— Ты отдал наши билеты в театр, на которые я копила два месяца, своей сестре, потому что у неё, по-твоему, депрессия после расставания! Костя, это был подарок мне на день рождения! Почему я должна лечить нервы твоей сестры своим праздником? — возмущалась жена, глядя на мужа через отражение в большом зеркале шкафа-купе.
Марина стояла посреди спальни, уже полностью готовая к выходу. На ней было то самое тёмно-синее бархатное платье, которое она купила специально для этого вечера ещё неделю назад. Волосы были уложены в аккуратную причёску, а в ушах поблёскивали серьги, подаренные родителями. Весь её облик говорил о торжественности момента, о том, как долго и трепетно она ждала этого события.
Костя же лежал на кровати поверх покрывала. Он был одет в свои любимые домашние спортивные штаны с вытянутыми коленками и полинявшую футболку. В руках он держал смартфон, и пальцы его быстро бегали по экрану — он проходил очередной уровень в какой-то игре. На слова жены он отреагировал с олимпийским спокойствием, даже не подняв глаз.
— Марин, ну чего ты завелась на ровном месте? — лениво протянул он, не отрываясь от телефона. — Ленке сейчас реально плохо. Этот её Вадик, козёл, бросил её прямо перед выходными. Она мне позвонила вся в соплях, ревёт, жить не хочет. Ну что я, зверь какой-то? Надо было человека поддержать, вытащить из этого болота. А тут как раз билеты эти лежат. Я и подумал: вот оно, лекарство. Пусть сходит, развеется, на людей посмотрит. Ей сейчас нужнее.
Марина медленно повернулась к мужу. Руки у неё дрожали, но не от слёз, а от закипающей внутри холодной ярости. Она смотрела на этого человека, который так буднично распорядился её мечтой, и не узнавала его. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо, просто раньше отказывалась замечать очевидное.
— Костя, ты сейчас серьёзно? — тихо, но с нажимом спросила она. — Это была премьера. Билеты в партер. Каждый стоит по семь тысяч рублей. Я откладывала на них с премий, я не покупала себе кофе по утрам два месяца, чтобы мы с тобой сходили туда. Это был мой подарок самой себе. Мой праздник. А ты просто взял и отдал четырнадцать тысяч своей сестре, потому что её очередной ухажёр слился?
Костя наконец-то заблокировал экран телефона и сел на кровати, спустив ноги на пол. На его лице читалось искреннее непонимание. Он смотрел на Марину как на капризного ребёнка, который требует игрушку в неподходящий момент.
— Да что ты заладила: деньги, деньги! — сморщился Костя, словно у него внезапно разболелся зуб. — Ну отдам я тебе эти деньги, с зарплаты следующей отдам. Не обеднеешь. Ты так говоришь, будто мы последний кусок хлеба доедаем. Дело-то не в деньгах, Марин, а в человеческом отношении. У родной сестры горе, личная жизнь рушится, а ты про какие-то цветные бумажки думаешь. Меркантильная ты стала, я даже не ожидал.
Марина опустила руки. Сумочка-клатч, которую она сжимала, едва не выскользнула из пальцев. Ей казалось, что муж говорит на каком-то иностранном языке. Он действительно не понимал. Для него эти билеты были просто куском картона, эквивалентом некоторой суммы денег, которой можно легко заткнуть чужую истерику. Он не видел за этим ни её ожидания, ни её желания побыть с ним в красивой обстановке, ни того факта, что она готовилась к этому вечеру.
— При чём тут меркантильность, Костя? — голос Марины стал пугающе ровным. — Я не прошу вернуть мне деньги. Я говорю о том, что ты взял вещь, которая принадлежала нам. Мне. И отдал её, даже не спросив меня. А почему два билета? У Лены раздвоение личности случилось от горя? Или второй билет ты отдал её «депрессии»?
Костя фыркнул и снова потянулся к тумбочке за пультом от телевизора, всем своим видом показывая, что разговор окончен и обсуждать тут нечего.
— Не язви. Второй билет я отдал Светке, её подруге. Ну сама подумай, головой-то, — он постучал себя пальцем по виску. — Куда Ленка одна пойдёт в таком состоянии? Ей уши свободные нужны, чтобы выговориться, поплакать. Светка её поддержит, шампанского в буфете выпьют, глядишь, и отпустит сеструху. Я, можно сказать, доброе дело сделал, семью спас от нервного срыва, а ты тут сцены устраиваешь из-за спектакля, который, может, и не интересный вовсе.
