком двадцать минут. Дверь открывается, и я сначала не понимаю, что вижу.
Квартира не разгромлена, она вычищена. Нет телевизора, нет моей швейной машинки, нет посуды, нет бабушкиного серебра. На полу посреди зала стоит одна моя керамическая чашка, кривая, первая, с отбитой ручкой.
— Хорошо подготовились, — замечает Ирэна, фотографируя голые стены. — Солнце моё, это уже не «остынь». Это опись имущества с выносом.
Телефон Глеба выключен. Телефон Сони тоже. Вечером мне приходит сообщение с незнакомого номера: «Мам, это Соня, у меня бабушка мобильник забрала, пишу с Лизиного старого. Мы на даче у дяди Валеры под Гаврилов-Ямом. Бабушка говорит, ты наняла людей нас выкрасть. Лиза боится. Я нет».
Я перечитываю это сообщение, прижав телефон к груди. Потом звоню в Кинешму, Нине Фёдоровне, во второй раз за месяц.
— Вероника, деточка, какая продажа? — Нина Фёдоровна от смеха начинает кашлять. — Римма квартиру Жанке подарила, ещё весной! Жанка салон свой красоты прогорела, микрозаймов набрала, коллекторы к ней ходили, дверь краской исписали. Вот Римма и отписала ей двушку, чтоб та заложила. А сама к вам, ясное дело. Денег у неё ни рубля, одна пенсия.
Я кладу трубку. Ирэна смотрит на меня, приподняв бровь.
— Ну? — спрашивает она.
— Никакого дома нет, Ирэн. Никакого задатка. Она хотела продать мою квартиру, деньги отдать Жанне, а нас поселить где-нибудь в съёмной однушке. И Глеб бы на это пошёл.
— Глеб бы пошёл, — кивает Ирэна. — Глеб уже пошёл. Солнце моё, завтра едем в Гаврилов-Ям. Я запрошу выписку по её кинешемской квартире. Бумага против спектакля работает лучше любого крика.
***
Дача дяди Валеры, Глебова приятеля по институту, стоит у самого леса. Дом холодный, из трубы идёт жидкий дымок. Мы с Ирэной входим в калитку, и свекровь вылетает на крыльцо в накинутом на плечи пуховике, будто ждала нас у окна.
— Глеб! Глебушка! — визжит она. — Приехала! С бандиткой! Звони в полицию! Ой, сердце… Ой, валидол…
Она начинает сползать по перилам, закатывая глаза. Я не подхожу. Ирэна достаёт из сумки прозрачный файл и поднимает его над головой, как флаг.
— Римма Аркадьевна, солнце моё, не тратьте силы, — громко, на весь участок, говорит Ирэна. — Скорую я уже вызвала, она едет. А следом едет участковый, у меня заявление о краже имущества на сумму около восьмисот тысяч. Швейная машинка, телевизор, серебро. Всё подробно, с фотографиями.
Свекровь выпрямляется так резко, будто её дёрнули за ниточку.
— Какая кража?! Это вещи моего сына!
— Чек на телевизор выписан на Веронику Андреевну. Машинка подарена ей бабушкой. Хотите поспорить — поспорим в суде.
На крыльцо выходит Глеб, небритый, в свитере дяди Валеры. За ним выглядывают девочки. Лиза держится за Сонину руку, а Соня смотрит на меня так, что у меня перехватывает горло.
— Ник, зачем ты здесь цирк устраиваешь? — устало говорит Глеб. — Мама и так на нервах.
— Глеб, посмотри вот сюда, — я забираю файл у Ирэны и протягиваю ему. — Это выписка из Росреестра на мамину квартиру в Кинешме. Видишь графу «основание»? Договор дарения. Собственник с апреля — Жанна Сергеевна Корнилова. Нет никаких трёх миллионов восьмисот. Нет задатка. Нет дома.
Глеб читает. Он читает долго, потом поднимает глаза на мать, и я вижу, как у него на лице одна за другой гаснут все её сказки.
— Мам, — тихо говорит он. — Это что?
