Олег не позвонил, не написал, не предупредил. Возник на пороге — взъерошенный, с перекошенным лицом и чужими словами в глазах. Настя узнала эти глаза сразу — так он выглядел каждый раз после беседы с Тамарой Сергеевной. Мать произносила — сын доносил.
— Ну ты довольна?! — он даже не прикрыл за собой дверь. — Мать рыдает, дом стоит раскуроченный, а ты тут устроилась!
— Дверь прикрой, — ответила Настя ровно. — Соседям тоже интересно, но билеты я не продавала.
Олег ударил ногой по двери. Та хлопнула, и в прихожей задребезжало зеркало.
— Ты бросила уборку! Встала посреди дела и уехала! Как так можно?!
— Можно. Легко. Положила тряпку, взяла сумку, села за руль. Если тебе нужна пошаговая инструкция — нарисую.
— У меня мать одна! Колени не гнутся, она еле ходит — а ты шутки шутишь?!
— Я не шучу. Я описываю факт. Тамара Сергеевна мне сегодня сказала — дословно, хочешь, повторю — «Ты обязана тут всё делать». Не «помоги». Не «пожалуйста». «Обязана». И тогда я решила, что ничего не обязана.
Олег заметался по комнате. Четыре шага вперёд, четыре назад. Настя наблюдала за ним с тем терпением, с которым наблюдают за маятником, зная, что тот рано или поздно остановится.
— Ты хоть понимаешь, что на кону?! Дом! Пятнадцать миллионов! Бассейн, сауна, участок — а ты из-за одного слова закатила истерику!
— Истерика — это то, что ты сейчас делаешь. А я просто перестала мыть чужие полы. Разницу чувствуешь?
— Хватит острить! Мне не до этого!
— А мне не до уборки чужого имущества. Видишь, как мы друг друга понимаем.
Олег остановился. Его пальцы подрагивали — Настя видела. Не от злости. От страха. Он боялся, что Тамара Сергеевна перечеркнёт завещание. Вычеркнет его имя, как вычеркнула имя сестры.
— Тебе трудно было тряпкой пройтись?! — голос его стал тише, но злее. — Протереть полы, вымыть ванную — и всё! Потом бассейн, отдых!
— Олег. Мы ни разу не отдыхали в том доме. Ни одного раза за два года. Каждую субботу — список задач от Тамары Сергеевны. Пропылесосить. Перемыть окна. Натереть паркет. Вычистить плитку. Я приезжаю не в гости. Я приезжаю на смену. Бесплатную.
— Она больная женщина!
— Её колени болят избирательно. До сауны Тамара Сергеевна дошагивает бодро. До соседки Валентины — ещё бодрее. А как только речь о тряпке — «Ой, деточка, ты молодая, тебе нетрудно». Удобная болезнь. Мне бы такую.
Олег посмотрел на жену — растерянно, зло, беспомощно. Она не кричала. Не рыдала. Не устраивала сцен. Говорила ровно, точно, каждое слово ложилось на место, как камень в мостовую.
— Тебя не узнать, — сказал он с обвинением.
— Нет, Олег. Просто раньше я молчала. Два года молчала. Мне хватило.
— И что? Ты ставишь ультиматум — ты или мать?
— Нет. Я ставлю другой вопрос — сколько ещё людей Тамара Сергеевна перемелет, пока ты будешь делать вид, что всё нормально? Или ты забыл про Вику?
При имени сестры Олег вздрогнул. Тема Вики была запечатана, заклеена, убрана в дальний угол — туда, куда не заглядывают.
— Вика сама захотела уехать.
— Вика не захотела. Вика сбежала. Она мечтала стать хирургом. Хирургом, Олег. Но поступила здесь, рядом, чтобы быть поблизости. Стала медсестрой. Не потому что хотела — потому что Тамара Сергеевна сказала: «Если уедешь — вычеркну». И Вика осталась. На пять лет. На пять лет, которые превратились в ловушку.
— Не надо об этом!
— Надо. Её муж Дима ушёл не от Вики. Он ушёл от вашей матери, которая считала, что зять — это бесплатная рабочая сила. Чини крышу, крась стены, таскай мебель. А когда Вика привела второго — Костю — повторилось всё. Один в один. Как дурной спектакль с тем же финалом. Костя продержался четыре месяца. Потом Вика поняла — никакой дом не стоит разрушенной жизни. И уехала.
— У нас всё по-другому!
— Правда? По-другому? Я мою полы в чужом доме каждую субботу. Ты «помогаешь» — полчаса, потом уходишь «к Петровичу». А Тамара Сергеевна сидит и оценивает, достаточно ли блестит кафель. Где тут «по-другому»?
Настя подошла на шаг. Олег отступил — машинально, неосознанно.
— Ты знаешь, что Вика мне звонила?
Олег побледнел.
— Месяц назад, — продолжила Настя. — Она сказала: «Настя, уходи. Этот дом — не наследство. Это мышеловка. А сыр в ней давно протух». Образно, но точно.
— Вика обижена, она говорит лишнее…
— Зато я говорю по делу. Знаешь, что ещё она рассказала? Тамара Сергеевна переписала дом только на тебя. Вику вычеркнула полностью. Позвонила ей — похвастаться. Дословно: «Всё Олегу. Ты не заслужила». Дочь, которая пять лет вкалывала на неё, — не заслужила. А ты заслужил. Потому что привозишь жену с тряпкой.
