Август на Хвойной улице пах нагретой смородиной и свежими опилками. Вера Кузьминична вынесла на веранду большое блюдо с варёной кукурузой и поставила его в середину стола. Сорок два года она расписывала ёлочные шары на стекольной фабрике, и руки до сих пор ставили предметы ровно, по центру, как на витрине.
— Садитесь уже, остынет, — позвала она. — Олег, оторвись от своей печки, она никуда не убежит.
— Убежит, — отозвался сын, вытирая ладони о фартук. — Я трубу перекладываю, у тебя тяга дурная. Дымит, как самоварная баня.
— Пусть дымит. Я к ней привыкла.
Олег был печником — клал камины и русские печи по всей области, и его кирпичные дымоходы стояли даже в двух сельских храмах. Он сел, взял кукурузу и посолил её так щедро, что соль осыпалась на скатерть.
— Мам, я тебе зимой нормальный очаг сложу. С лежанкой.
— Мне бы крышу сначала, — улыбнулась Вера Кузьминична.
Светлана поднялась по ступенькам с двумя банками мёда в руках. Дочь держала пасеку на сорок ульев, вывозила пчёл на гречиху и липу и знала о семи породах пчёл больше, чем иные люди знают о собственной родне.
— Мам, держи. Этот — с донника, этот — лесной.
— Спасибо, Светочка. Поставь в кладовку.
— А мне? — хмыкнул Олег.
— А тебе я в прошлый раз три банки отдала, ты их куда дел?
— Съел.
— Тогда ешь свои кирпичи.
Все засмеялись. Алла, жена Олега, разливала морс, Кирилл, муж Светланы, крутил ручку старого радиоприёмника, который ловил только одну станцию и ту с хрипом. Вера Кузьминична сидела во главе стола и думала, что вот ради этого и живёт человек — ради длинного дощатого стола, где все свои.
— Хорошо-то как, — сказала она вслух. — Дожила.
— Ты ещё нас всех переживёшь, — отозвался Кирилл.
— Типун тебе.
За забором, на соседнем участке, прошла Римма Аркадьевна — крупная женщина в соломенной шляпе с лентой. Двадцать лет она работала массовиком-затейником на речных теплоходах, и голос у неё остался такой, что слышно было на три участка вперёд.
— Верунь! — крикнула она через сетку. — Семейный сбор?
— Семейный, Римма Аркадьевна! Заходите!
— Да ну, не буду мешать. Любуюсь. Такие дети — это капитал.
— Капитал, — согласилась Вера Кузьминична и почему-то почувствовала укол.
Как в воду глядела.
***
Началось всё с ерунды — с того, где поставить бочку под воду.
— Вот сюда, к южной стене, — сказал Олег, меряя шагами участок. — Тут солнце до вечера.
— Сюда нельзя, — возразила Светлана. — Я тут ульи буду ставить. Мне лёт нужен, чтобы пчела шла на юг.
— Какие ульи? У матери тут яблони.
— Яблони я подрежу.
— Ты мамины яблони подрежешь? Их отец сажал.
— Я помню, кто сажал, — у Светланы дрогнул голос. — И я, между прочим, здесь каждое лето с лопатой, пока ты по чужим домам печи кладёшь.
— Я по чужим домам деньги зарабатываю. И крышу тут я перекрывал, и скважину я бил.
— А рассаду кто возит? А septic… — она осеклась. — А колодец чистил Кирилл, между прочим.
Вера Кузьминична стояла в трёх шагах, с ведром малины, и смотрела, как её дети разворачиваются друг к другу, будто два фронта.
— Дети, — сказала она тихо. — Вы чего?
Её не услышали.
— Давай прямо, — Олег сложил руки на груди. — Ты уже прикинула, что участок твой будет?
— Я ничего не прикидывала.
— Прикинула. У тебя взгляд такой, будто ты тут уже колышки вбила.
— А у тебя взгляд, будто ты меня из калитки выставляешь!
