Ксения прижала горячий фетр к деревянной болванке и повела ладонью по краю. Фетр поддавался, как тесто, — мягко, послушно. За тридцать лет жизни она научилась одному: всё, что сопротивляется, надо просто нагреть.
— Слушай, а правда, что твоего повысили? — Жанна оторвалась от золотой нити и прищурилась. — Мне Вика из галантереи сказала.
— Правда. Теперь он ведёт вечерние торги. Самые дорогие.
— Молоточком стучит и кричит «продано»?
— Примерно, — Ксения улыбнулась. — Только он не кричит. Он говорит так, что зал замолкает. У него голос поставленный.
— Ну, поздравляю, — Жанна воткнула иглу в подушечку. — Только чего ты такая пришибленная тогда?
— Нормальная я.
— Ага. Нормальная. Шляпу третий раз переклеиваешь.
Ксения отвернулась к столу с болванками. Объяснять не хотелось, да и объяснять было нечего: ни синяков, ни крика, ни чужой помады на воротнике. Просто человек, который раньше встречал её в коридоре и брал сумки, теперь проходил мимо и смотрел сквозь неё.
***
Вечером она замесила тесто на сливах — он всегда любил со сливами. В духовке пирог поднимался бугром, края румянились. Ксения вытерла руки и пошла открывать, потому что в дверь коротко постучали костяшками — так стучала только соседка сверху.
— Ой, Ксюшенька, я на минуточку! — Римма Борисовна стояла в плаще и с авоськой. — У меня на площадке праздник по календарю объявился. Слива?
— Слива, Римма Борисовна. Заходите, я вам отрежу.
— Не могу, солнце, бегу в аптеку, там очередь с обеда. Ты мне завтра занеси кусочек, я тебе за это расскажу, как я в театре суфлёром тридцать лет чужие слова подсказывала. Хорошая была профессия. Всем подсказывала, а себе — ни разу.
— Это как?
— А вот так. Бегу, — соседка махнула рукой и застучала каблуками вниз.
Ключ в замке повернулся через сорок минут. Артём вошёл, поставил портфель, снял пальто и оглядел жену от макушки до тапок.
— Ты в этом весь день ходишь?
— Я готовила.
— Ксюш, ну халат-то хоть смени. У тебя же полный шкаф.
— В шкафу платья. В платье тесто месить неудобно.
— Удобно-неудобно… — он прошёл в комнату, ослабляя галстук. — Ты себя в зеркале видела? Волосы как у домовихи.
Она молча собрала волосы в узел и воткнула карандаш — тот, которым размечала выкройки.
За столом он ел медленно, отодвигая вилкой кусочки.
— Соли много.
— Как обычно.
— Раньше было вкусно, а сейчас — ну, картошка и картошка. И пирог твой… тяжёлый какой-то. Тесто сырое.
— Тесто пропеклось. Я проверяла спичкой.
— Спичкой она проверяла, — Артём отложил вилку. — Ксюш, тебе не кажется, что ты… застряла? Пироги, болванки твои деревянные, соседка с авоськой. Мир немножко шире.
Ксения смотрела на его тарелку. Три недели назад он съел такой же пирог почти целиком, стоя у стола, и облизал пальцы, и сказал: моя хозяюшка, руки золотые.
— Мир шире, — согласилась она. — И что?
— И ничего. Кстати, в пятницу я с коллегами в кафе. Отмечаем закрытие каталога.
— Хорошо. Во сколько мне зайти?
Он помолчал ровно столько, чтобы стало понятно всё.
— Там будет узкий круг. Оценщики, наш директор, реставрационный отдел.
— Артём, я спрашиваю прямо: тебе за меня стыдно?
— Ну зачем так грубо…
— Как есть, так и говорю.
— Просто у нас там публика определённая, — он поморщился. — Люди с образованием, разговоры специфические. Ты сядешь и будешь молчать про фетр.
— Я про фетр могу интереснее, чем твой директор про наценку.
— Приходи, если хочешь, — сказал он устало. — Только оденься… ну, ты сама понимаешь.
