Жесткая обивка старого дивана кололась даже сквозь джинсовую ткань, словно сотни мелких иголок пытались выгнать меня с этого праздника жизни. Я сидела на самом краю, стараясь занимать как можно меньше места, чтобы случайно не задеть локтем массивную хрустальную вазу, которую тетя Люба выставила на стол как трофей.
— Олька, ну ты посмотри на себя! — Тетя Люба, грузная, в блестящем платье из колючего люрекса, напоминающем обертку от дешевой конфеты, ткнула в мою сторону вилкой с насаженным маринованным грибом. — Свитер-то, поди, еще со школы носишь? Катышки размером с кулак, трогать страшно. Всё копейки считаешь?
За столом грохнул смех. Липкий, тяжелый, он, казалось, оседал на коже грязной пленкой, которую хотелось немедленно смыть. Дядя Витя, раскрасневшийся, с расстегнутым воротом рубашки, подливал себе коньяк, едва удерживая тяжелую бутылку потными пальцами.
— Ничего, Любаня, — гоготал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Пусть поест нормально хоть раз. Мы-то теперь люди состоятельные! Вчера сделку закрыли. Какой-то столичный простак купил наше ателье не глядя, за наличку! Мы ему такую рухлядь сбыли, а он даже не торговался!
Я молча жевала салат. Майонез казался жирным, тяжелым, он обволакивал язык неприятной маслянистой пленкой. Пальцы сжимали холодную ножку фужера так сильно, что на стекле оставались влажные отпечатки. Но лицо я держала. Эмоции — это роскошь, которую я пока не могу себе позволить. Я — скала, о которую разбиваются их грязные волны.
«Столичный простак». Мое доверенное лицо, скромный риелтор, сыграл свою роль безупречно. Они даже не заподозрили, что деньги, переданные в пухлом конверте, были заработаны мной. Не на паперти, как любила шутить родня, а на бессонных ночах за монитором, на скачках курсов, в том цифровом мире, о котором они знали только из пугающих новостей по телевизору.
— А вы, значит, на покой теперь? — тихо спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от напряжения.
— Щас! Размечталась! — фыркнула тетка, и крошки пирога полетели на скатерть. — Мы в договоре прописали, что остаемся управляющими на полгода с сохранением оклада. Будем сидеть, чаи гонять, а новый хозяин пусть мучается! Пусть сам разгребает долги за аренду и гнилые перекрытия!
Это был единственный пункт, который мне пришлось оставить, чтобы не сорвать сделку. Они держались за свои кресла, как клещи. Что ж, я была готова к этому. Иногда нужно позволить врагу думать, что он победил, чтобы захлопнуть ловушку.
Дядя Витя хлопнул ладонью по столу. Столешница дрогнула, жалобно звякнули тарелки.
— Мы его, Олька, раздели и разули! — Он подмигнул мне мутным глазом. — Вот учись, пока дядя жив. А ты так и будешь всю жизнь в своих обносках ходить. Нищая, она и есть нищая. Порода такая.
Я опустила глаза на свои руки. Кожа была сухой, обветренной — я специально не пользовалась кремом перед визитом к ним, чтобы соответствовать их ожиданиям. Шершавая поверхность стола царапала локти. Внутри, в районе солнечного сплетения, стягивался тугой, горячий узел. Но я не дала ему развязаться. Рано.
— Спасибо за ужин, тетя Люба, — сказала я, вставая. Ноги затекли от неудобной позы. — Мне пора.
— Иди-иди, — махнула она рукой, даже не глядя на меня. — Может, хоть на автобус наскребешь, а то пешком топать придется.
Я вышла в прихожую. Там пахло старой обувью и нафталином. Одеваясь, я слышала, как за стеной продолжается праздник. Они пили за свою хитрость, за то, как ловко обвели вокруг пальца глупого покупателя. Они не знали, что завтра их ждет похмелье. И оно будет не от коньяка.
Понедельник встретил меня серым небом и мелкой, пронизывающей моросью. В девять утра я уже стояла у дверей цеха «Золотая нить». Вывеска покосилась, одна буква отвалилась и висела на ржавом гвозде, противно скрипя на ветру. Тяжелая железная дверь была ледяной и шершавой, краска на ручке облупилась, оставляя на ладони рыжие следы ржавчины.
Внутри пахло пылью, машинным маслом и застарелым табаком. Этот запах мгновенно въедался в одежду, в волосы, оседал горечью на губах. Я поморщилась, проведя пальцем по стене — палец стал черным.