— Замолчи!
— Нет. Потому что есть ещё кое-что. И ты знаешь, о чём я.
Тишина стала густой и тяжёлой. Олег замер, и по его глазам Настя увидела — он понял.
— Сегодня, пока я на коленях оттирала паркет в гостиной, ты ушёл. Сказал — к Петровичу, забор подправить.
— Настя…
— Петрович с Ниной Павловной уехали утром. Я видела, как они грузились в машину, когда мы подъезжали. Их не было дома. Зато их дочь Лена была. Одна. Больше часа ты у неё провёл. А когда выходил — увидел машину Лениного мужа. И рванул обратно. Тут, на счастье, звонок от Тамары Сергеевны: «Настя всё бросила, приезжай!» Как вовремя, правда? Мать спасла тебя, даже не подозревая от чего.
Олег стоял неподвижно. Он молчал — не потому что нечего было сказать, а потому что любое слово ухудшало положение.
— Ты пришёл в мою квартиру, — Настя говорила без крика, без надрыва, каждое слово падало гулко, как монета на мрамор. — В квартиру, которую мне оставила бабушка. Бабушка, которая ничего не требовала взамен. Просто любила. Так бывает, если ты ещё помнишь, как это выглядит. Ты пришёл и начал кричать, что я ленивая. Что я должна мыть чужие полы. Ты — который в это время лежал в чужой постели.
— Это был один раз…
— Раз — это когда споткнулся. А когда каждую субботу возвращаешься от «Петровича» через час с бегающим взглядом — это уже система. Я просто считала ниже собственного достоинства об этом заговаривать. Но раз сегодня ты решил поиграть в судью — получи и вердикт.
Олег сел. Не опустился, а будто его выключили. Настя осталась стоять — прислонилась к книжному стеллажу.
— Так что? — его голос стал хриплым. — Гонишь?
— Нет. Я говорю: определись. Вот эта квартира — моя. Здесь мои стены, мои книги, мой воздух. Тамара Сергеевна мне — никто. Ухаживать за ней я не собираюсь. Если тебе не всё равно — приезжай сам и занимайся ею. А меня не трогай.
— Ты… ты же понимаешь, что это значит.
— Это значит ровно то, что я произнесла. Ни буквой больше. Ни буквой меньше.
— Мне надо… подумать.
— Думай. А пока думаешь — ключи положи на полку. Они мои. Как и эта квартира. Как и моя жизнь, которую я больше не собираюсь тратить на полировку чужого фаянса.
Олег встал. Медленно, как человек, у которого всё тело болит. Достал из кармана связку ключей. Положил на полку у входа. Посмотрел на Настю — долго, тяжело, как смотрят на берег с уходящего корабля.
Настя не отвела взгляда.
Дверь закрылась тихо.
Через сорок минут Олег стоял на коленях в туалете дома Тамары Сергеевны. В правой руке — ёршик. В левой — бутылка чистящего средства. Жёлтые резиновые перчатки доходили до локтей, и в них потели ладони.
— Под ободком три! Там налёт! — голос матери звучал из коридора. — И за бачком протри, я вчера заглядывала — пыль!
— Хорошо, — ответил Олег.
— Вот видишь, и без неё справимся. Ленивая она у тебя. Я с самого начала говорила — не та. Нормальная женщина пришла бы и сделала без лишних разговоров. А эта — языком мелет. С языком — это без рук.
Тамара Сергеевна говорила, говорила, говорила. О невестке, о Вике, о неблагодарности, о коленях, о доме, который «рассыпается», хотя стены стояли крепко и равнодушно. Олег тёр. Щётка скрипела по фаянсу, и этот звук заполнял паузы между словами матери.
Он думал. О ключах, которые остались на полке в Настиной прихожей. О двухкомнатной квартире — тёплой, с мягким светом, с книжными полками, с бабушкиным комодом у стены. О Лене, которую он подставил. О Ленином муже, чья машина подъехала так не вовремя. О Вике, которая сбежала и правильно сделала.
А потом он подумал о доме. Пятнадцать миллионов. Бассейн. Сауна. Четыре спальни. Двенадцать соток. Вся эта громада — ему одному. Тамара Сергеевна подписала. Вику вычеркнула. Он — единственный наследник.
«На кой чёрт мне четыре спальни, — мелькнуло у него, — если возвращаться некуда и засыпать не с кем?»
Но мысль соскользнула и пропала. Осталась другая — привычная, прогретая, как старая монета в кулаке: «Пятнадцать миллионов. Ради этого можно и потерпеть. Ради этого можно всё».
Он посмотрел на ёршик. На свои руки в жёлтых перчатках. На блестящий унитаз. Он знал, что предаёт Настю. Знал, что горбатится ради дома, как раньше горбатилась Вика, как горбатился Дима, как горбатился Костя. Знал — и продолжал тереть.
— Ванная ждёт! — крикнула Тамара Сергеевна.
— Иду, — ответил Олег.
Он снял перчатку, вытер лоб тыльной стороной ладони. Встал с коленей. Пошёл в ванную.
А в это время Настя сняла его фотографию с полки и положила в нижний ящик комода. Не выбросила — положила. Пока положила. На полке у входа лежали ключи, которые он оставил. Они тускло поблёскивали — как обещание, которое уже никто не собирался выполнять.