— Светка, восемнадцать соток. Делить их — курам на смех. Один хозяин должен быть.
— Вот именно. Один. И это будешь не ты.
— Дети! — Вера Кузьминична повысила голос. — Я тут стою вообще-то! Живая!
Они повернулись к ней, оба красные, оба злые, и обоим хватило трёх секунд, чтобы снова забыть о её существовании.
— Мам, я не про это, — бросил Олег и тут же к сестре: — У тебя квартира в городе есть, у меня дом недостроенный.
— Он недостроенный потому, что ты третий год цвет крышу выбираешь!
— А ты свои тридцать ульев где держишь? На балконе?
Ведро с малиной опустилось в траву. Вера Кузьминична постояла, посмотрела на их спины и ушла в дом. Внутри было прохладно и тихо, на полке стояли ёлочные шары её работы — она расписывала их для себя, каждый год по одному. Тридцать девять штук. Больше, чем прожили её дети.
Вечером она сказала им за столом, глядя прямо:
— Мне стыдно. Я ещё не умерла, а вы уже делите.
— Мам, никто не делит, — буркнул Олег.
— Делите. Я не глухая и не глупая. И запомните: пока я жива, тут хозяйка я. А после меня — как сами договоритесь, так и будет. Только, похоже, не договоритесь.
— Договоримся, — сказала Светлана, не глядя на брата.
— Ага, — сказал Олег, не глядя на сестру.
Этого хватило ровно на одиннадцать дней.
***
В среду Вера Кузьминична уехала в город — к врачу, давление скакало, и ещё надо было оплатить квитанции. Вернулась в пятницу к обеду, открыла калитку и остановилась.
Южная сторона участка была завалена. Шлакоблок на поддонах, гора песка, мешки цемента под плёнкой, штабель бруса, накрытый рубероидом. Малинник был примят гусеницами погрузчика.
Олег в фартуке размечал фундамент.
— Это что? — спросила она.
— Баня, — ответил сын весело. — Шесть на четыре. С топкой по-белому. Мам, ты всю жизнь мечтала.
— Я мечтала о внуках, а не о бане. Кто тебе разрешил?
— А чего разрешать? Я же тебе делаю. Своими руками, бесплатно.
— Ты не мне делаешь. Ты сестре кукиш показываешь.
Олег опустил глаза, и этого было достаточно.
— Убери, — сказала Вера Кузьминична. — Сегодня же.
— Мам, я материал на заёмные взял. Куда я его уберу?
Светлана приехала в субботу утром. Она обошла стройку кругом, молча, медленно, пересчитывая поддоны. Потом достала телефон.
— Алло, Семёныч? Это Света. Мне поликарбонат, профиль и трубу. Да, на дачу. Завтра к восьми.
— Светка, ты что творишь? — крикнул Олег.
— То же, что и ты. Ставлю теплицу. Двенадцать метров. С северной стороны, чтобы тебя не стеснять.
— Ты назло!
— Я по-хозяйски!
К понедельнику участок превратился в склад. Трубы, дуги, рулоны плёнки, бочки, вёдра, тачка, чужие мужики с рулетками, рёв бензореза с утра. Вера Кузьминична ходила между всем этим и не находила места, где встать.
— Хватит, — сказала она в среду вечером. — Вы меня слышите? Хватит!
— Мам, мы же для тебя, — начала Светлана.
— Для меня?! Я у себя дома пройти не могу! Я грядки не вижу! Вы из моей дачи стройплощадку сделали, чтобы друг перед другом колышки вбить!
— Так пусть она свои трубы увезёт, — потребовал Олег.
— Пусть он свой песок уберёт, — заявила Светлана.
И тогда Вера Кузьминична сделала то, о чём жалела потом очень долго.
— Так! — голос у неё сорвался и стал высоким, чужим. — Если вы сейчас же не прекратите, я эту дачу отпишу Римме Аркадьевне! Соседке! Чужому человеку! И пусть она тут хоть баню, хоть теплицу, хоть карусель ставит! Вам ничего не достанется!
