— Открой дверь немедленно, слышишь? Там живой человек на лестнице сидит, а не мешок с мусором! Ты в своем уме вообще, Алиса? — Роман метался по спальне, едва не опрокидывая пуфик у туалетного столика. Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, а в голосе звенели истеричные нотки, которые раньше, в период ухаживаний, Алиса ошибочно принимала за проявление горячего темперамента.
Алиса стояла у окна, скрестив руки на груди. Ей казалось, что если она сейчас разожмет пальцы, впившиеся в предплечья, то просто ударит его. В комнате густо пахло дешевым пережаренным маслом, луком и застарелым потом — этот запах, казалось, въелся не только в мебель, но и в её кожу за те два часа, что «дорогой родственник» провел в их квартире.
— Я сказала нет, — ответила она тихо, но так твердо, что Роман на секунду замер. — В мой дом это животное больше не зайдет.
— Животное?! — взвизгнул жених, хватаясь за голову. — Это дядя Вася! Он меня на рыбалку в пять лет брал! Он, может, единственный родной человек, кто на свадьбу приехал, кроме матери! А ты его вышвырнула, как собаку шелудивую! Из-за чего? Из-за тряпки?
Алиса медленно повернула голову к вешалке-стойке, стоящей в углу. Там, в лучах закатного солнца, висело то, что еще утром было её свадебным платьем. Итальянский матовый шёлк цвета слоновой кости, который она ждала полгода по спецзаказу. Ткань, к которой страшно было прикасаться без перчаток.
Теперь на правом боку, чуть ниже линии талии, красовался чудовищный, лоснящийся оранжевый след. Пять жирных полос от пальцев. Дядя Вася не просто коснулся платья. Он основательно, с чувством выполненного долга вытер об него свою пятерню, после того как сожрал, чавкая на всю кухню, жирный беляш, купленный на вокзале.
— Тряпки? — переспросила Алиса, подходя к платью. — Рома, ты ослеп? Посмотри сюда. Внимательно посмотри.
Она ткнула пальцем в сторону испорченной ткани. Жир уже успел впитаться, расползаясь темным, маслянистым пятном, убивая структуру деликатного материала. Вонь прогорклого фритюра перебивала тонкий аромат её духов.
Роман брезгливо скользнул взглядом по пятну и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Ну испачкал, ну с кем не бывает? Он человек простой, деревенский, не привык к твоим этим… церемониям. Подумаешь, руки вытер. Он, может, перепутал с полотенцем! У него зрение плохое! Сдадим в химчистку, делов-то на пятьсот рублей. А ты человека обидела! Пожилого!
— Перепутал с полотенцем? — Алиса почувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. — Платье висело в чехле. Он расстегнул чехол, Рома. Он специально его открыл, пощупал ткань, сказал: «Гладкая, зараза, как у бабы ляжка», и вытер руки. Я стояла в двух метрах.
— Он шутил! — рявкнул Роман, подлетая к входной двери, за которой слышалось тяжелое, обиженное сопение и шарканье ног. — У дяди Васи своеобразный юмор, надо понимать! А ты повела себя как истеричка. Немедленно иди и открой дверь. И извинись.
Алиса посмотрела на жениха так, словно видела его впервые. Перед ней стоял не успешный менеджер среднего звена, с которым они планировали будущее и выбирали плитку в ванную, а какой-то чужой, потный мужчина с бегающими глазками, готовый оправдать любую низость, лишь бы не нарушить священный клановый устав.
— Я не буду извиняться перед человеком, который испортил вещь стоимостью в три твоих зарплаты, — отчеканила она. — И пускать его обратно я не собираюсь. Пусть едет в гостиницу, на вокзал, в ад — мне все равно.
Роман побагровел так сильно, что казалось, у него сейчас лопнут сосуды в глазах. Он шагнул к Алисе вплотную, нависая над ней, пытаясь подавить волю физическим превосходством.
— Ты сейчас же пойдешь, откроешь дверь и впустишь дядю Васю, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Иначе никакой свадьбы не будет. Я не позволю позорить мой род. Ты, городская фифа, думаешь, что тебе все дозволено? Думаешь, раз платье купила, так теперь королева?