— Глебушка, ты не так понял…
— Мам, я всё понял. Ты Жанне квартиру отдала?
— Жанночке нужнее было! — всхлипывает свекровь, но уже без хрипов, совсем другим, деловым голосом. — У неё коллекторы, у неё долги, её бы убили! А вы-то крепкие, Вероника ещё заработает, она у нас в аптеке начальница…
— Так ты мою жену из её же квартиры выставила, чтобы её же квартиру продать? Для Жанны?
— Для семьи, сынок! Для семьи!
Соня делает шаг вперёд и выпускает Лизину руку.
— Бабушка, — говорит она очень спокойно. — Ты мне три дня рассказывала, что мама наняла бандитов. Лиза из-за тебя не спит. Ты врала нам всем, каждый день.
Свекровь открывает рот, но не находит слов. Впервые за два месяца у неё нет ни одной поговорки.
— Уезжай, мам, — говорит Глеб, не поднимая головы. — К Жанне. В ту квартиру, которую ты ей подарила.
— Глебушка, куда ж я… У меня ни копейки…
— К Жанне, мам.
***
Скорая приезжает, меряет давление, и фельдшер снова советует пустырник. Участковый составляет протокол, и к вечеру Глеб привозит от Жанниного гаража телевизор, машинку и коробку с серебром. Свекровь уезжает в Кинешму последним автобусом, в тех же тёмных очках, хотя на улице уже сумерки.
Мы возвращаемся домой вчетвером. Квартира кажется гулкой и чужой, как вокзал ночью. Глеб ходит за мной из комнаты в комнату и всё пытается заговорить.
— Ник, я дурак, — говорит он, когда девочки засыпают. — Я ей верил. Она моя мать, я не мог представить, что она так врёт.
— Глеб, дело не в том, что ты ей верил. Дело в том, что мне ты не верил. Ни разу за два месяца.
— Я запутался…
— Ты сменил замок в моей квартире. Ты увёз моих дочерей и спрятал их от меня в лесу. Ты написал «мы с мамой решили». Тебя никто не путал, Глеб, ты сам решил.
— Ну хочешь, я на колени встану?
— Не хочу. Колени мне ничего не вернут.
Ирэна, когда я ей звоню, долго молчит в трубку, а потом выдыхает.
— Солнце моё, он ведь не злодей, — говорит она. — Он тряпка. А тряпкой всегда вытирает пол тот, кто первым возьмёт её в руки. Сегодня это его мать. Завтра это будет кто угодно. Хочешь с этим жить — живи. Только честно себе ответь.
Я отвечаю себе честно. Через четыре месяца мы разводимся. Квартира остаётся мне, потому что она и была моей. Глеб снимает однокомнатную на Липовой горе и по субботам забирает девочек в кино.
Лиза оттаивает быстро, дети вообще отходят быстрее нас. Соня держится с отцом вежливо и прохладно, как с соседом по лестничной площадке. Однажды она спрашивает меня, почему я его не простила.
— Я его простила, Сонь. Я просто не хочу больше отдавать ему свои ключи.
— А разве это не одно и то же?
— Нет, солнышко. Простить — это про него. А ключи — это про меня.
Римма Аркадьевна живёт теперь у Жанны, в бывшей своей двушке. Спит на раскладушке на кухне, потому что в комнатах поселился Жаннин новый жених с овчаркой. Квартиру Жанна всё-таки заложила, долги не закрыла, и коллекторы снова звонят в дверь.
Свекровь обзванивает всю родню и рассказывает, что невестка-аптекарша обобрала её до нитки и сыну жизнь сломала. Родня слушает, вздыхает и вешает трубку. Мне она не звонит. Мой номер у неё, кажется, единственный, которого она боится.
А я вчера вынесла с балкона свои глазури, отмыла кладовку и включила муфельную печь. Первая чашка после перерыва вышла кривой, с толстой ручкой и неровной кромкой. Я пью из неё кофе каждое утро. Вы знаете, вкуснее кофе у меня ещё никогда не было.