Повисло молчание. Было слышно, как у соседей скрипнула калитка.
— Мам, ты не шути так, — хрипло сказал Олег.
— А я и не шучу.
Дети уехали в тот вечер порознь, на двух машинах, не попрощавшись друг с другом. Вера Кузьминична села на ступеньку веранды и долго сидела.
Через сетку протиснулась Римма Аркадьевна. Шляпа с лентой, тапки, в руках — миска с огурцами.
— Верунь, — сказала она ласково. — Я случайно слыхала. Не специально, ты уж извини.
— Да я на весь посёлок орала.
— Так ты это серьёзно? Насчёт дачи-то? Мне?
Вера Кузьминична махнула рукой.
— Да господь с вами. Это я их припугнуть хотела. Детей своих остановить. Сгоряча.
— А-а-а, — протянула соседка. — Сгоряча.
— Конечно. Кому я свою дачу отдам? Тут муж каждую доску руками приколачивал.
— Ну да, ну да, — закивала Римма Аркадьевна. — Я так и поняла. Огурчики возьми, у меня девать некуда.
Она ушла. И Вера Кузьминична не придала значения тому, как соседка остановилась у калитки, оглянулась и посмотрела на участок долгим, хозяйским взглядом.
***
Загорелось в ночь на четверг.
Вера Кузьминична проснулась от гула. Над соседним участком стоял оранжевый столб, трещало так, будто кто-то ломал сухие доски на сотню рук. Она выбежала в халате, босиком, по росе.
Римма Аркадьевна стояла посреди дороги, в платье и в шляпе, и кричала:
— Горю! Люди добрые, горю!
Приехали пожарные, но дом был старый, бревенчатый, и спасать было уже нечего. К утру от соседской дачи остались печная труба и чёрный квадрат земли.
— Римма Аркадьевна, — Вера Кузьминична держала её за локоть. — Господи, живы — и ладно. Идёмте ко мне, идёмте, я вам постелю.
— Пойду, — всхлипнула соседка. — Куда ж мне теперь.
Три дня она жила на веранде. Вера Кузьминична кормила её, стирала ей, слушала рассказы про теплоходы и капитанов. А на четвёртый день к калитке подошёл участковый, и за ним — Римма Аркадьевна, уже без слёз, с прямой спиной.
— Вот, — сказала она громко. — Вот её дети меня и спалили.
— Что?! — Вера Кузьминична схватилась за столб веранды.
— А что? Все слышали, как ты орала, что мне дачу отпишешь. Весь проезд слышал! А детки твои и решили: нету соседки — нету проблемы. Чтоб мне даром не досталось.
— Да вы что говорите!
— Я правду говорю. И я по-хорошему предлагаю, Вера. По-соседски. Мои дети меня не спалят, у меня их нет. Твои — спалили. Отпиши мне свой участок — и я заявление заберу. Это будет возмещение. По совести.
Приехали Олег и Светлана. Олег был белый.
— Я в ту ночь в Клину был, у заказчика, печь топили, — сказал он. — Двенадцать человек видели.
— А я с ульями на гречихе стояла, — сказала Светлана. — За двести вёрст.
— Ну да, ну да, — кивала Римма Аркадьевна. — Нанять можно кого угодно. Я, Верунь, тебе два дня даю. Потом пойду до конца.
Она развернулась и пошла — победительницей, под шляпой, расправив плечи. Шла так, будто по палубе под оркестр.
Вот тут и начался для Веры Кузьминичны самый тяжёлый месяц в её жизни.
Её вызывали, спрашивали, переспрашивали. На проезде перестали здороваться — одни верили, другие просто не хотели лезть. Давление держалось такое, что она дважды теряла сознание в огороде. Она перестала спать: ложилась, закрывала глаза и видела оранжевый столб над забором.