Алиса не отшатнулась. Она смотрела прямо в его расширенные зрачки и видела там только тупую, бычью упертость.
— Твой дядя, приехав из деревни, вытер жирные руки о мое свадебное платье, которое я достала проветрить! Да, я спустила этого старого мужлана с лестницы! А ты заставляешь меня кланяться ему в ноги за неуважение к старшим?! Для тебя этот невоспитанный хам важнее меня и нашей свадьбы?! — выкрикнула она ему в лицо, не заботясь о том, что их могут услышать соседи.
— Да, важнее! — заорал в ответ Роман, и этот крик, казалось, расколол воздух в спальне. — Потому что он — кровь! А жен может быть хоть десяток! Ты эгоистка, Алиса! Думаешь только о своем внешнем виде, а о душе человеческой забыла!
За дверью послышался глухой удар кулаком по металлу и хриплый, прокуренный голос:
— Ромка! Долго я тут на коврике куковать буду? У меня радикулит, мать твою! Открывай, а то я сейчас соседям расскажу, кого ты пригрел!
Роман дернулся, как от удара током. В его глазах мелькнул испуг — не перед Алисой, а перед мнением общественности, перед судом этого грузного, воняющего луком старика.
— Слышишь? Ему плохо! — Роман схватил Алису за плечо, больно сжав пальцы. — Ключи где? Где ключи от нижнего замка, я тебя спрашиваю?
— На тумбочке, — Алиса сбросила его руку резким движением. — Бери. Открывай. Но если он зайдет сюда, Рома, я за себя не ручаюсь.
Она отвернулась к окну, чувствуя, как дрожат колени. Не от страха, а от омерзения. Ей казалось, что жирное пятно с платья переползло на стены квартиры, на отношения, на самого Романа. Это была не просто грязь. Это была печать, которую поставило на их жизни его прошлое, его воспитание, его истинное нутро, которое так удачно пряталось за костюмами и офисными разговорами.
Роман схватил ключи, злобно зыркнул на спину невесты и рванул в коридор. Замок щелкнул, лязгнул, и в квартиру ворвался сквозняк, принеся с собой запах подъезда и новой порции перегара. Алиса закрыла глаза. Она знала, что сейчас начнется самое страшное. Не скандал, нет. Начнется вторжение.
Звук поворачивающегося ключа в замке прозвучал для Алисы как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало конца. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее выбивали тараном, и в прихожую ввалилась тяжелая, грузная фигура дяди Васи. Следом, семеня и сутулясь, просочился Роман. Он выглядел как побитая собака, которая, тем не менее, готова перегрызть глотку любому, кто косо посмотрит на ее хозяина.
— Ну, спасибо, удружили! — гаркнул дядя Вася так, что хрустальная люстра в коридоре жалобно звякнула. — Встретили гостя дорогого! На коврике, как пса шелудивого, держали! У меня, между прочим, спина больная, мне на сквозняках сидеть смерть!
Он не выглядел ни пристыженным, ни виноватым. Наоборот, вынужденное сидение на лестничной клетке наделило его каким-то мстительным правом требовать компенсации. Дядя сбросил стоптанные, пыльные туфли, даже не наклоняясь — просто наступив одной пяткой на задник другой, — и в одних серых, протертых до дыр на пальцах носках пошлепал прямиком в гостиную.
Алиса, все еще стоявшая в дверях спальни, почувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком. За дядей Васей тянулся густой, осязаемый шлейф запахов: смесь дешевого табака, въевшегося в одежду годами, кислого пота немытого тела и того самого прогорклого масла, которым он испачкал её платье. Этот запах мгновенно заполнил квартиру, вытесняя уют и свежесть, превращая современное жилье в привокзальную забегаловку.
— Ромка! Чего встал? Включи ящик, новости гляну! — скомандовал родственник, с размаху плюхаясь на светло-бежевый диван.
Пружины жалобно скрипнули. Алиса с ужасом увидела, как дядя Вася по-хозяйски закинул ногу на ногу, и с его носка на ворсистый ковер посыпались какие-то сухие крошки и уличная грязь. Он поерзал, устраиваясь поудобнее, вдавливая свою массивную спину в подушки, которые Алиса выбирала два месяца под цвет штор.
