— Ситуация тяжёлая: квартиру твою продадим, переедем к моим, — муж нахмурился. — Без капризов!
Но до этой фразы было ещё две недели жизни, в которой всё казалось нормальным.
Вероника вошла в новый отдел утром понедельника и остановилась на пороге, как человек, который открыл дверь не в ту комнату. Столов было много, людей — ещё больше. Все головы повернулись к ней разом, будто по команде.
К ней подошла пожилая женщина с короткой седой стрижкой и очками на цепочке. Она взяла Веронику под локоть уверенно, по-хозяйски, и повела вглубь помещения. Так ведут ребёнка через дорогу — быстро и без обсуждений.
— Меня Нина Павловна зовут. Садись сюда, к окну, тут теплее, — сказала она. — И не бойся никого, они тут все ручные
— Спасибо. Я думала, меня сейчас съедят прямо у входа, без соли, — выдохнула Вероника.
— Съедят? Здесь? Тут максимум зевнут в твою сторону. Хищники у нас все на диете.
Вероника рассмеялась и села. Стул оказался удобным, монитор — чистым, а Нина Павловна принесла ей стопку бумаг и объяснила, что к чему, дважды и медленно. К обеду стало легче, к вечеру — почти хорошо.
Дома она всё равно вывалила на мужа всё, что накопилось.
— Артём, ты не представляешь. Столов двадцать, людей сорок, и все смотрят так, будто я у них обед из холодильника вынесла.
— Классика. Ты у меня овечка, забредшая в волчью стаю, — Артём улыбнулся и стянул с себя рабочую куртку. — Через неделю сама будешь вожаком, я тебя знаю.
— Овечка. Спасибо, дорогой, очень поддерживающе. Мне теперь блеять на планёрках?
— Блей уверенно. Уверенное блеяние волки уважают
У Артёма всё складывалось ровно. Объект шёл по графику, деньги приходили вовремя, настроение держалось. Он даже насвистывал, когда переодевался.
Телефон зазвонил, он глянул на экран и заторопился.
— Мать звонит. Сбегаю к ней на часок, она что-то с давлением мутит.
— Беги. Только курткой не размахивай, на улице холодно.
Он ушёл. Вероника осталась одна, и почти сразу позвонила Алиса.
— Ну рассказывай! Как новое место? Тебя там не обижают? — затараторила подруга.
— Обижают. Взглядами. Сначала женщины — Лариса, Тоня, ещё две, имён не запомнила. Косились так, что я себе шею растёрла.
— И?
— И всем им хорошо за сорок. То есть это не конкуренция, это экспертиза. Меня оценивали как товар на рынке: свежая ли, не подпорченная.
— А мужчины? — Алиса уже смеялась.
— А мужчины поднимали головы, как суслики в степи. Один даже стул развернул. Другой поправил воротник и втянул живот, я слышала звук.
— Всё, я увольняюсь и иду к тебе в отдел. Мне срочно нужен коллектив, где втягивают живот 😄
— Приходи. Тут есть Нина Павловна, она тебя усыновит за пятнадцать минут.
Они хохотали минут двадцать. Вечер был лёгкий, глупый и тёплый.
Артём вернулся другим. Он снял ботинки, прошёл в комнату и сел на край дивана, глядя перед собой. Молчал долго, тяжело, как человек, который считает что-то в уме и всё время сбивается.
— Так. Или ты говоришь, или я начинаю строить версии, — сказала Вероника. — А версии у меня богатые, я в детстве много читала.
— Ника, не сейчас.
— Именно сейчас. Ты сидишь как памятник самому себе. Что случилось?
Он потёр ладони друг о друга.
— У родителей Светы дом в посёлке сгорел. Ночью. Все живы, но всё — дотла.
— Господи. Люди целы? Точно целы?
— Целы. Соседи вытащили. Они теперь переезжают к Свете с Кириллом, в однушку. А Кирилл с женой и двумя детьми — к моим.
Вероника опустилась в кресло. Она представила себе двушку, где живёт отец Артёма после инсульта, где всё расставлено под его передвижения, и где теперь будет шесть человек.
— Это страшно. Дом — это же вся жизнь, все фотографии, всё. Им помочь надо вещами, я соберу.
— Вещи — ерунда, — резко сказал Артём. — Ты главного не поняла. Квартира Кирилла давно в залоге. Он под неё кредиты набрал.
— Подожди. Кирилл работал. Света тоже без дела не сидела. Зачем закладывать единственное жильё?
— На детей. Кружки, лечение, поездки. Хотел, чтобы у них всё было.
— Чтобы у детей всё было, обычно хватает крыши над головой. А не крыши, заложенной в банк, — сказала Вероника. — Это не забота, это игра в казённое благополучие.