— Мам, ты ешь хоть что-нибудь, — умоляла Светлана.
— Не лезет.
— Мы её выведем на чистую воду.
— Светочка, это я виновата. Я ляпнула. Я своим языком это накликала.
— Ты детей остановить хотела.
— Остановила, — горько сказала Вера Кузьминична. — Лучше бы вы десять бань построили.
Олег в те дни почти не уезжал с участка. Он разобрал половину завезённого шлакоблока, сложил аккуратно вдоль забора, расчистил малинник. Светлана свезла трубы в угол, укрыла плёнкой. Они работали рядом и не разговаривали друг с другом, но и не грызлись — впервые за всё лето.
А на двадцать второй день к калитке подошёл Матвей Данилович с четвёртого участка. Бывший киномеханик, он тридцать лет крутил плёнку в районном клубе, а на старости лет увлёкся техникой и обвесил свой дом камерами — у него трижды воровали инструмент.
— Вера Кузьминична, — сказал он. — Вы меня простите, я старый дурак. Я на три недели в город к дочери уезжал, только вернулся, только новости узнал. У меня камера на углу сарая стоит. Она у меня на дорогу и на соседский забор смотрит. Там всё пишется на две недели, но я, когда уезжаю, на карту переписываю. На всякий случай.
— И что? — прошептала она.
— А вы сядьте. И детей позовите.
Смотрели вчетвером, на ноутбуке, на той же веранде. Чёрно-белая картинка, время внизу. Ноль часов сорок минут. По дорожке к своему дому идёт женщина в платье и шляпе. В руке — канистра. Она обходит сруб с трёх сторон, поливает нижние венцы, отставляет канистру к бочке. Потом нагибается, чиркает, отшатывается — и всё заливает белым.
Вера Кузьминична смотрела и не могла выдохнуть.
— Господи, — сказала она. — Господи, да за что же.
— За восемнадцать соток, — сказал Олег.
Дальше было быстро. Сгоревший дом был застрахован — и страховку Римма Аркадьевна уже оформляла, бойко, с бумажками. Участковый забрал копию записи. Через неделю бывшая массовица-затейница стояла посреди проезда, уже без шляпы, с серым лицом, и кричала на весь посёлок:
— Это монтаж! Это подделка! Вы все тут сговорились! Шакалы!
— Римма Аркадьевна, — тихо сказала Вера Кузьминична, — я же вас на веранде своей спать укладывала.
— А ты! — соседка развернулась к ней, и глаза у неё были белые от злости. — Ты! Ты мне сама сказала, что отпишешь! Сама! А потом отыграла назад! Ты меня под монастырь подвела своим языком! Я тебя прокляну, слышишь?! Чтоб тебе ни дня покоя на этой земле не было! Чтоб дети твои над твоим гробом вцепились друг другу в глотки! Чтоб вам всем эта дача поперёк горла встала!
— Молчите! — закричала Светлана. — Молчите немедленно!
— Не замолчу! Проклинаю!
— Вон отсюда старуха, — сказал Олег, и голос у него был такой, что соседка попятилась.
Она ушла, оступаясь на обочине. Страховку ей не выплатили ни копейки. Остаток лета она прожила в вагончике на пепелище, и каждый, кто проходил мимо, отворачивался. Она сидела на ящике, в том же платье, и разговаривала сама с собой — громко, по-теплоходному, объявляя несуществующим пассажирам программу вечера.
***
Отходила Вера Кузьминична долго. Сердце шалило до самых холодов.
— Я всё думаю, — сказала она однажды детям. — Как же в человеке столько жадности помещается. Она же свой дом подожгла. Свой! Где у неё фотографии, где одежда, где память. И всё ради чужих соток.
— Мам, не думай, — попросила Светлана.
— Не думать не могу. Зато я теперь знаю, чего боюсь.
— Чего? — спросил Олег.
— Что вы такими станете.