Марина посмотрела на своё отражение в зеркале. Идеальная укладка, вечерний макияж, который теперь казался неуместной маской клоуна. Она чувствовала себя лишней в собственной квартире, лишней в планах собственного мужа. Она наряжалась для него, а он даже не потрудился надеть чистую футболку.
— То есть, чтобы Лене было весело с подружкой, я должна остаться дома? — уточнила она, всё ещё надеясь, что он сейчас рассмеётся и скажет, что это дурацкая шутка, что билеты лежат в кармане его пиджака.
— Да почему сразу «должна»? — Костя наконец включил телевизор, и комнату наполнил шум рекламного ролика. — Не делай из себя жертву. Мы тоже отлично время проведём. Я вот уже приложение открыл, сейчас пиццу закажем. Большую, «Мясную», как ты любишь, или «Четыре сыра». Винишка у нас в баре вроде оставалось. Посидим, кино глянем, поваляемся. Зато тащиться никуда не надо, в пробках стоять, потом в гардеробе толкаться с этими театралами. Дома-то лучше, уютнее. Давай, раздевайся уже, чего стоишь столбом? Смывай штукатурку свою, будь проще.
Он похлопал ладонью по месту рядом с собой, приглашая её прилечь. В этом жесте было столько снисходительности и уверенности в своей правоте, что Марину передернуло. Костя искренне считал, что замена дорогого театра на жирную пиццу на диване — это равноценный обмен, а то и вовсе выигрышный вариант.
— Ты отдал мой подарок, Костя. Подарок, который я сама себе сделала, потому что от тебя не дождёшься, — проговорила она, глядя не на мужа, а куда-то сквозь стену. — Ты решил, что каприз твоей сестры важнее моего праздника.
— Ой, всё, началось! — Костя закатил глаза и сделал звук телевизора громче. — «Я сама себе», «от тебя не дождёшься». Я тебе на прошлый день рождения мультиварку подарил, забыла? Хорошую, дорогую. А Ленке сейчас нужнее. Она младшая, ей тяжело. А ты сильная, ты потерпишь. Мы же семья, должны помогать друг другу. А ты ведёшь себя как эгоистка. Всё, Марин, тему закрыли. Выбирай пиццу или я сам закажу с ананасами, которые ты терпеть не можешь.
Марина молча стояла ещё минуту. Внутри неё что-то щёлкнуло и сломалось. Громкий звук телевизора, бубнёж мужа, его растянутые треники — всё это вдруг стало таким чётким, таким отвратительно ярким. Она поняла, что спорить бесполезно. Он не слышит. И никогда не слышал. Она для него — просто удобная функция, соседка по квартире, которая должна «потерпеть», пока он играет в благородного рыцаря для своей родни за её счёт.
Она медленно развернулась и вышла из спальни, так и не сказав ни слова в ответ на его ультиматум про пиццу. Костя лишь довольно хмыкнул, решив, что жена пошла переодеваться в домашний халат, осознав его правоту.
Марина прошла на кухню, но свет включать не стала. Уличные фонари чертили на полу жёлтые полосы, и в этом полумраке её нарядное платье с блёстками смотрелось особенно нелепо, словно карнавальный костюм, который забыли снять после вечеринки. Она налила себе стакан воды, но пить не хотелось. Хотелось кричать, разбить этот стакан о стену, но вместо этого она просто стояла, сжимая холодное стекло так, что побелели костяшки пальцев.
Костя появился в дверном проёме через минуту. Он всё-таки соизволил натянуть футболку, правда, задом наперёд, но в темноте коридора этого не заметил. В руках он держал телефон, экран которого освещал его довольное лицо призрачным голубым светом.
— Марин, ну ты чего в темноте сидишь, как сыч? — он щёлкнул выключателем, и яркий свет резанул по глазам, заставив Марину зажмуриться. — Я заказал «Пепперони» и «Четыре сыра». Через сорок минут привезут. Давай, доставай бокалы, у нас там вискарь был вроде, или ты вино будешь? Отметим наш домашний уютный вечер.
