Нина Ильинична ушла на тот свет в ветреный четверг, когда за окном выли сирены скорой помощи, а сосед сверху, дядя Миша, в очередной раз решил, что три часа дня — лучшее время для штробления несущей стены.
Звук перфоратора мешался с плачем какой-то женщины на улице, и от этой какофонии в квартире дрожали стекла в серванте.
Поминки прошли скомкано, «для галочки». Родственников почти не осталось, пришли только две мамины подруги с завода да соседка тетя Валя, которая тут же начала деловито собирать со стола недоеденную колбасу в салфетку.
Сергей, мой брат, сидел на краю продавленного дивана, нервно дергая ногой. Его ботинок, дорогой, кожаный, но уже сбитый на носке и заляпанный осенней грязью, выбивал по истертому паркету какой-то рваный, тревожный ритм.
Я же механически вытирала вафельным полотенцем и без того сухие тарелки. Те самые, с золотой каемкой и вензелями, которые мама доставала только на Новый год.
Теперь, в пустой квартире, пропитанной запахом корвалола, пыли и старой шерсти, этот праздничный фарфор казался неуместным, сиротливым.
Гости разошлись. Дверь хлопнула, отсекая нас от лестничной клетки, где пахло жареной рыбой и табаком.
— Ну, Елена Викторовна, — Сергей наконец перестал трясти ногой и посмотрел на меня.
Взгляд у него был такой, каким смотрят на пустое место, мешающее пройти к выходу. — Давай к делу. Чего тянуть? Мать говорила, завещание у нотариуса, но мы ж свои люди. Договоримся без бюрократии.
Я поставила тарелку в стопку. Звякнуло громко, неприятно, будто треснуло что-то в воздухе. Холодильник «Свияга» на кухне привычно вздрогнул и затарахтел, включаясь в разговор.
— О чем договоримся, Сережа?
— Квартира, — он обвел рукой комнату, задержав жадный взгляд на полированном серванте, который мы с отцом
— Виктором Петровичем, царствие ему небесное, — тащили на пятый этаж без лифта двадцать с лишним лет назад. — Мне деньги нужны, Лен. Срочно. Бизнес, сама понимаешь, сейчас время такое… Я продам её. Быстро продам, риелтор уже есть на примете.
— Мама просила не продавать, — тихо сказала я, глядя на пятно на скатерти, которое так и не отстиралось. — Это же память. Я не знаю почему она тебе все оставила.
— Память на хлеб не намажешь! — он вскочил, прошелся по комнате, задевая плечом косяк. — Тебе легко говорить, у тебя муж есть, примак твой правильный, работа стабильная.
А я кручусь. Короче. Хату я на себя оформлю. А тебе же она оставила этот… — он пошарил глазами по комнате.
Его взгляд упал на комод.
— Вон, альбом этот. Ты ж любишь эти сопли. Фотки там, история рода, все дела. Мать над ним тряслась, как Кащей над иглой.
Он подошел к комоду и небрежно, двумя пальцами, подцепил тяжелый, обшитый вишневым бархатом альбом. Бархат местами вытерся до желтой плеши, уголки были сбиты, а медная застежка болталась на одной нитке.
— Держи, — он сунул мне альбом в руки. Тяжелый. Килограмма три, не меньше, будто кирпич. — А хату — мне как она и хотела. Считай, поделили по справедливости. Сыну — недвижимость, дочери — наследие.
Я молчала. В горле стоял ком, горький, как пережженный дешевый кофе. Не из-за квартиры. Бог с ней, с квартирой.
У меня и правда была своя «двушка» на окраине, и муж, пусть и не бизнесмен, а простой инженер, но надежный, как чугунная батарея. Обидно было за маму. За то, как легко, походя, он перечеркнул всё, что она берегла, считая рубли до пенсии.
— Бери, бери, — поторопил Сергей, видя, что я не спорю. — Мне бежать надо. Ключи оставь на тумбочке, захлопнишь дверь.
Я прижала альбом к груди. От него пахло мамиными духами «Красная Москва» и сушеными лавандовыми веточками, которые она клала между страниц.
— Хорошо, Сергей Викторович. Бог тебе судья.
Разговор был формальным. Моя мама действительно отдала квартиру сыну, а не мне. Мне завещала только альбом.
Брат пропал с радаров сразу же, как только документы у нотариуса были подписаны. Я не стала бороться. Мама всегда его жалела: «Сереженька маленький, Сереженька непутевый, ему помогать надо». Вот я и помогла. В последний раз.