Они замолчали оба. А через неделю Олег привёз миксер и начал заливать фундамент под баню — не назло, а всерьёз, с уровнем и армированием. Светлана помогала ему разгружать блоки, а он в выходные копал ей траншею под теплицу и варил каркас.
К ноябрю баня стояла. Печь Олег сложил такую, что вода грелась за сорок минут, а полок был из липы, гладкий, как стекло. Теплица у Светланы вышла на двенадцать метров, с форточками-автоматами и капельным поливом.
— Мам, иди принимай работу, — позвал сын.
Вера Кузьминична обошла баню, потрогала бревно, заглянула в топку, вышла, постояла в теплице, где уже зеленел подзимний лук.
— Спасибо вам, — сказала она. — Обоим. Вот теперь — спасибо. Теперь это подарок, а не война.
— Мам, прости за лето, — сказала Светлана.
— И ты прости, — сказал Олег.
— Бог простит. А я запомню.
Зиму прожили мирно. Тему про наследство не поднимал никто — ни намёком, ни шуткой. Вера Кузьминична даже начала спать по ночам и к Новому году расписала сороковой шар — красный, с золотой веткой рябины.
А в апреле, на первом общем выезде, Олег поставил машину у калитки и сказал, сияя:
— Мам! Я соседский участок выкупил. У Риммы. Она сама продавала, через контору, дёшево. Там пепелище вывезут, я уже договорился.
Повисла пауза. Светлана медленно поставила сумку на землю.
— Ты… выкупил?
— Выкупил.
— И мне ни слова?
— А что я должен был? Это мои деньги.
— Мы с Кириллом полгода на этот участок смотрели! Мы в банк ходили! Мы ждали, когда она цену скинет!
— Ну так надо было не смотреть, а брать.
— Ты меня опередил. Специально. Ты же знал!
— Да откуда я знал?
— Знал! Ты всегда так — исподтишка!
— Светка, ты себя слышишь? Я землю купил, а не у тебя из кармана вытащил!
— Ты опять застолбил! Теперь у тебя два участка будет, а у меня что?!
— А ты считаешь уже? Считаешь, да?
— Это ты считаешь!
— Молчать! — голос Веры Кузьминичны прорезал проезд, как бензорез.
Они обернулись. Она стояла у калитки, маленькая, прямая, с рябиновой веткой в руке.
— Вы забыли, что тут было? Вы забыли, как я месяц к следователю ходила? Забыли, как женщина свой дом сожгла из-за этой земли и как она нас с вами на всю улицу проклинала?
— Мам… — начал Олег.
— Молчи. Вы сейчас оба зароете топор. Прямо здесь, у этой калитки. И будете приезжать ко мне с миром. С гостинцами, с внуками, с удочками — с чем угодно, только с миром. А если я ещё раз услышу про доли, участки и кто кого опередил — я эту дачу продам, деньги раздам в приют для собак и уеду жить к сестре в Кимры. И буду там спокойно расписывать шары до ста лет. Понятно?
— Понятно, — сказал Олег.
— Понятно, — сказала Светлана.
— Обнимитесь.
Они обнялись — деревянно, через силу, как школьники, которых помирили под линейку. Олег похлопал сестру по спине. Светлана отвернулась первой.
Вера Кузьминична смотрела на них и всё понимала. Топор они зарыли неглубоко — ровно на штык, в рыхлую землю, где любой весенний разлив вымоет рукоять наружу. Угли под золой не гаснут; они ждут ветра.
Но солнце шло к полудню, в теплице поднимался лук, в бане пахло липой, а за забором, на выкупленном пепелище, уже стояли колышки под новый сад.
— Ладно, — сказала она вслух, и голос у неё был лёгкий. — Пойдёмте. Я вас накормлю. Жизнь продолжается.
И она первой пошла по дорожке — хозяйка этой земли, этих яблонь, этих двоих упрямых, и ещё сорока ёлочных шаров, каждый из которых пережил не одну зиму. 🔥🏡🐝🧱🌿