Неделя прошла тихо. А потом Артём пришёл и объявил, не снимая рабочей куртки:
— Кирилл просрочил платёж. Ему выкатили пени и штраф. Мать не спит вторые сутки, у неё в квартире бедлам, дети орут, отец нервничает.
— Мне жаль. Правда жаль. Твоему отцу сейчас тяжелее всех.
— И всё? — он посмотрел на неё в упор.
— А что ещё? Я не банк, Артём. Я даже не отделение банка.
Он ждал. Стоял и ждал, как будто она должна была что-то произнести — какие-то заранее написанные слова, которые он уже слышал в своей голове. Вероника пожала плечами.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? — голос у него дёрнулся. — Если Кирилл потеряет квартиру, родители Светы окажутся на улице! Люди без дома, ты слышишь?
— Слышу. И это беда. Но беда у них случилась не потому, что я где-то недоработала.
— То есть тебе всё равно на мою семью?
— Мне не всё равно. Я предлагала вещи, продукты, помощь с детьми. Но ты почему-то смотришь на меня так, будто у меня в кармане лежит недвижимость, которая просто скучает.
— Ника, ты бесчувственная какая-то стала.
— Я не бесчувственная. Я считать умею. Это редкое качество, знаю, оно многих раздражает 🙂
Он ушёл в комнату и хлопнул дверью. Не сильно, но обозначил.
Прошло ещё три дня. Артём вернулся вечером, встал посреди прихожей и произнёс ту самую фразу — ровно, как заученный текст.
— Ситуация тяжёлая: квартиру твою продадим, переедем к моим, — муж нахмурился. — Без капризов!
Вероника медленно поставила сумку на тумбу.
— Повтори, пожалуйста. Я хочу услышать это второй раз, чтобы потом не думать, что мне послышалось.
— Ты слышала. Кирилл снимет жильё для своих. Деньги с твоей квартиры пойдут на закрытие его долга и на материалы для дома родителей Светы. Они потом отдадут.
— Отдадут. Когда? После восстановления дома, урожая яблок и второго пришествия?
— Не смешно.
— Мне тоже. Нет.
— Что «нет»?
— Нет — это полное предложение, Артём. Оно не требует дополнений.
Он выхватил телефон, набрал номер и сунул ей трубку.
— На. Мать хочет с тобой поговорить. Послушай хотя бы её!
Вероника взяла телефон, поднесла к уху, и, не дожидаясь ни одного слова, сказала:
— Добрый вечер. Квартиру я не продаю. Всего доброго.
И нажала отбой.
— Ты… ты даже не выслушала её! — Артём почти сорвался на крик. — Она пожилой человек!
— Пожилой человек не становится от возраста собственником моего жилья. Возраст — не доверенность.
— Ты чудовище.
— Я женщина, которая не отдаёт своё под аплодисменты. Это разные диагнозы.
Утром Артём проснулся поздно и вышел в комнату. Посреди пола стояли картонные коробки — штук десять, аккуратные, подписанные маркером. Он выдохнул с облегчением, даже улыбнулся.
Он тут же ушёл в другую комнату и набрал брата.
— Кирюх, всё, выдыхай. Ника согласилась, коробки уже пакует. Продаём, закроем твой долг, вытащим тебя.
— Артём, ты серьёзно? — голос брата дрожал. — Я тебе по гроб жизни… Ты не представляешь, что ты сейчас сделал!
— Свои люди. Всё будет нормально.
Через полчаса телефон Вероники зазвонил. Кирилл говорил быстро, сбивчиво, благодарил, обещал вернуть до копейки.
— Не за что, — спокойно ответила она. — Я отдам. Мне уже не жалко.
— Ника, ты просто… ты нас спасаешь!
— Я отдам, — повторила она. — И на этом закончим.
Она не уточнила, что именно собирается отдать. Кирилл этого не заметил.
Следом позвонила Тамара Игоревна. Голос у неё был мягкий, медовый, растянутый.
— Вероничка, доченька, я всегда знала, что ты у нас с сердцем. Я Артёму говорила: она умница, она войдёт в положение. Семья же познаётся в такие минуты, а не когда всё гладко…
Вероника слушала долго. Минуты три, не перебивая, пока поток благодарностей не пошёл по второму кругу.
— Тамара Игоревна, — сказала она наконец. — Вы сейчас думаете про деньги?
— Ну как же, конечно, речь ведь о…
— Так вот, я не деньги даю. Я возвращаю вам вашего сына.
На том конце стало тихо.
Вероника положила телефон, зашла в комнату и раскрыла шкаф. Она сняла с полки стопку рубашек Артёма и опустила в коробку. Потом свитера. Потом его книги — по одной, ровными рядами.
Артём выскочил из коридора, выдернул телефон из её руки и отключил.