— Сейчас, сейчас, дядь Вась, — засуетился Роман, хватая пульт. — Ты прости её, она просто перенервничала. Свадьба на носу, гормоны, сама не своя.
— Гормоны… — передразнил дядя, громко рыгнув и даже не подумав прикрыть рот рукой. — Дурью она мается, а не гормонами. В наше время баб вожжами учили, чтоб место знали, а ты распустил.
Алиса медленно вошла в гостиную. Ей казалось, что она ступает по минному полю. Вид Романа, который бегал вокруг развалившегося хама, подтыкая ему подушечку под поясницу, вызывал в ней смесь жалости и омерзения. Жених, который еще вчера рассуждал о высоком искусстве и планах на отпуск в Европе, сейчас превратился в суетливого лакея, готового вылизывать сапоги барину.
— Убери ноги с дивана, — тихо сказала она. Голос предательски дрогнул, но прозвучал отчетливо в наступившей тишине, нарушаемой лишь бубнежом диктора из телевизора.
Дядя Вася медленно повернул к ней голову. Его маленькие, водянистые глазки, утонувшие в сетке глубоких морщин и лопнувших капилляров, сузились. Он смотрел на неё не как на хозяйку дома, а как на назойливую муху, которая мешает ему наслаждаться законным отдыхом. Медленно, демонстративно он почесал пятку о пятку, стряхивая очередной комок грязи на ковер.
— Ты, девка, мне не указывай, — прохрипел он, обнажая в ухмылке желтые, редкие зубы. — Я в этом доме гость почетный. Я твоего жениха на горшок сажал, когда ты еще пешком под стол ходила. Имей уважение. А диван твой — говно, жесткий. У меня в деревне тахта и то мягче.
— Рома, — Алиса перевела взгляд на жениха, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли. — Если он сейчас же не встанет и не пойдет мыть руки и ноги, я вызову полицию. Я не шучу.
Роман дернулся, испуганно глянул на дядю, потом на Алису. На его лице отразилась мучительная внутренняя борьба между здравым смыслом и вбитым с детства страхом перед «авторитетом» старших.
— Алис, ну перестань, ну что ты начинаешь? — заныл он, понижая голос до шепота, будто боялся, что дядя услышит. — Ну устал человек с дороги. У него ноги отекли, возраст же. Мы потом почистим ковер, я сам почищу! Не позорь меня, прошу тебя. Дядя Вася подарок нам привез, старался.
— Подарок? — переспросил дядя, оживляясь. Он полез во внутренний карман своего засаленного пиджака, который висел на нем мешком. — Точно! Чуть не забыл из-за вашего концерта. Нате, держите, молодые! От чистого сердца!
Он выудил на свет божий сверток, замотанный в жирную газету «Сельский вестник». Газета уже промокла насквозь и стала почти прозрачной. Дядя Вася с торжествующим видом шлепнул этот сверток прямо на лакированный кофейный столик — гордость Алисы, купленный на дизайнерской распродаже.
— Лещ! — провозгласил он торжественно. — Вяленый! Сам солил, сам сушил. Под пивко — милое дело. Ромка, тащи пиво, у меня в сумке полторашка «Крепкого» завалялась. Отметим приезд!
Алиса смотрела на расплывающееся жирное пятно на полировке стола. Запах вяленой рыбы, резкий и специфический, ударил в нос, смешиваясь с запахом пота. Это была последняя капля. Не испорченное платье, не грязь на ковре, а этот лещ в газете, брошенный как подачка, как символ того, во что превратится её жизнь, если она сейчас промолчит.
Она увидела свое будущее. Вот они с Романом сидят за этим столом через десять лет. Стол поцарапан, диван продавлен. Роман в майке-алкоголичке пьет дешевое пиво, а этот дядя Вася, или его клон, или сам Роман, превратившийся в него, учит их детей жизни, рыгая и матерясь.
— Уберите это, — сказала она ледяным тоном, от которого даже дядя Вася перестал ухмыляться. — Уберите рыбу со стола. Немедленно.
— Ты че, брезгуешь? — дядя Вася нахмурил кустистые брови, и его лицо начало наливаться дурной кровью. — Я к ним со всей душой, гостинцы везу через полстраны, а она нос воротит? Ромка, это что за цаца такая? Ты где её откопал? В музее?