Телефон брата — «абонент не абонент», в соцсетях — глухая тишина, только старые фото с каких-то гулянок.
Я знала, что квартиру он выставил на продажу почти сразу, даже не выждав сорок дней. Соседка тетя Валя звонила, жаловалась: «Ленка, там проходной двор! Ходят какие-то мордовороты, грязь топчут, курят на площадке. Мать бы в гробу перевернулась!»
Мне было больно это слушать. Я перестала брать трубку, отгородилась от прошлого.
Альбом лежал у меня на антресоли, завернутый в старую наволочку, чтобы не пылился.
Я боялась его открывать. Казалось, стоит расстегнуть застежку — и оттуда вырвется мамин голос: «Ленка, ты почему без шапки?», «Ленка, не сутулься!», «Опять ты со своим характером, вся в отца!». Этот голос, ворчливый, требовательный, но такой родной, теперь звучал только в моих снах.
Наступил ноябрь. Промозглый, серый, безнадежный. Ветер дул в щели оконных рам так, что тюль шевелился, как живое существо. Я пришла с работы уставшая, ноги гудели так, будто я разгружала вагоны. Муж уехал в командировку, и квартира встретила меня темнотой и запахом остывшего чая.
Я не стала включать верхний свет. Зажгла торшер, надела шерстяные носки. Заварила свежий, крепкий чай, налила в любимую чашку со сколом на ручке — выкинуть рука не поднималась, привыкла к ней, она удобно ложилась в ладонь.
Села на диван, поджав ноги. И вдруг поняла: пора. Надо проститься по-настоящему.
Достала альбом с антресоли. Сдула пылинку с бархатной обложки. Он был тяжелый, основательный, как сама Нина Ильинична.
Первая страница. Картон скрипнул. Черно-белое фото: мама и папа на море. Гагры, 1978 год. Молодые, смешные, счастливые. Мама в сарафане в горошек, папа в нелепых широких брюках, щурится от солнца. Я провела пальцем по глянцевой бумаге, чувствуя холод.
Вторая страница — я в первом классе. Огромные банты, испуганные глаза, щербатая улыбка.
Третья — Сережа. Маленький, пухлый, на трехколесном велосипеде. Мамин любимчик. «Сереженьке надо ботиночки новые, у него ножка растет», «Сереженьке фрукты, ему витамины нужны», «Ленка, ты старшая, уступи, будь умнее». Я всю жизнь уступала. И квартиру уступила.
Я перелистнула страницу, где мы все вместе на даче, и почувствовала, что картонный лист неестественно толстый. Он был двойным, склеенным по краю, но клей от времени рассохся. Между фотографиями что-то лежало.
Это был конверт. Обычный советский почтовый конверт с марками за 4 копейки, пожелтевший от времени. Но заклеен он был скотчем, уже современным. На нем маминым почерком — твердым, бухгалтерским, с сильным нажимом — было написано: «ДОЧЕРИ. ЛИЧНО».
Сердце ухнуло куда-то в желудок, ударившись о ребра. Руки задрожали. Я надорвала край.
Внутри лежали бумаги. Не письма, не открытки.
Сверху — нотариально заверенный документ. Дарственная. На мое имя. Но не на квартиру.
Под ним — выписки из реестра акционеров. И еще какие-то сертификаты, названия которых веяли эпохой дикой приватизации. «Газпром», «Норникель», энергетические компании. И даты — свежие. Мама обновляла выписки.
Я начала перебирать их. Один лист, второй, третий… Я бухгалтер не великий, но цифры понимаю. Количество акций пугало.
На дне конверта лежала записка. Листок из блокнота в клеточку, вырванный неровно.
«Леночка. Ты у меня умная, но добрая слишком. В отца пошла, тот тоже всем верил.
Сережка — он же как ветер в поле, все промотает, у него карман дырявый. Квартиру я ему оставила, чтобы не обижался и не судился с тобой, пусть подавится своими метрами. Я знаю, он ее продаст. А это — тебе.
Папа твой, помнишь, все с этими ваучерами носился в девяностые? Все соседи смеялись, водку на них меняли, а Витя скупал у заводских за бесценок. Я ругалась тогда страшно.
А потом, когда отца не стало, разобралась. Переоформила. Берегла. Думала, на черный день, когда совсем худо станет.