— Не своё у меня только терпение, — ответила Ксения. — Остальное всё моё. И шляпы, и руки, и фамилия твоя, между прочим, тоже теперь моя.
Он ушёл в комнату, довольный, что разговор закончился.
***
К Римме Борисовне она поднялась в десятом часу, с куском пирога на блюдце. Соседка усадила её в кресло с вытертыми подлокотниками и села напротив, сложив руки на коленях.
— Рассказывай.
— Да нечего рассказывать.
— Ксюша, я тридцать лет сидела в будке и по лицу актёра понимала, забыл он текст или просто дышит. Ты — забыла текст.
— Он меня стесняется, Римма Борисовна, — сказала Ксения. — Я поняла это сегодня окончательн… в общем, поняла. Он идёт в кафе и не хочет, чтобы я была рядом.
— А ты что?
— А я сварила ему компот на утро.
— Дура, — спокойно сказала соседка. — И я была дура. Мой Пётр, когда его назначили заведующим цехом, тоже вдруг обнаружил, что у жены руки грубые и смеётся жена громко.
— И как?
— А я тогда поставила перед ним тарелку и говорю: Петя, ты решай. Или мы люди, или ты начальник. Потому что жена у начальника всё равно я, других не завезли.
— И он?
— Три дня дулся. Потом пришёл, сел вот на этот стул и сказал: прости, меня понесло. Мы ещё двадцать восемь лет прожили. Но, Ксюшенька, тут какая штука… — она пошевелила пальцами. — Поговорить надо вовремя. Пока человек ещё стыдится своих слов. А когда он уже собой любуется — поздно, там уже не разговор нужен, а дверь.
— Дверь — это страшно.
— Страшно, — согласилась Римма Борисовна. — Но терпеть страшнее. Терпение, оно как старый фетр: посидишь на нём подольше — и форму уже не вернёшь.
***
В субботу заглянул Кирилл, младший брат Артёма, — с коробкой конфет и мокрой от бега чёлкой. Он вёл группы на байдарках и всегда выглядел так, будто только что вытащил кого-то из воды.
— Ксения, вы чего такая серая? — спросил он прямо с порога. — Вам плохо?
— Нормально всё, Кирилл. Артём в душе.
— Я не к нему. То есть к нему, но не только, — он сел на табурет и уставился на неё. — Я в прошлую пятницу видел его в кафе на набережной. Он там про вас рассказывал.
— Что?
— Что женился рано и сам себя закопал. Что вы шляпки клеите и дальше рынка не видите.
Ксения аккуратно сняла с сушилки чашку и поставила в шкаф.
— Понятно.
— Мне стыдно за брата, — сказал Кирилл. — Вот честно, стыдно. Он на людях становится другим человеком, а потом дома отходит — и вроде нормальный. Только вы не подумайте, что все мы такие.
— Я не думаю.
— Вы ему скажите. Прямо, как есть.
— Я говорила, — она повернулась. — Знаете, что он ответил? Что я всё усложняю.
Вечером Ксения набрала сестру. Ульяна взяла трубку сразу, на фоне что-то шипело и кто-то визжал от восторга.
— Ксюх! Погоди, я выйду, у меня тут девки сыворотку по всей кухне разлили. Поля! Варя! Тряпку!
— Как сыроварня?
— Живём. Сыр продаётся, девки растут, муж бочки таскает. Ты чего звонишь-то в такое время? Случилось?
— Нет.
— Ксюша.
— Ничего не случилось, Уль. Просто устала.
— По голосу слышу, что не просто. Он тебя обижает?
— Он меня… — Ксения подобрала слово. — Он меня стесняется.
Ульяна помолчала.
— Приезжай ко мне. Прямо сейчас бери и приезжай. У нас воздух, у нас девки, у нас творог такой, что ты про своего забудешь через сутки.
— Уль, я не могу так.
— Ты всё можешь. Ты у нас с детства всё можешь, только всегда с разрешения. Ксюх, вот скажи: ты у него разрешения спрашиваешь дышать?