— Дядь Вась, она просто рыбу не любит, аллергия у неё, — соврал Роман, метнувшись к столу и пытаясь аккуратно подцепить сверток, чтобы не испачкаться самому. — Мы потом поедим, на кухне, ладно?
— Какая к лешему аллергия?! — взревел дядя, хлопнув ладонью по столу так, что лещ подпрыгнул. — Это натуральный продукт! Без химии! Жрать будете, пока я угощаю! А ты, — он ткнул пальцем-сарделькой в сторону Алисы, — иди на кухню и собери на стол. Гость голодный. Картошечки свари, огурчиков нарежь. И поживее. А то ишь, встала тут, как памятник.
Алиса посмотрела на Романа. Она ждала. Ждала, что сейчас, вот прямо сейчас, он скажет: «Не смей так разговаривать с моей невестой». Что он вспомнит, что он мужчина, что это их дом, их правила.
Роман стоял с рыбой в руках, растерянный, жалкий, с бегающими глазами. Он смотрел то на разъяренного дядю, то на пятно на столе, но ни разу не взглянул ей в глаза.
— Алис… — промямлил он. — Ну правда… Свари картошки. По-быстрому. Что тебе стоит? Чтобы конфликт исчерпать. Я тебя очень прошу. Ради меня.
Внутри у Алисы что-то оборвалось. Словно лопнула та самая натянутая струна, которая держала вместе её иллюзии о счастливой семейной жизни. Она вдруг поняла, что перед ней стоит не партнер, не защитник, а чужой, слабый человек, для которого одобрение вонючего родственника важнее её чувства собственного достоинства.
Она молча развернулась и пошла не на кухню, а в спальню.
— Куда пошла?! — заорал ей вслед дядя Вася. — Я кому сказал — на стол накрывать! Ромка, верни её! Воспитывать надо бабу, пока поперек лавки лежит!
— Алис, ты куда? — растерянно крикнул Роман.
— Я собирать вещи, — бросила она через плечо, не останавливаясь. — А вы празднуйте. Ешьте леща, пейте пиво, пачкайте диваны. Вы друг друга стоите.
Она захлопнула дверь спальни и, прислонившись к ней спиной, сползла на пол. Из гостиной донесся звонкий шлепок — видимо, дядя Вася снова ударил по столу — и его возмущенный вопль: — Ты погляди на нее! Характер она показывает! Ничего, Ромка, мы её сейчас обломаем. Не таких ломали. Тащи стаканы, сейчас разговор будет мужской.
Алиса закрыла лицо руками. Слезы не текли. Было только четкое, кристально ясное понимание: свадьбы не будет. Платье испорчено, но, слава богу, жизнь еще можно было отстирать.
Дверь спальни захлопнулась, отсекая Алису от чавкающих звуков и пьяного гогота, но запах — этот въедливый, тошнотворный дух прогорклой рыбы и несвежего тела — казалось, просочился даже сквозь замочную скважину. Алиса прислонилась спиной к прохладному дереву двери и сползла вниз, на пушистый ковер. Ей нужно было всего несколько секунд, чтобы вдохнуть, выдохнуть и заставить сердце биться в нормальном ритме, а не колотиться пойманной птицей о ребра.
Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, разрасталась странная, звенящая пустота. Не было ни истерики, ни слез, которых она сама от себя ожидала. Вместо них пришло ледяное спокойствие — то самое чувство, которое охватывает человека, чудом избежавшего лобового столкновения на трассе. Она вдруг отчетливо, до рези в глазах, увидела: авария уже произошла. Их семейная лодка, которую они так тщательно строили три года, не просто дала трещину — она разбилась в щепки о быт первого же грубого родственника.
Алиса поднялась с пола. Движения её стали четкими, экономными, почти механическими. Она достала с верхней полки шкафа чемодан — тот самый, темно-синий, купленный специально для медового месяца в Италии. Чемодан глухо стукнул о кровать, раскрыл свою пустую пасть, и Алиса начала методично кидать в него вещи. Джинсы, белье, зарядка, паспорт. Она не выбирала, не складывала аккуратно стопочками, как любила раньше. Она просто сгребала свою жизнь в кучу, чтобы унести её отсюда как можно скорее.
