Андрей стоял в коридоре со спортивной сумкой на плече — той самой, с оторванной молнией, которую Рита три раза зашивала и дважды клеила. Сумка была набита неровно, один бок топорщился, другой провисал. Видно было, что собирал в спешке, засовывая вещи комками.
— Рита, я ухожу, — сказал он и посмотрел куда-то мимо неё, в сторону вешалки. — К Наташе. Я давно хотел сказать, но… ну вот, говорю.
Рита стояла в дверном проёме кухни с полотенцем в руках. Она вытерла ладони медленно, аккуратно, палец за пальцем. Повесила полотенце на крючок. И только тогда повернулась к нему полностью.
— Андрей, подойди сюда, — сказала она спокойно.
— Зачем? Я уже всё решил. Не надо меня уговаривать.
— Я и не собираюсь. Подойди к зеркалу.
Он подошёл — скорее от растерянности, чем от послушания. Рита встала рядом и указала на его отражение. Свитер — серый, мятый, с белой фабричной биркой, торчащей из-под ворота, как флажок капитуляции. Ниже — спортивные штаны с пятном на колене.
— Это ты в таком виде собрался на новую жизнь? — спросила она без злости, почти с любопытством. — У тебя на ногах один носок тёмно-синяя, второй — чёрная с зелёной полоской. Ты хотя бы вниз глянул, когда обувался?
Андрей дёрнул ногой, посмотрел. Его лицо выражало что-то среднее между раздражением и смущением.
— Какая разница, в чём я иду? Это вообще не о том разговор.
— Разница такая, — Рита сняла полотенце с крючка и сложила его вчетверо, — что эта женщина посмотрит на тебя и решит, что я за семь лет даже одеть тебя нормально не смогла. Что ты жил как беспризорный. Что я вообще ни на что не годилась.
— Ну, Рит…
— Снимай свитер.
— Что?
— Свитер, говорю, снимай. И это… вот это вот, что у тебя под ним, — она указала на заношенную майку с растянутой горловиной, — тоже снимай. Я тебе сейчас нормальную рубашку дам.
Андрей стоял, открывая и закрывая рот, не находя аргументов. Сумка медленно сползла с его плеча на пол. Он поднял её, поставил ровнее, потом снова посмотрел на Риту.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Переобуйся. В прихожей стоят твои чёрные ботинки, я их вчера протёрла. И надень одинаковые носки — вон в верхнем ящике комода, там три пары, которые я стирала в субботу.
Рита ушла в спальню. Было слышно, как она открывает шкаф, передвигает вешалки. Андрей остался стоять в коридоре — один, с биркой на свитере, в разных цветах на ногах — и смотрел в зеркало на человека, которого ещё минуту назад считал готовым к решительному шагу.
*
Рита вернулась с голубой рубашкой, аккуратно отглаженной, и тёмными брюками.
— Вот. Надевай. Эти штаны, — она кивнула на его спортивные, — просто позор. Там пятно от кетчупа, которое ты посадил в среду. Ты что, к женщине идёшь или на дачу картошку копать?
— Рита, я не понимаю, что ты делаешь, — он отступил на шаг. — Я сказал — ухожу. Ты должна была…
— Что? Плакать? Бить тарелки? Вцепиться тебе в штанину?
— Ну, я не знаю… как-то иначе реагировать.
— Я реагирую. Я делаю так, чтобы ты ушёл по-человечески. Надевай рубашку.
Он взял рубашку. Помял её в руках, будто не знал, с какой стороны подступиться. Рита забрала её обратно, расстегнула все пуговицы и протянула снова.
— Застёгивай снизу вверх. Ты всегда начинаешь сверху и перекашиваешь на одну петлю. Семь лет, Андрей. Семь. И ты так и не научился.
Он застегнул. Криво. Рита подошла, молча перестегнула две нижние пуговицы. Стояла близко — он чувствовал, как её пальцы скользят по ткани, быстро и точно. Ни одного лишнего движения.
— Брюки надевай в комнате. И подбери ремень — коричневый не бери, он к чёрным ботинкам не подходит. Чёрный — на вешалке в шкафу, справа.
— Рит, ты меня из дома выгоняешь, что ли?
— Я тебя собираю. Есть разница.