В понедельник Жанна выслушала пересказ, не отрываясь от пялец, а потом воткнула иглу.
— Знаешь, кто он? Он — человек, который под собой сучок пилит и гордится пилой.
— Жанн…
— Что «Жанн»? Мужчина должен поднимать. Понимаешь? Поднимать. Хвалить при людях, ругать наедине, и то по делу. А этот тебя топит и смотрит, как ты пузыри пускаешь. И ждёт, когда ты сама решишь, что тебе так и надо.
— Он раньше был другой.
— Он раньше был никто. Теперь он аукционист с молоточком, и ему кажется, что он купил весь зал вместе с тобой.
***
Дальше пошло быстрее, чем она думала. Вторник — корпоративный ужин. Четверг — «посидим с оценщиками, там вопрос по коллекции». Суббота — «Ксюш, ну не начинай, это работа».
— Артём, ты вчера пришёл в два.
— И что? Мне тридцать четыре года, я отчитываться должен?
— Предупреждать.
— Предупреждаю: я взрослый мужчина, — он усмехнулся в зеркало, поправляя запонки. — Кстати, с фетром своим завязывай. Смешно уже. Тебе не пятнадцать, чтобы игрушки клеить.
— Это не игрушки. Это моя профессия.
— Профессия. У тебя заказов — три шляпы в месяц.
— Пять. И одна — для спектакля.
— О, театр. Великое дело.
Она посмотрела на него внимательно, будто прикидывала, из какого он материала и сколько такой держит форму.
— Артём, ты сейчас на самой высокой точке. Тебе кажется, что это навсегда.
— Мне не кажется, я знаю.
— Ладно, — сказала Ксения. — Живи с этим знанием.
В ночь со среды на четверг он не вернулся. Телефон был отключён, потом включён, потом — три коротких гудка и сброс. В шесть утра пришло сообщение: «Ночевал у Гены, много выпили. Не устраивай сцену».
Ксения не устраивала. Она вытащила из-под кровати чемодан, тот самый, с которым ездила в свадебное путешествие, и начала складывать вещи. Платья, две пары обуви, документы, коробку с инструментом, деревянные болванки — их она завернула в свитера, как детей.
В девять утра позвонили в дверь. На пороге стояла свекровь — в берете, с сумкой, полной банок.
— Ксения, я вам варенье привезла… — Зоя Фёдоровна запнулась, увидев чемодан в коридоре. — Так.
— Проходите, Зоя Фёдоровна.
Свекровь прошла, поставила сумку и села, не снимая берета.
— Уезжаете?
— Уезжаю.
— Он вас ударил?
— Нет.
— Пьёт?
— Нет.
— Гуляет?
— Не знаю, — честно сказала Ксения. — И, знаете, мне это уже неважно. Он меня перестал считать за человека. Я для него — предмет обстановки, за который неловко перед гостями.
Зоя Фёдоровна долго молчала, разглядывая свои руки — крупные, в мелких шрамиках от давней работы на кондитерской фабрике, где она сорок лет браковала карамель.
— Я его отца тридцать лет терпела, — сказала она наконец. — Он тоже так умел: при людях — острослов, а дома ко мне спиной. Я думала, перемелется. Не перемололось. Я просто состарилась в ожидании.
— Вы меня не отговариваете?
— А смысл? — свекровь посмотрела на неё прямо. — Я вас понимаю. Я вам больше скажу: если бы кто-то мне в тридцать сказал то, что я сейчас говорю вам, я бы, может, и жила по-другому. Только не бросайте вещи впопыхах. Документы на ремонт возьмите.
— Взяла.
— И на кухню чек. Кухню-то вы покупали, с материнских денег.
— Взяла, Зоя Фёдоровна.
— Правильно, — сказала та и поднялась. — Квартира его, бабкина, тут вам ловить нечего, и слава богу, что не будете унижаться. А своё — забирайте до гвоздя. Стыдно не уходить. Стыдно возвращаться за тем, что тебе и так принадлежит.
***
Римма Борисовна вышла провожать на площадку, в халате и тапках.