Дверь приоткрылась без стука. На пороге возник Роман. Он выглядел жалким: галстук съехал набок, на белой рубашке красовалось жирное пятно, а в глазах плескалась паника пополам с пьяной обидой. Он держал в руке стакан, наполовину наполненный темным пивом, и от него разило той же смесью перегара и рыбы, что и от дяди.
— Алис, ну ты чего устроила? — заныл он, делая шаг в комнату. Голос его звучал тягуче, с просительными нотками, которые сейчас вызывали у неё лишь брезгливость. — Дядя Вася там тост говорит, за здоровье молодых, а ты тут… Вещи? Ты что, правда вещи собираешь?
Алиса даже не обернулась. Она сгребла с туалетного столика косметичку и швырнула её в чемодан поверх свитеров.
— Да, Рома. Я собираю вещи.
— Прекрати этот цирк! — в его голосе прорезалась злость, та самая, которой маскируют страх и беспомощность. — Из-за чего? Из-за рыбы на столе? Из-за того, что старик громко разговаривает? Ты ведешь себя как истеричка! Он уедет через неделю, и все будет как раньше!
Алиса замерла. Она медленно повернулась к жениху, и Роман невольно отшатнулся — таким тяжелым и чужим был её взгляд.
— Как раньше уже не будет, — тихо произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты не понял, Рома. Дело не в рыбе. И даже не в том, что твой дядя хам. Дело в тебе. Я три года жила с мужчиной, который казался мне надежным, умным, сильным. А сегодня я увидела, что ты — просто испуганный мальчик, который готов позволить вытирать ноги о свою женщину, лишь бы не расстроить наглого родственника.
— Да как ты смеешь?! — Роман покраснел, пятна гнева выступили на его шее. — Он мне вместо отца был! Он меня вырастил! Ты должна уважать мою семью! А ты… ты просто зажралась в своем комфорте! Тебе плевать на родственные связи, тебе лишь бы скатерть была чистая!
— Эй, молодежь! — громовой бас дяди Васи разорвал напряжение, как выстрел.
В дверном проеме, заполнив собой все пространство, стоял родственник. Он уже успел расстегнуть рубашку до пупа, выставив напоказ седую, поросшую волосами грудь. В одной руке он держал обглоданный рыбий хвост, которым дирижировал в воздухе.
— Чего вы тут шушукаетесь? — гаркнул он, бесцеремонно входя в спальню и наступая грязными носками на ковролин. — Ромка, баба твоя все еще кочевряжится? Ишь, цаца какая! Чемодан собрала! Напугала ежа голым задом!
Дядя Вася подошел ближе, и Алиса почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он смотрел на нее с насмешкой, с чувством полного превосходства грубой силы над интеллигентной слабостью.
— Пусть катится! — рявкнул дядя, хлопнув Романа по плечу так, что тот едва не выронил стакан. — Баба с возу — кобыле легче! Найдем тебе нормальную, нашу, деревенскую! Кровь с молоком! Которая будет мужика уважать, на стол накрывать и ноги мыть, а не морду воротить от гостинцев!
Алиса перевела взгляд на Романа. Это был момент истины. Последний шанс. Она ждала, что он одернет дядю, скажет хоть слово в её защиту, выставит его за дверь. Но Роман стоял, опустив глаза в пол, и жалко улыбался, кивая головой в такт дядиным словам. Он слился с этим хаосом, стал его частью.
— Прощай, Рома, — сказала Алиса. В этом слове не было вопроса, только точка.
Она захлопнула чемодан. Звук молнии прозвучал в тишине комнаты как звук разрываемой ткани. Перекинув сумочку через плечо, она взялась за ручку чемодана и двинулась к выходу. Дядя Вася загородил ей путь, уперев руки в боки и широко расставив ноги.
— Куда поперла? — прорычал он, набычившись. — А ну стоять! Пока мужики не разрешили, никуда не пойдешь! Ты сначала извинись, стол накрой, а потом, может быть…
— Отойдите, — голос Алисы был ледяным, и в нем прозвучала такая сталь, что дядя Вася на секунду опешил. — Если вы сейчас же не отойдете, я начну кричать. И вызову полицию. У вас нет регистрации, Василий Петрович, и вы пьяны. Вы хотите провести ночь в камере?