А теперь вижу — тебе нужнее. Это твой фундамент, дочка. Не продавай всё сразу. Живи. И прости меня, что строга была и Сережку баловала. Слабый он. А ты сильная. Люблю. Мама».
Я сидела и тупо смотрела на эти бумаги. Потом взяла телефон, открыла калькулятор, забила тикеры акций в поиск.
Пальцы дрожали, попадая не по тем кнопкам. Экран светился в полутьме, высвечивая цифры биржевых котировок.
Когда я умножила количество на текущую цену и сложила, воздух в комнате кончился. Я расстегнула ворот кофты, пытаясь вздохнуть. В ушах зашумело.
Это была не стоимость квартиры. Это было пять таких квартир. Может, и шесть.
Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, воя в подушку. Не от радости богатства. И не от горя потери. А от невыносимой жалости к ней.
Я представила маму. Как она, в своем застиранном фланелевом халате, пересчитывала копейки на кассе в «Пятерочке», выбирая молоко по красной цене. Как штопала колготки, натягивая их на лампочку.
Как годами не покупала себе зимние сапоги, донашивая старые, с треснувшей подошвой. Она сидела на мешке с золотом, была тайным миллионером, но жила в нужде, чтобы сохранить это для меня. Для меня, которую она вечно пилила за немытую посуду и не тот выбор мужа.
Я плакала так, что не услышала, как открылась дверь тамбура. Но услышала звонок. Настойчивый, длинный, требовательный.
Я вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом. Сунула бумаги обратно в конверт, а конверт — глубоко под диванную подушку, на которой сидела. Сердце колотилось как бешеное.
Кто мог прийти в десять вечера?
Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке было темно — лампочку опять выкрутили.
— Кто там?
— Ленка, открывай! Свои! — голос был знакомый, но какой-то чужой, хриплый.
Сергей.
Я открыла.
На пороге стоял брат. Он выглядел плохо. Помятый, небритый, в какой-то грязной куртке, от которой несло сыростью. Глаза бегали, руки он прятал в карманы. От того лощеного дельца, которым он притворялся полгода назад на поминках, не осталось и следа.
— Ленка, пусти, дело есть, — буркнул он и, не разуваясь, протиснулся мимо меня в прихожую. С его ботинок натекла грязная лужа.
— Сережа? Ты откуда? Что случилось?
Он прошел на кухню, по-хозяйски открыл холодильник, ничего там не нашел интересного, захлопнул дверцу. Плюхнулся на табуретку.
— Жрать есть че?
Я молча достала кастрюлю с вчерашним рассольником. Налила, поставила в микроволновку. Гудение печки в ночной тишине казалось ревом турбины.
— Продал квартиру? — спросила я, глядя, как он жадно хлебает суп, обжигаясь, роняя капли на клеенку.
— Продал, — зло огрызнулся он, не поднимая глаз. — И что? Кинули меня, Ленка. Как лоха последнего. Вложился в тему одну… криптовалюта, мать ее… короче, нет денег. И квартиры нет.
Он поднял на меня глаза. В них плескалась злоба пополам с животным страхом.
— Мать, старая дура, могла бы и побольше оставить. Ремонт там — одно название, копейки дали. А долги… — он сглотнул. — Лен, займи денег.
— Сережа…
— Не начинай! — он ударил кулаком по столу. Ложка подпрыгнула и упала на пол. — Я знаю, у тебя есть. Вы с мужем копили. Мне немного надо, перекрыться, проценты погасить. Я отдам. Клянусь, отдам!
Я смотрела на него и видела того маленького мальчика на трехколесном велосипеде. Избалованного, уверенного, что мир крутится вокруг него. Мама любила его слепой любовью, но видела насквозь. «Карман дырявый». Как она была права.
— У меня нет таких денег, Сережа, — твердо сказала я. — Мы машину купили месяц назад, в кредит. Сами на мели.
— Да ладно! — он вскочил. — Жмешься? Родному брату? Сама небось… — его взгляд метнулся в коридор, в сторону комнаты, где горел торшер. — А это что там?
Он прошел в комнату раньше, чем я успела преградить путь. На диване лежал раскрытый альбом.
— О, альбомчик, — он хмыкнул, нервно дернув щекой. — Ностальгируешь? А я думал, ты его на помойку вынесла. Пылесборник.
Он протянул руку, чтобы захлопнуть его. Я замерла. Конверт был под подушкой, его не видно.