— Ну что, девочка. Уезжаешь.
— Уезжаю.
— Пирог хоть на дорогу испекла?
— Не до пирога.
— Вот и правильно, — соседка обняла её. — Ты мне пиши. Не пропадай. Знаешь, я ведь тебе тогда недоговорила. Я всю жизнь чужие слова подсказывала, а свои — глотала. А ты, оказывается, умнее. Ты своё сказала.
— Я просто ушла.
— Уход — это тоже реплика, — сказала Римма Борисовна. — Иногда самая громкая в спектакле.
В поезде напротив села женщина лет шестидесяти, в вязаной жилетке, с вязанием в руках. Спицы у неё стучали как метроном.
— Далеко едете?
— К сестре. В Каменку.
— А я в Каменку к внуку. Что у вас случилось-то?
— С чего вы взяли, что случилось?
— Дочка, у вас чемодан перевязан ремнём и глаза сухие. Так уезжают один раз в жизни, — женщина не отрывалась от вязания. — Меня Аида Матвеевна зовут. Я двадцать один год терпела.
— Что терпели?
— Мужа, который всё время был мною недоволен. Сначала фигурой. Потом зарплатой. Потом тем, как я хлеб режу. Он меня при гостях называл «моя недоразумение». И все смеялись, и я смеялась, дура.
— Как вы ушли?
— Некрасиво ушла, — Аида Матвеевна дёрнула нить. — С сумкой и в домашних туфлях, ночью. Мне было сорок три. Я думала — всё, конец жизни, кому я нужна. А знаете, что было потом?
— Что?
— Я пошла учиться на курсы кройки. Потом открыла точку. Потом квартиру купила. И в пятьдесят два вышла замуж за человека, который мне за двенадцать лет ни одного дурного слова не сказал. Ни одного.
— А бывший?
— А бывший спился и звонил мне жаловаться. Я его выслушивала, между прочим. Мне уже было не больно.
В доме у Ульяны творился нормальный человеческий бардак: девчонки с мокрыми косами, запеканка на столе, муж сестры в сенях с бочонком.
— Тётя Ксюша!!! — Поля и Варя облепили её с двух сторон, повисли на руках. — Ты насовсем?!
— Пока погостить.
— Насовсем! — заявила Ульяна из дверей, вытирая руки полотенцем. — У нас комната наверху пустая. И не спорь, я старшая.
Через неделю Ксения нашла работу — в маленькой мастерской «Гнездо», где делали фетровые шляпы, театральный реквизит и головные уборы для фотостудий. Хозяйка, Регина Львовна, посмотрела на её болванки, потрогала пальцами край поля и сказала:
— Работаете завтра с девяти. Зарплата маленькая, процент нормальный, руки у вас лучше моих. И не смотрите на меня так, я не благотворительностью занимаюсь.
***
На четвёртый день Ксению повело прямо у стола. Стало жарко, потом холодно, потом пол наклонился. Она успела ухватиться за край верстака.
В больнице молодая врач с длинными серьгами сначала ругалась, потом села и сказала:
— Никакого истощения и переутомления. Вернее, и это тоже, но главное другое. Вы беременны. Шесть недель.
— Сколько?
— Шесть. Вы что, не знали?
— Я думала, это от нервов.
— От нервов такого не бывает, — врач усмехнулась. — Поздравляю. Отдыхайте, пейте больше, встаньте на учёт.
Ксения лежала и смотрела в потолок. Долго. Санитарка два раза заходила и уходила.
Вечером приехала Ульяна, села на край кровати и взяла её за руку.
— Ну?
— Шесть недель.
— Я поняла. Что делать думаешь?
— Не знаю.
— Ксюх, — Ульяна сжала пальцы. — Ты только не решай сгоряча. Он ведь отец. Ты ему скажешь?
— Скажу. Когда сочту нужным.
— А вернёшься?
Ответ пришёл не сразу. Ксения повернула голову и посмотрела на сестру спокойно.
— Нет. К нему я не вернусь. Ребёнка воспитаю сама.