Упоминание полиции подействовало отрезвляюще. Дядя Вася засопел, злобно зыркнул на племянника, но сделал шаг в сторону, освобождая проход.
— Стерва, — выплюнул он ей вслед. — Ромка, ты посмотри, кого пригрел! Змею!
Алиса прошла мимо него, стараясь не задеть даже краем одежды. Она вышла в коридор, где на тумбочке, рядом с ключами от машины Романа, лежала её связка. Она отцепила брелок — маленького серебряного ангела, подарок Ромы на первую годовщину, — и бросила ключи на полированную поверхность.
Звон металла показался ей финальным аккордом их отношений. Следом за ключами на тумбочку легло помолвочное кольцо с небольшим бриллиантом. Оно блеснуло в свете лампы холодным, равнодушным блеском.
— Ключи я оставила. За аренду заплачено до конца месяца, — бросила она через плечо, обувая кроссовки. Руки не дрожали. — У вас есть две недели, чтобы съехать. Оба.
— Алис… — голос Романа донесся из спальни, слабый, надломленный. — Ну куда ты пойдешь на ночь глядя? Ну давай завтра поговорим, на свежую голову…
— Я пойду туда, где пахнет уважением, Рома. И где не нужно быть прислугой, чтобы заслужить право голоса.
Она открыла входную дверь. Подъезд пахнул на неё прохладой, запахом сырого бетона и чужих ужинов, но этот воздух показался ей слаще альпийской свежести. За спиной она услышала, как дядя Вася снова заорал: «Да пусть валит! Ромка, тащи водку, сейчас мы с тобой по-мужски…».
Алиса захлопнула дверь, отсекая этот крик, отсекая прошлую жизнь, отсекая свое несостоявшееся будущее. Пока лифт спускал её на первый этаж, она смотрела на свое отражение в зеркале. Бледная, с растрепавшимися волосами, но свободная. Слезы так и не потекли. Плакать было не о чем. Платье можно купить новое, квартиру снять другую, а жизнь… Жизнь она только что спасла.
Выйдя на улицу, она вдохнула полной грудью вечерний городской воздух. Колесики чемодана глухо застучали по асфальту, выбивая ритм её новой, настоящей свободы.
Такси скользнуло к бордюру почти бесшумно, словно белый спасательный челнок. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, молча вышел и погрузил её чемодан в багажник. Он не задавал вопросов, не комментировал её заплаканное лицо, лишь тихо спросил: «Вам не дует?» и прикрыл окно. Этот простой жест заботы от совершенно постороннего человека резанул по сердцу больнее, чем грубость дяди Васи. Алиса отвернулась к окну, глядя, как размываются огни ночного города, превращаясь в длинные цветные полосы.
Телефон в руке вибрировал не переставая. На экране то и дело вспыхивало имя «Рома», сменяясь сообщениями: «Ты куда?», «Не дури», «Вернись, мы все обсудим». Алиса смотрела на эти вспышки отстраненно, будто наблюдала за сигналами с тонущего корабля, на который она уже никогда не вернется. На пятом звонке она просто зажала боковую кнопку и выключила телефон. Наступившая тишина показалась ей оглушительной, но целительной.
Прошло две недели. Две недели, за которые Алиса успела снять небольшую уютную студию на другом конце города, восстановить душевное равновесие и, самое главное, впервые за долгое время выспаться. Она больше не вздрагивала от звука открывающегося холодильника и не ждала подвоха, заходя на собственную кухню.
В тот вторник ей пришлось вернуться в старую квартиру. Хозяйка жилья, строгая женщина по имени Елена Сергеевна, позвонила в панике. — Алиса, деточка, что происходит? Соседи жалуются на шум, на какие-то крики. Я пришла проверить, а там… Ты должна приехать. Договор на тебе, нам нужно это решить.
Алиса ехала туда не как жертва, а как сторонний наблюдатель. Она знала, что увидит, но реальность превзошла даже самые смелые ожидания.