Андрей ушёл переодеваться. Через стену Рита слышала, как он возится, роняет ремень, чертыхается вполголоса. Она стояла у зеркала и протирала его ботинки замшевой тряпкой — методично, не торопясь, с той аккуратностью, с которой обычно протирала вещи перед важными событиями.
Он вышел. Брюки сидели нормально, рубашка — ровно. Но щетина. Двухдневная, неровная, клочками — Андрей и бриться толком не умел, вечно оставлял полосы.
— В ванную, — сказала Рита.
— Куда?
— Бриться. У тебя лицо — как у человека, который трое суток спал на вокзале. Бритва в стакане, пена — на полке. Я тебя прошу, Андрей, — побрейся нормально. Под скулой и под подбородком. Ты всегда эти места пропускаешь.
Он стоял, и что-то в его глазах начало меняться. Не раскаяние — ещё нет. Но сбитость ритма. Он шёл на конфликт — а получил инструкцию по гардеробу.
— Иди, — повторила Рита. — Я пока ботинки в коридор поставлю.
*
Андрей брился долго. Порезался дважды — Рита услышала характерное шипение и короткое «а-а, чтоб тебя». Она принесла ему ватный диск и антисептик, молча положила на край раковины и вышла.
Когда он наконец появился — побритый, в рубашке, в нормальных брюках, — Рита оглядела его с ног до головы. Кивнула. Потом подошла ближе и понюхала.
— Ты собираешься прийти к женщине, от которого пахнет старым дезодорантом?
— Рита, я сейчас…
— На полке в ванной — туалетная вода. Синий флакон. Два нажатия на запястья и одно на шею. Не четыре, не пять — три. Ты всегда переливаешь.
Он молча развернулся и ушёл обратно. Рита посмотрела на его спину — прямую, в голубой рубашке, которую она гладила вчера вечером, ещё не зная, зачем.
Зазвонил домофон. Рита сняла трубку.
— Рит, это Жанна. Я поднимусь?
— Поднимайся.
Жанна — сестра Андрея — вошла стремительно, как всегда. Она была из тех женщин, которые занимают собой всё пространство помещения ещё до того, как снимут обувь.
— Где он? — спросила она вместо приветствия.
— В ванной. Бреется.
— Бреется? — Жанна нахмурилась. — Мне Костя позвонил. Сказал, что Андрей уходит к какой-то бабе. Это правда?
— Правда.
— И ты… спокойно стоишь тут и ждёшь, пока он побреется?
— Я не жду. Я его собираю.
Жанна замерла. Рита видела, как мелькнула в её глазах привычная неприязнь — та, что копилась годами, как пыль в углах. Жанна никогда не считала Риту достаточно хорошей для своего брата.
— В каком смысле — собираешь?
— В прямом. Он явился к зеркалу в мятых штанах, с кетчупом на колене, в парных вещах разного цвета, с биркой, торчащей из свитера. Я что, должна была отпустить его так? Чтобы эта Наташа решила, что у Андрея жена — неряха?
Жанна открыла рот.
— Погоди. Ты… ты ему рубашку погладила?
— Она была поглажена. Я ему ботинки почистила. Заставила сменить всё — от белья до ремня.
— Зачем?
Рита повернулась к ней. Посмотрела ровно, без вызова.
— Потому что он — мой муж. Пока ещё. И если он уходит от меня — он уходит собранный, чистый, в выглаженной рубашке и начищенной обуви. Потому что я — не та женщина, после которой мужчина выглядит как бродяга.
Жанна прислонилась к стене. Что-то в её лице сдвинулось — как стрелка на циферблате, которая долго стояла на одном месте и вдруг качнулась.
— Ты… ты ненормальная, — сказала она тихо. Но в голосе не было осуждения. Было что-то другое.
Из ванной послышались шаги. Андрей вышел — наконец-то пахнущий нормально, побритый, с крошечным кусочком ваты на подбородке, который он забыл снять. Рита подошла, сняла ватку, выбросила в ведро.
— Вот. Теперь можешь идти.
*
Андрей стоял у двери. Ботинки начищены. Рубашка — ни морщинки. Ремень подобран. Три нажатия туалетной воды. Лицо гладкое, если не считать двух порезов. Он был готов.
И он не двигался.
— Ну? — сказала Рита. — Тебя ждут.
— Подожди, — он поставил сумку. — Я хочу понять. Ты что… рада?
— Я стараюсь, чтобы ты не опозорил ни себя, ни меня.