— Одна?
— Не одна. С тобой, с девчонками, с Региной Львовной, с руками своими. А с ним — одна. Понимаешь разницу? Я с ним в одной квартире была одинокая до звона.
— А деньги?
— Алименты по закону. Я не гордая. Он отец, пусть платит. Но жить я буду по-своему.
Ночью, на балконе, её накрыло. Она стояла, обхватив себя руками, и считала: срок, деньги, комната, работа, роды, ясли, зима. Считала и сбивалась.
— Страшно? — Ульяна встала рядом.
— Очень.
— Это нормально.
— Уль, а если я не потяну?
— Потянешь. Ты фетр тянешь, а он упрямее любого мужика.
Ксения усмехнулась. Страх никуда не делся, но внутри что-то встало на своё место, как встаёт болванка в готовую тулью. Это было уже не отчаяние. Это было решение.
Утром она пошла на работу. На столе стояла кружка — новая, тёмно-синяя, с белой надписью сбоку: «СВОЯ». Рядом лежала записка от Тихона, мастера по каркасам: «Регина Львовна сказала, вам нужна своя кружка. У нас все со своими».
Ксения провела пальцем по буквам. Двенадцать лет её называли «моя хозяюшка», «моя тихая», «моя домашняя». И ни разу — своей.
Артёму она позвонила через месяц и сказала всё ровно: срок, решение, развод, алименты, никаких претензий на бабушкину квартиру, но кухня и ремонт — по документов.
— Ты с ума сошла? — он говорил громко, как в зале торгов. — Ты беременная уехала в деревню к сестре?! Немедленно возвращайся.
— Нет.
— Ксюша, я тебя кормил!
— Артём, я работала все двенадцать лет. Это называется семейный бюджет, а не благотворительность. И «кормил» — это не аргумент, это чек, который ты сам себе выписал.
— Я приеду и заберу тебя!
— Приедешь — поговорим через адвоката.
Он приехал. Стоял у калитки, в дорогом пальто, и у него дрожал голос. Обещал, называл хозяюшкой, говорил про ремонт детской.
— Артём, — сказала она через калитку. — Ты помнишь, как сказал: приходи, только оденься.
— Ксюш, ну сколько можно…
— Я тогда оделась. В пальто. И вышла.
Дальше у него всё пошло вниз, и пошло само. Сначала скандал на торгах — он спутал лоты и нахамил клиенту в зале. Потом его перевели из ведущих в помощники, потом сократили. Молоточек ушёл другому человеку, помоложе. Зоя Фёдоровна как-то позвонила Ксении и сказала:
— Он теперь всем рассказывает, что его подставили. И что жена ушла в самый трудный момент.
— Пусть фантазирует.
— Я ему сказала: сынок, тебя никто не подставлял. Ты сам себя обесценил, а на аукционе такое видно сразу. Он со мной две недели не разговаривал.
Сын родился в мае, крупный и горластый. Назвали Тимофеем. В год он уже стаскивал с полки деревянные болванки и катал их по полу, а Ксения к тому времени вела в «Гнезде» своё направление и подписала первый договор с театром.
Римма Борисовна прислала открытку с кривоватыми буквами: «Ксюшенька, я всю жизнь подсказывала чужие реплики. Твою — запомнила. Живи громко».
А Артём иногда звонил. Поздно вечером, когда ему было тяжело. Он говорил, что всё потерял, что комната пустая, что мать смотрит осуждающе, что жизнь свернула не туда.
— Ксюш, а ведь у нас было хорошо, — сказал он однажды. — Помнишь, ты пироги со сливами пекла?
— Помню, — ответила она. — Ты тогда сказал, что тесто сырое.
Он молчал в трубку долго.
— Я был идиотом.
— Ты был на высоте, — сказала Ксения. — Просто высота оказалась не твоя. Спокойной ночи, Артём. Алименты пришли, спасибо.
Она положила трубку, прислушалась — в соседней комнате сопел сын, — и налила себе воды в тёмно-синюю кружку с белой надписью сбоку.