Дверь была приоткрыта. Из квартиры несло застарелым перегаром, кислыми щами и чем-то затхлым. В прихожей, прямо на том месте, где раньше стояла её элегантная обувница, валялись грязные резиновые сапоги и пустые бутылки.
В гостиной царил хаос. Светло-бежевый диван, её гордость, был покрыт серыми пятнами и прожжен в двух местах сигаретами. На полу, среди газетных обрывков, сидел Роман. Он похудел, оброс неопрятной щетиной и выглядел лет на десять старше. Дяди Васи видно не было, но его присутствие ощущалось в каждой испорченной вещи.
— Алис? — Роман поднял голову. В его глазах мелькнула надежда, смешанная со страхом. — Ты пришла… Я знал, что ты придешь.
Он попытался встать, но ноги его слушались плохо. Елена Сергеевна стояла у окна, брезгливо поджав губы, и что-то быстро писала в блокноте.
— Я пришла расторгнуть договор и отдать ключи, — спокойно ответила Алиса. Её голос звучал ровно, без дрожи. Она смотрела на Романа и не узнавала в этом помятом человеке того, с кем собиралась прожить жизнь.
— Алис, подожди! — засуетился он, подходя ближе. От него пахло несвежей одеждой. — Я его выгнал! Слышишь? Вчера выгнал! Он совсем обнаглел, начал друзей своих водить, пропил мои отложенные на отпуск деньги… Я ему сказал: «Уходи!». Мы теперь одни, все будет по-старому!
Он протянул к ней руку, пытаясь коснуться её плеча, но Алиса сделала шаг назад. Этот жест был красноречивее любых слов.
— Ты выгнал его не потому, что он оскорбил меня, Рома, — тихо сказала она. — И не потому, что он превратил наш дом в свинарник. Ты выгнал его только тогда, когда он начал мешать лично тебе. Когда он залез в твой кошелек. Твой комфорт для тебя всегда был важнее моей чести.
— Да брось ты эти пафосные речи! — вдруг сорвался он на крик, и в этом крике проступили интонации дяди Васи. — Ну ошибся я, ну с кем не бывает? Я же мужик, я должен был родню уважить! А ты бросила меня в трудную минуту! Это предательство!
— Предательство — это позволять унижать близкого человека, — отрезала Алиса. Она повернулась к хозяйке квартиры. — Елена Сергеевна, вот моя часть за клининг и ремонт. Остальное, согласно договору, взыскивайте с жильца. Я здесь не живу с первого числа, у меня есть подтверждение от такси и выписка из отеля.
Она положила конверт с деньгами на уцелевший край стола — того самого, на котором когда-то лежал жирный лещ в газете. Круг замкнулся.
— Алиса, постой! — закричал Роман, когда она направилась к выходу. — Ты не найдешь никого лучше! Кому ты нужна с таким характером? Я тебя любил!
Она остановилась в дверях. На секунду ей стало его жаль. Не той жалостью, которая заставляет остаться, а той, с которой смотрят на бродячую собаку, укусившую протянутую руку.
— Знаешь, Рома, — она обернулась через плечо, и солнечный свет из подъездного окна очертил её силуэт золотым контуром. — Лучше быть одной, чем с кем попало. Дядя Вася был прав в одном: он показал мне мое будущее с тобой. И я благодарна ему за то, что это случилось до свадьбы, а не через десять лет.
Она вышла из квартиры и плотно закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало новой дистанции.
На улице было свежо. Прошел короткий грибной дождь, прибив пыль и наполнив воздух запахом мокрого асфальта и листвы. Алиса вдохнула полной грудью. Воздух был чистым. В нем не было примеси дешевого табака, вяленой рыбы и страха.
Она достала телефон и удалила контакт «Рома» из записной книжки. Затем зашла в приложение банка и перевела остаток суммы за свадебное платье на благотворительность. Ей не нужно было это платье. Ей не нужна была эта фальшивая сказка.
У неё была она сама — сильная, умная и свободная. И впервые за долгое время Алиса точно знала: впереди её ждет что-то настоящее. Она поправила ремешок сумки, улыбнулась своему отражению в витрине и уверенным шагом пошла прочь от дома, который так и не стал ей родным. Жизнь только начиналась…