В цеху царила тягучая лень. Любовь Ивановна, в том же бархатном халате, что и вчера (казалось, она в нем спала), сидела за главным раскройным столом, положив локти прямо на рулоны ткани. Дядя Витя, ссутулившись, щелкал мышкой старого, гудящего как трактор компьютера — раскладывал пасьянс. Карты на экране двигались с заторможенной грацией.
Швеи, две уставшие женщины в застиранных фартуках, курили прямо у открытого окна, впуская в помещение сырость и холод.
— Слышь, Вить, — лениво протянула тетка, поглаживая ладонью полированную поверхность стола. Этот стол был единственным чистым пятном в этом царстве грязи. — А этот новый владелец обещался сегодня быть. Представиться коллективу.
— Да плевать, — махнул рукой Витя, не отрываясь от монитора. — Приедет какой-нибудь интеллигент в очках, мы его быстро под каблук загоним. Скажем, что без нас тут всё рухнет. У нас опыт, Любаня, опыт! А он — просто кошелек на ножках.
Я стояла в тени дверного проема, чувствуя, как ткань моего нового костюма — дорогая, плотная шерсть с шелком — приятно касается тела. Это была моя броня. Гладкая, безупречная, непробиваемая. Я сжала ручку кожаной папки. Кожа была мягкой, теплой, живой. Контраст с мертвой, холодной атмосферой цеха был разительным.
Я сделала шаг вперед. Каблуки гулко, как выстрелы, цокнули по бетонному полу.
Любовь Ивановна обернулась. Её взгляд скользнул по мне, сначала равнодушно, потом с недоумением, и наконец застыл, расширившись от узнавания.
— Олька? — Она поперхнулась кофе. — Ты чего приперлась? У нас тут не благотворительная столовая, объедков нет. Иди отсюда, сейчас руководство приедет. Не позорь нас перед людьми!
Дядя Витя даже не повернул головы, продолжая щелкать мышкой.
— Вали, Олька, — буркнул он. — Сказано тебе, заняты мы. Производственные вопросы решаем.
Я подошла к раскройному столу. Поверхность была завалена крошками печенья и какими-то засаленными бумажками. Я провела пальцем по краю стола, собирая пыль в серый комок.
— Производственные вопросы? — переспросила я. Голос звучал ровно, сухо, в нем не было ни капли вчерашней робости. — Пасьянс «Косынка» — это теперь часть технологического процесса?
— Ты как разговариваешь?! — взвизгнула тетка, пытаясь встать, но запуталась в полах халата и тяжело плюхнулась обратно. — А ну брысь отсюда! Побирушка! Я сейчас охрану вызову!
— Охрану? — Я усмехнулась. — Того спящего сторожа на проходной, от которого разит перегаром за версту?
В этот момент дверь снова открылась. В цех вбежала бухгалтерша, Наталья Петровна, женщина суетливая и вечно испуганная. Увидев меня, она замерла, потом расплылась в заискивающей улыбке и часто закивала.
— Ольга Николаевна! Доброе утро! Извините, я задержалась, распечатывала акты… Документы о вступлении в права собственности готовы, как вы просили. Все печати на месте.
У дяди Вити выпала мышка из рук. Она повисла на проводе, раскачиваясь, как маятник, отсчитывающий последние секунды их спокойной жизни.
— Какая… Ольга Николаевна? — просипел он, медленно поворачиваясь на скрипучем стуле.
Я молча положила папку на стол, прямо поверх крошек. Громко, с тяжелым, влажным шлепком.
— Я, дядя Витя, — улыбнулась я одними губами. — Тот самый «простак», который купил вашу рухлядь. Поздравляю, вы теперь работаете на «нищую племянницу».
В цеху повисла тяжелая, ватная тишина. Было слышно лишь, как гудит старая лампа дневного света. Тетка Люба позеленела. Цвет её лица слился с оттенком завядшего фикуса в углу. Она хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на шершавый песок.
— Это… шутка? — прошептала она. — Розыгрыш? Олька, ты где деньги взяла? Ты же… ты же у нас хлеб выпрашивала!
— Я не выпрашивала, Любовь Ивановна. Я терпела ваши унижения, потому что семья для меня что-то значила, — холодно поправила я. — А деньги… Скажем так, я умею не только свитера до дыр занашивать.
Я подошла к окну и с силой захлопнула его. Поток сырого воздуха прекратился.
— Всем сотрудникам собраться в главном зале. Срочно. Пятиминутка.