— Нет, — он прищурился. — Ты слишком легко всё это приняла. Слишком быстро. Рита, у тебя кто-то есть?
— Андрей, не смеши.
— Я серьёзно. Нормальная жена бы… ну, как-то…
— Рыдала? Умоляла? На коленях ползала?
— Ну, хотя бы расстроилась!
— Я расстроена. Но у меня расстройство выражается в том, что я чищу тебе ботинки, а не в том, что я ложусь поперёк двери. У каждого свой стиль, Андрей.
Он сел на пуфик в прихожей — тот самый, который вечно скрипел и который Рита просила его починить полтора года.
— Знаешь что, — он сказал, развязывая шнурок, — я сейчас отдохну немного. Потом пойду. Мне надо подумать кое о чём.
— О чём тебе думать? Ты пришёл, объявил, собрал сумку. Наташа ждёт. Иди.
— Рит, не торопи меня.
— Андрей, — Рита подняла его сумку и поставила ему на колени, — я тебя семь лет ждала. Ждала, пока ты починишь кран. Ждала, пока ты повесишь полку. Ждала, пока ты перестанешь терять ключи от квартиры — мы четыре комплекта сменили, четыре, Андрей. Я терпеливая женщина. Но сегодня ты сам сказал: всё. И я тебя услышала. Вставай.
— Я не хочу вставать.
— А я не хочу, чтобы ты сидел.
Раздался звонок в дверь. Рита открыла — на пороге стоял Костя, друг Андрея. Невысокий, суетливый.
— Андрюх, я на машине, могу подвезти, — начал он бодро и тут же запнулся, увидев Жанну. — О. Привет, Жанн.
— Привет, Костя. Ты его подбивал?
— Я? Нет! Я просто… морально поддерживаю. Как друг.
— Как друг, — повторила Жанна с такой интонацией, что Костя отступил на полшага.
Рита смотрела на эту сцену из коридора — Андрей на пуфике, Костя на пороге, Жанна между ними. И вдруг почувствовала, как мягкость, которая держала её весь этот час, треснула. Не как стекло — как лёд на реке весной. Тихо, с длинным скрипом.
— Костя, — сказала она, — забирай его. Прямо сейчас.
— Эй, я сам решу, когда мне уходить, — Андрей встал с пуфика.
— Ты уже решил. Полчаса назад. Я тебя побрила, переодела, начистила обувь. Ты готов. Я не намерена смотреть, как ты сидишь в моём коридоре и берёшь время на размышления, которые у тебя были все семь лет.
— В твоём коридоре?
— Квартира оформлена на меня. Ты знаешь. Я знаю. Документы в верхнем ящике комода, можешь проверить.
Андрей замер.
— Рит, подожди. Давай не будем горячиться.
— Горячиться — это когда человек принимает решение на эмоциях. Ты сказал, что всё обдумал. Что давно хотел сказать. Что к Наташе. Я всё приняла. Я тебя одела. Я выполнила свою часть. Теперь — твоя.
Жанна молча смотрела на Риту. И Рита впервые увидела в её глазах не раздражение, не привычную колкость. Как будто Жанна наконец увидела человека, который всё это время стоял перед ней, а она смотрела сквозь.
— Рит, — сказала Жанна тихо, — ты сильнее, чем я думала. Прости, что не замечала.
— Ничего, Жанна. Ты не обязана была замечать.
*
Андрей не уходил. Он сел обратно на пуфик, потом встал, прошёл в комнату, взял стакан воды, поставил его на стол, снова вернулся в коридор.
— Слушай, — начал он, и голос стал другим — просительным, мягким, тем самым, который Рита узнавала по сотням «ну, Рит, ну, я забыл». — Может, я погорячился. Может, мне стоит остаться, обсудить…
— Обсуждать нечего.
— Как нечего? У нас квартира, у нас вещи, у нас…
— У нас — ничего, Андрей. Квартира моя. Вещи твои — в этой сумке, насколько я вижу. Если что-то забыл — я соберу и передам через Жанну.
— Через меня, — подтвердила Жанна. И это «через меня» прозвучало не как предложение — как точка в предложении.
Андрей посмотрел на сестру с нескрываемым недоумением.
— Жанн, ты что, на её стороне?
— Я на стороне того, у кого есть достоинство. Сегодня это — не ты.
Костя переминался с ноги на ногу в дверях.
— Андрюх, может, правда поедем? Наташа, наверное, ждёт.