— Что за цирк? Что ты делаешь?
— Собираю. Ты же хотел переезд. Я организую переезд. Только не мой.
— Ты… ты серьёзно?
— Абсолютно. Квартиру я не продаю. А мужчина, который позарился на мою недвижимость, — это уже не муж, это заинтересованное лицо.
— Я спасаю свою семью! — заорал он.
— Нет. Ты спасаешь чужую. Моя семья — это ты и я. Всё остальное — родственники, и это другое слово, специально придуманное, чтобы не путаться.
— Кирилл мой брат!
— Кирилл взрослый человек, который заложил единственное жильё и просрочил платёж. Я не буду вытаскивать его глупость своей крышей. И родителей Светы тоже не буду — им сочувствую, но у меня нет обязанностей перед ними.
— Как ты можешь так говорить!
— Легко. У твоих родителей тоже двушка. Пусть продадут её и спасут сына. Но нет же, они свой зад не подняли, а вот невесткой пожертвовать — самое милое дело.
Артём стоял, открывая рот. Он всем уже сказал. Брату, матери, даже Свете. Он всем сказал, что жена согласилась и пакует вещи. И вещи действительно паковались — его.
Через час раздался звонок в дверь. Тамара Игоревна вошла быстро, лицо у неё было тёмное, губы сжаты в нитку. Она уже всё поняла — по интонации в трубке, по гудкам, по тишине.
— Значит, так, да? — начала она с порога. — Значит, тебе твои квадратные метры дороже живых людей? Ты хоть представляешь…
— Молчите, — Вероника сказала это негромко, но так, что женщина запнулась. — Ни слова про мою квартиру. Ни одного. Это слово в этом доме больше не звучит.
— Да как ты смеешь со мной…
— Смею. У меня для этого есть все основания и полная дееспособность.
Артём метнулся между ними. Он вдруг ясно увидел, что ещё одна фраза — и он окажется на лестничной площадке рядом со своими коробками. Он взял мать за плечи и развернул к двери.
— Хватит! — крикнул он. — Кирилл сам влез в долги! Сам! Ника тут ни при чём, вообще ни при чём!
— Артёмушка, ты что…
— А у родителей Светы в посёлке полно родни! Пусть они друг другу помогают! Мы с женой в этом списке последние, слышишь? Последние!
Он вытолкнул её за порог и закрыл дверь. Руки у него ходили ходуном. Он прислонился лбом к косяку и постоял так, дыша ртом.
Из-за двери донеслось ворчание, потом шаги вниз по лестнице.
Артём вернулся в комнату и громко объявил, будто выступал перед залом:
— Всё. Никакой продажи. Я дурак. У меня замкнуло, я потерял опору, я вообще перестал соображать, где кто. Ника, прости и передумай.
Вероника молча закрыла первую коробку с его книгами. Провела ладонью по картону, разглаживая. Потом взяла вторую, открыла её и снова начала складывать — свитер, ещё свитер, рубашку.
Слёзы шли сами, она их не вытирала.
Артём подошёл сзади и обнял её, прижав её руки к бокам.
— Ты же не хочешь их складывать.
— Не хочу, — она кивнула, всхлипнув. — У меня муж дурак.
— Дурак, — согласился он. — Круглый, глупый, беспросветный. Но я понял. И я тебе благодарен, что ты вот так показала, чем всё это кончится. Я без тебя не хочу.
— Я тоже не хочу без тебя, — сказала она.
Они постояли молча. Долго.
— Я виноват, — сказал он наконец. — Обещаю: никто и никогда не тронет твою квартиру. Если можешь — прости.
Вероника ответила не сразу. Она высвободилась, вытерла лицо ладонью и посмотрела на него прямо.
— Ещё раз пойдёшь против семьи. Против нашей семьи. И я с тобой расстанусь. Будет больно, я буду выть, но расстанусь. Ты меня знаешь: я никогда ничего не терпела годами.
— Знаю.
Он взял телефон, набрал брата и включил громкую связь.
— Кирилл. Квартира не продаётся. Никакая. Ищи другие варианты, реструктуризацию, что угодно.
— Артём, ты чего?! Ты же обещал! Мы уже всё…
— Не продаётся, — повторил он и отключился.
Потом позвонил матери. Она говорила долго, громко, с придыханиями и упрёками. Он слушал секунд сорок.
— Мам. Нет. Всё. — И положил трубку.
Вероника смотрела на него и понимала: он не подлец. Он запутался, как путается человек, которого дёргают за все нити разом, и он честно хотел вытащить всех. Только вытаскивать собрался за её счёт.
Она подошла и прижалась к его плечу. Коробки так и стояли на полу, пустые и полупустые, и разбирать их было решено завтра.