— Ты что творишь?! — Тетка наконец обрела дар речи. Она вскочила, ударив кулаком по столу, и её лицо пошло красными пятнами. — Сдурела? Ты не имеешь права нами командовать! Мы тебе… мы тебе нос вытирали, когда ты сопливая была! Мы родственники!
— В бизнесе нет родственников, Любовь Ивановна, — отрезала я, глядя ей прямо в переносицу. — Есть наемные работники. И есть учредитель. Сейчас я вижу перед собой двух неэффективных менеджеров, которые довели производство до разрухи.
Я прошла к компьютеру дяди Вити, нажала пару клавиш, закрывая пасьянс. Экран моргнул и показал рабочий стол, заваленный ярлыками игр.
— Я изучила отчетность за выходные. Вы, Виктор, три часа в день тратите на игры. Штраф. А вы, Любовь Ивановна…
— Я повернулась к ней и взяла в руки край бархатной ткани, лежавшей на соседнем столе. Ткань была приятной на ощупь, но пропитанной запахом затхлости.
— Вы выносите ткани домой. Три рулона итальянского шелка, списанные как «брак». Я видела их у вас в прихожей вчера, они стояли за вешалкой. Вычет из зарплаты.
— Это грабеж! — завопила тетка, сжимая кулаки так, что кольца врезались в пухлые пальцы. — Мы свои! Мы кровь родная! Ты не можешь так с нами! Мы уволимся! Прямо сейчас!
— Мы уйдем! — поддержал её дядя Витя, поднимаясь и опрокидывая стул. — И всех за собой уведем! Посмотрим, как ты тут одна завоешь!
— Пожалуйста, — спокойно кивнула я, даже не моргнув. — Только по договору, который вы вчера подписали не читая, так торопились получить наличные… Пункт 7.4. За досрочное расторжение контракта с вашей стороны в период антикризисного управления — неустойка. В размере трех месячных окладов. С каждого.
Я видела, как эта информация доходит до них. Как она пробивается сквозь гнев, сквозь спесь, сквозь уверенность в своей безнаказанности. Дядя Витя осел обратно, чуть не мимо стула. Тетка схватилась за сердце, картинно закатывая глаза.
— У вас нет таких денег, — продолжила я, добивая их фактами, как гвоздями. — Вы уже потратили аванс на долги и на тот банкет. Так что… садитесь работать. И, Любовь Ивановна, сделайте мне кофе. Без сахара. И в чистую чашку. Я проверю пальцем, скрипит ли она от чистоты.
Следующие месяцы превратились в вязкую, изматывающую войну. Воздух в цеху стал плотным от ненависти.
Тетя Люба и дядя Витя саботировали всё, до чего могли дотянуться. Они «случайно» теряли накладные, путали лекала, шептались со швеями по углам, рассказывая, что я самодурка и скоро пущу всех по миру.
Я чувствовала это сопротивление кожей. Каждая дверная ручка казалась липкой от их злобы. Каждый документ, который мне приносили на подпись, словно был пропитан ядом. Я стирала пальцы, перебирая архивы, восстанавливая учет, который они вели на клочках бумаги.
Но я держалась. Я была камнем. Я уволила бухгалтера Наталью Петровну за двойную отчетность. Я наняла новых людей — молодых, злых, голодных до работы. Я заставила вымыть цех так, что он перестал пахнуть табаком и начал пахнуть хлоркой и свежей краской. Этот резкий, химический запах был для меня ароматом очищения.
Родственники скрипели зубами, но работали. Неустойка держала их крепче цепей. Каждый день я видела, как тетка с отвращением наливает мне кофе, как дядя Витя с ненавистью смотрит мне в спину. Но они боялись потерять остатки денег.
— Ты жестокая, Олька, — шипела тетка, когда я заставляла её перепарывать кривые швы на партии брюк. — Бог тебя накажет. Нельзя так с семьей. У тебя сердца нет, один калькулятор.
— Семья — это те, кто подставит плечо, а не подножку, — отвечала я, не поднимая головы от отчетов. Бумага была сухой и шероховатой под пальцами. Цифры выстраивались в стройные колонны. Бизнес начинал дышать.
Я купила новое оборудование. Гладкий, прохладный пластик новых швейных машин был приятен на ощупь. Я нашла новых поставщиков с качественными тканями, к которым хотелось прикасаться. Я спала по четыре часа в сутки прямо в кабинете, на жестком кожаном диванчике, но я чувствовала странное удовлетворение.