Но из-под последней страницы, где кармашек был надорван, торчал уголок. Один маленький уголок голубой бумаги. Я забыла убрать одну выписку. Дивидендную.
Сергей потянул за уголок.
— А это че за макулатура? Мать квитанции за свет хранила?
Он вытащил лист. Развернул. Пробежал глазами.
Замер.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы у соседей за стеной.
— Это… это что? — голос его осип. — «Норникель»? Выплата дивидендов за прошлый год… Получатель: Воронова Нина Ильинична… Сумма…
Он поднял на меня глаза. Лицо его пошло красными пятнами, шея надулась.
— Миллион? Только дивидендами? — прошептал он. — А сами акции? Где акции, Лена?!
Он начал лихорадочно трясти альбом. Вытряхивать страницы. Фотографии падали на пол — улыбающаяся мама, папа, маленький Сережа. Он топтал их грязными ботинками.
— Где они?!
Я стояла у двери, скрестив руки на груди. Страха не было. Было только брезгливое спокойствие.
— Мама оставила их мне, — сказала я. — Оформлено дарственной. Еще при жизни. Всё по закону, Сережа. Тебе — квартира. Мне — бумаги.
— Ты знала?! — взвизгнул он. — Ты знала, тварь! Поэтому молчала, когда я квартиру забирал? Это же… это же миллионы! Это всё наше, общее! Пополам! Я наследник первой очереди!
Он двинулся на меня, сжимая кулаки.
— Это мамино, — отчеканила я. — И она сама решила. Ты свой выбор сделал. Ты взял то, что можно продать быстро. Ты хотел денег сразу? Ты их получил. И где они?
— Я судиться буду! Я докажу, что она была невменяемая! Что ты ее опоила!
— Попробуй. У меня справки есть из диспансера, мама для сделки брала. Она умнее тебя была.
Сергей стоял посреди комнаты, посреди разбросанных фотографий своей счастливой семьи, которую он сейчас растоптал окончательно. Он вдруг сдулся. Стал маленьким, жалким. Плечи опустились.
— Лен… — заскулил он. — Ну поделись. Ну хоть треть. Мне каюк иначе. Меня убьют. Серьезные люди на счетчик поставили.
— Уходи, Сережа.
— Ленка!
— Уходи! — крикнула я так, что сама испугалась. — И ключи оставь на тумбочке!
Он посмотрел на меня долгим, ненавидящим взглядом. Сплюнул на паркет.
— Сука ты, Ленка. Жируешь, пока брат пропадает. Ну смотри… Земля круглая.
Он выскочил в прихожую. Грохнула входная дверь. Так сильно, что посыпалась штукатурка с косяка.
Я сползла по стене на пол. Меня трясло.
Я собрала фотографии. Разгладила их. Мамино лицо, перечеркнутое грязным следом от ботинка брата. Я прижала фото к губам.
— Спасибо, мам. Я справлюсь.
ЭПИЛОГ
Прошла неделя. Снег наконец лег плотно, укрыв грязные дворы белым пушистым одеялом.
Я всё это время жила как на иголках. Бумаги я перепрятала трижды, а потом арендовала ячейку в банке. Дома стало неуютно. Каждый скрип половицы, каждый шум лифта заставлял меня вздрагивать. Я поставила новую дверь, сменила замки, но чувство опасности не проходило.
В четверг, возвращаясь с работы, я зашла в супермаркет у дома. Купила хлеба, кефира и пачку дешевых вафель «Артек», которые любил Сережа в детстве. Привычка — страшная сила, от нее не избавишься одной ссорой.
Я вышла на улицу. Вечерний воздух был морозным, колючим. Фонарь у подъезда мигал, отбрасывая дерганые тени.
Телефон в кармане завибрировал. Номер был скрыт.
— Да? — я перехватила пакет поудобнее.
— Лен, это я, — голос брата был глухим, словно он говорил через вату или платок. Совсем не такой агрессивный, как тогда. — Не вешай трубку, пожалуйста. Умоляю.
Я остановилась у скамейки.
— Что тебе нужно, Сергей?
— Прости меня. Я тогда… психанул. Бес попутал. Сам не свой был от страха. Я уезжаю, Лен. Насовсем.
На вахту, на север, лес валить. Там знакомый бригадир, спрячет меня на время. Хотел попрощаться. По-человечески. Мать бы не простила, если бы мы так врагами расстались.
Он знал, куда бить. «Мать бы не простила». Этот аргумент всегда работал безотказно, как код доступа к моей совести.