— Заткнись, — огрызнулся Андрей. — Мне надо подумать.
— Думай в машине, — сказала Рита. — Или у Наташи. Или на лавочке у подъезда. Но не здесь.
Она подошла к входной двери и открыла её. Широко. В подъезде горел тусклый свет, и было слышно, как где-то наверху соседский ребёнок учил гаммы на пианино — коряво, но старательно.
— Рит… — Андрей шагнул к ней. — Послушай. Я, может быть, ошибся. Может быть, эта Наташа — вообще не то. Я погорячился. Дай мне ещё день, я разберусь.
— Ты разберёшься за дверью.
— Ты не можешь вот так!
— Могу. Ты сам мне это разрешил. Полчаса назад, когда встал с сумкой и сказал «я ухожу». Я поверила. Я тебя собрала. А теперь ты хочешь обратно? Нет, Андрей. У меня нет кнопки перемотки.
Он стоял в начищенных ботинках, в идеально отглаженной рубашке, гладко выбритый, пахнущий хорошей туалетной водой — и выглядел потерянным. Абсолютно, безнадёжно потерянным. Как человек, который привык терять ключи, телефоны, документы — и наконец потерял что-то, что не дублируется и не восстанавливается.
— Рита, — его голос стал сиплым, — я не хочу уходить.
— А я не хочу, чтобы ты оставался. Видишь, как бывает — иногда два нежелания встречаются, и побеждает то, которое сильнее.
— Какое из них сильнее?
— Моё. Потому что я знаю, чего хочу. А ты — нет. Ты никогда не знал. Ты терял телефоны — я покупала новые. Ты терял документы — я восстанавливала. Ты терял ключи — я менял замки. Ты потерял жену — а вот этого я восстанавливать не стану.
Жанна отвернулась к стене. Костя смотрел в пол.
— Андрей, — Рита сказала его имя так, как говорят в последний раз, — иди. Я не злюсь. Я не мщу. Я просто закрываю дверь, которую ты сам открыл. Будь добр — выйди, пока она не закрылась.
Он взял сумку. Постоял ещё секунду — может быть, ждал, что она передумает. Или что зеркало в коридоре покажет ему другую реальность, в которой он не произносил тех слов.
Зеркало показывало ухоженного мужчину в чистой рубашке. Мужчину, которого собрала женщина, от которой он уходил. Это было страшнее любого скандала.
— Пойдём, Андрюх, — Костя взял его за рукав. — Я внизу припаркован.
Андрей шагнул за порог. Обернулся.
— Рит…
— Ботинки не забудь почистить через два дня. Кремом, не губкой. Губка только поверхность натирает, а крем в кожу входит. И рубашку эту стирай при сорока градусах, не при шестидесяти. Она сядет.
Он смотрел на неё — и, кажется, только сейчас начал понимать, что именно терял. Не квартиру. Не привычный быт. А человека, который семь лет собирал его по кускам, находил его потерянные вещи, гладил его рубашки и чистил его ботинки — и делал это не из слабости.
Из силы.
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка. Рита повернула замок — один оборот, второй. Прислонилась спиной к двери и посмотрела на Жанну.
— Чай будешь?
Жанна кивнула.
— Рит… Я тебе семь лет не говорила ни одного доброго слова. Я считала тебя тряпкой. Думала, что ты при нём — обслуга. А ты…
— Я не обслуга, Жанна. Я была женой. Хорошей женой.
— Я знаю, — Жанна помолчала. — Теперь знаю.
Рита поставила чайник. Достала две кружки — не одну, как обычно, когда Андрей уходил к друзьям и она пила одна. Две.
— Жанна, у него аллергия на стиральный порошок с отдушками. Передай этой Наташе. Пусть покупает гипоаллергенный. И пусть проверяет его карманы перед стиркой — он вечно оставляет мелочь и салфетки. Вся стирка потом в белых крошках.
Жанна смотрела на неё. И в этом взгляде было то, чего Рита ждала семь лет — не от Андрея, не от его друзей, не от кого-то конкретного. Уважение.
— Я ему этого не передам, — сказала Жанна. — Пусть сам разбирается. Впервые в жизни — сам.
Рита улыбнулась. Не широко — одним уголком губ. Чайник щёлкнул, выключаясь. За стеной соседский ребёнок наконец доиграл гамму до конца без единой ошибки.