Дядя Витя и тетя Люба ушли ровно через полгода, день в день. Они швырнули мне заявления на стол, даже не попрощавшись. Забрали свои кружки, свои стоптанные тапочки и исчезли.
Я осталась одна в огромном, гудящем машинами цеху. Я провела рукой по металлическому корпусу оверлока.
Он вибрировал, живой и теплый от работы. Это была победа. Но почему-то радости не было. Была только усталость и ощущение, что я отмыла руки от чего-то очень грязного, но запах всё равно остался.
Эпилог
Оля потеряла бизнес.
Это случилось не сразу. Сначала был кризис, когда цены на фурнитуру взлетели втрое. Потом — затяжное падение спроса, когда никому не нужны были качественные платья, все перешли на дешевый трикотаж. Потом — пара неудачных вложений, когда я доверилась партнерам, оказавшимся акулами покрупнее меня.
Я боролась до последнего. Я продала квартиру, машину. Я снова переехала в съемную «однушку» на окраине. Но «Золотую нить» спасти не удалось. Оборудование ушло за долги. Помещение забрал банк.
Я снова осталась с нулем.
Очередное семейное застолье. Юбилей какого-то дальнего племянника. Я не хотела идти, но мама настояла. «Надо, Оленька, надо поддерживать связи, ты же одна осталась».
Любовь Ивановна и Виктор сидели во главе стола. Они успели вовремя уволиться, сохранили свои сбережения, удачно вложили их в строительство дачи в престижном поселке и теперь чувствовали себя победителями жизни. Они сидели довольные, лоснящиеся, как сытые коты, объевшиеся сметаны.
Я сидела на том же месте, что и пять лет назад. На мне были простые брюки и черная водолазка. Ткань мягкая, натуральная, но совсем не дорогая.
— Ну что, бизнес-леди? — ехидно улыбалась тетка, накладывая себе икру большой ложкой. Икринки лопались с едва слышным звуком. — Доигралась в начальницу? Всё профукала! А мы говорили — не твое это. Не по Сеньке шапка.
— Да уж, — поддакнул дядя Витя, разламывая куриную ножку. Жир тек по его пальцам, капая на тарелку. — Мы с матерью вовремя соскочили. Чуйка у нас! А ты… Эх, Олька. Твое место — полы мыть. Теперь ты снова никто, голодранка. Как была, так и осталась.
Вся родня за столом захихикала. Этот смех… Он снова был липким, грязным. Он пытался приклеиться ко мне, унизить.
Я сидела спокойно. Крутила в руках граненый стакан с водой. Стекло было холодным, грани врезались в ладонь, помогая сосредоточиться. Я не плакала. Я не краснела. Внутри меня была тишина. Плотная, тяжелая, как бетонная плита.
Я подняла глаза на торжествующую тетку. Взгляд у меня был прямой и спокойный. Тетка на секунду замерла с ложкой у рта.
— Смейтесь, Любовь Ивановна, — сказала я тихо. Мой голос перекрыл звон вилок. — Я потеряла деньги. Да, я потеряла всё материальное. Но я не потеряла опыт.
Я положила руки на стол. Ладонями вниз.
— Я построила этот бизнес с нуля один раз. Я знаю все схемы, все ошибки. Я знаю, как пахнет успех и какова на ощупь неудача. И знаете что? Неудача — это просто шершавая ступенька наверх.
Я достала из кармана телефон. Экран засветился, показывая входящее сообщение.
— Вообще-то, я уже начала новый проект, — продолжила я, глядя прямо в глаза дяде Вите. — И он будет в десять раз масштабнее прошлого. Это крупный логистический хаб. Склады, терминалы. Настоящее дело.
За столом стало тихо.
— Только в этот раз, дорогие родственники, я вас не позову. Но мы с вами скоро увидимся.
— Это где же? — фыркнула тетка. — На бирже труда?
— Нет, — я улыбнулась, и от этой улыбки дядя Витя перестал жевать. — Генеральный план застройки утвержден сегодня утром. Хаб будет располагаться в районе «Зеленой рощи».
Как раз там, где стоит ваша новая, только что достроенная дача. Под снос пойдет вся первая линия, Любовь Ивановна. Компенсация будет по кадастровой стоимости, а она там… копеечная.
Я встала, накинула пальто и направилась к выходу, чувствуя спиной их остекленевшие взгляды. Телефон в кармане вибрировал, принимая поздравления с утверждением проекта, но я знала, что настоящая игра только начинается.