— Я сейчас в машине, за углом твоего дома, — торопливо добавил он. — Просто подойди на минуту. Я ключи от родительской дачи нашел у себя в куртке, забыл отдать. Тебе пригодятся, скоро сезон. Отдам и уеду. Честно.
Я колебалась. Разум кричал «не ходи», но сердце, глупое сестринское сердце, ныло.
Это же брат. Мы с ним в одной ванне купались, одни мультики смотрели. Неужели он может… Нет, не может. Он просто дурак и слабак, но не злодей.
— Хорошо. Я подойду.
За углом стояла старая, тонированная «девятка» с работающим двигателем. Из выхлопной трубы валил густой сизый дым, растворяясь в морозном воздухе. Машина выглядела чужой, зловещей, как черный зверь, притаившийся в сугробе.
Я подошла ближе. Стекло со стороны пассажира медленно поползло вниз.
— Садись, холодно, — Сергей перегнулся через сиденье. В полутьме салона его лицо казалось серым, осунувшимся. Под глазом светился свежий фингал. — Не бойся, не кусаюсь. Поговорим пять минут, и я исчезну.
— Давай ключи через окно, я спешу, — я не сдвинулась с места.
— Лен, не позорь перед людьми. Вон соседи идут. Садись в тепло. Я печку включил.
Действительно, мимо прошла пара с собакой, косясь на нас. Мне стало неудобно. Я вздохнула, дернула ручку двери и села в салон.
В нос ударил тяжелый, спертый запах: смесь дешевого табака, немытого тела и приторного автомобильного ароматизатора «Елочка», от которого сразу замутило.
— Вот, — он протянул мне связку ключей на ладони. Рука у него мелко дрожала. — От калитки, от сарая… Всё там.
Я взяла ключи. Металл был ледяным.
— Спасибо, Сереж. Береги себя там. Не дури.
Я потянулась к ручке двери, чтобы выйти.
Щелк.
Звук центрального замка прозвучал в тесном салоне как выстрел. Сухой, короткий, механический приговор.
Я дернула ручку. Дверь не поддалась. Еще раз. Бесполезно.
— Сережа? — я медленно повернула голову к нему.
Он не смотрел на меня. Он смотрел вперед, на заснеженную дорогу, освещенную желтыми фарами. Его лицо вдруг изменилось. Исчезло виноватое выражение, исчезла маска побитой собаки. Осталась только страшная, каменная решимость и липкий пот на лбу.
— На север билетов нет, Ленка, — тихо, почти шепотом сказал он. — А счетчик тикает. Каждый час тикает.
Он резко, до упора вдавил педаль газа.
Машина взревела, как раненый зверь, сорвалась с места с пробуксовкой, разбрасывая грязный снег. Меня вжало в кресло. Пакет с продуктами упал в ноги, бутылка кефира покатилась под педали.
— Ты что делаешь?! — я закричала, колотя кулаком по стеклу. — Открой! Выпусти меня немедленно! Люди! Помогите!
— Ори, не ори — шумка хорошая, — он усмехнулся, но губы его тряслись. — Сиди тихо, сестренка. У меня нет выбора, поняла? Нет выбора! Или я принесу им деньги сегодня ночью, или меня завтра найдут в лесополосе по частям.
Мы вылетели из двора на проспект, проскочив на мигающий желтый. Мимо проносились огни вечернего города — аптека, мой дом, окна, в которых горел уютный свет.
— Куда мы едем? — прохрипела я, чувствуя, как желудок скручивает спазмом ужаса.
Сергей достал из кармана двери что-то тяжелое, завернутое в промасленную тряпку. Положил себе на колени. Это был разводной ключ. Огромный, ржавый, тяжелый.
— В гаражи, — бросил он, глядя в зеркало заднего вида безумными глазами. — Там яма есть.
Посидишь там пару дней, подумаешь. Напишешь доверенность, пароли от банка скажешь… Ты же добрая, Ленка. Ты же брата любишь. Ты же не хочешь, чтобы меня убили?
Он повернул руль, сворачивая с освещенной трассы в темноту промзоны.
— Мама бы одобрила, — добавил он с кривой ухмылкой. — Она же всегда говорила: помогай младшим. Вот ты и поможешь. Всем, что есть.
Темнота за окном стала сплошной. Машина подпрыгнула на ухабе, и свет фар выхватил ржавые ворота гаражного кооператива.