Марина поставила стакан на стол с громким стуком. Звук прозвучал как выстрел в тишине кухни.
— Отметим? — переспросила она, глядя на мужа, который уже по-хозяйски открывал дверцу холодильника. — Костя, а что мы отмечаем? То, что ты в очередной раз вытер о меня ноги? Это у нас теперь семейная традиция такая?
Костя замер с палкой колбасы в руке, недовольно поморщился и захлопнул холодильник.
— Опять ты начинаешь? Я думал, мы в спальне всё выяснили. Чего ты душная-то такая сегодня? Я же объяснил: Лене плохо. Она сестра моя. Родная кровь. А ты ведёшь себя как чужая.
— Родная кровь… — горько усмехнулась Марина. — А я, значит, так, обслуживающий персонал? Костя, вспомни прошлый год. Наш отпуск. Мы должны были лететь в Турцию. Я путёвки нашла, отель выбрала. И что ты сделал за два дня до вылета? Ты отдал деньги, отложенные на поездку, Лене, потому что ей срочно приспичило менять машину. «Старая часто ломается, девочке опасно ездить». Мы остались в городе, жарились в бетоне всё лето, а Лена каталась на новой иномарке. Ты тогда сказал: «Ну, в следующем году съездим».
— Ну так машина — это безопасность! — возмутился Костя, искренне не понимая претензий. — Если бы у неё тормоза отказали на трассе, ты бы себе простила? Ты сравниваешь жизнь человека с пляжем и «все включено»? Тебе самой не стыдно?
— А позапрошлый месяц? — не унималась Марина, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна обиды за все эти годы. — Ты снял деньги с нашего общего счёта, которые мы копили на ремонт в ванной, и оплатил Лене курсы какого-то «личностного роста» на Бали. Потому что она, видите ли, искала себя. Нашла? Или до сих пор ищет за наш счёт?
— Ты мелочная, Марин. Просто до ужаса мелочная, — Костя покачал головой, глядя на жену с разочарованием учителя, отчитывающего двоечника. — Ты считаешь копейки, а я говорю о семье. Лена — одна. У неё никого нет, кроме меня. А мы с тобой вдвоём, мы сильные, мы заработаем. Тебе жалко, что ли? У нас всё есть. Квартира есть, еда есть. Что тебе ещё надо?
В этот момент телефон в руке Кости залился весёлой трелью видеозвонка. На экране высветилось улыбающееся лицо Лены. Костя тут же расплылся в улыбке, забыв про ссору, и принял вызов, демонстративно повернув экран так, чтобы Марине тоже было видно.
— Костик, приве-е-ет! — раздался из динамика звонкий, слегка пьяный голос золовки.
На экране телефона Лена выглядела прекрасно. Никакой депрессией там и не пахло. Она стояла в роскошном фойе театра, за её спиной сияли хрустальные люстры и ходили нарядно одетые люди. В одной руке Лена держала бокал с шампанским, а другой махала в камеру. Рядом хихикала её подруга Света, тоже с бокалом.
— Привет, сестрёнка! — радостно гаркнул Костя. — Ну как вы там? Добрались? Как настроение?
— Ой, Костя, тут так круто! — защебетала Лена, делая глоток шампанского. — Атмосфера просто бомба! Мы уже в буфете посидели, бутербродики с икрой взяли, шампусик ледяной. Спасибо тебе огромное, ты мой спаситель! Я прям чувствую, как жизнь налаживается. Вадик этот пусть локти кусает, такую красоту потерял!
Марина смотрела на экран, как заворожённая. Лена была в том самом театре, куда мечтала попасть она. Лена пила шампанское, которое должна была пить она. И Лена совершенно не выглядела страдающей.
— А Маринка там рядом? — вдруг спросила Лена, скосив глаза. — Марин, привет! Ты не дуешься, надеюсь? Костя сказал, ты сама предложила билеты отдать, мол, мне нужнее. Ты настоящая подруга, честно! Я бы с ума сошла дома. А вы там не скучайте, закажите роллы, посмотрите сериальчик. Вам полезно дома посидеть, а то вечно на работе пропадаете.
Костя слегка замялся, но быстро нашёлся:
— Да всё нормально, Лен! Мы тут пиццу ждём, отдыхаем по-семейному. Марина вон… тоже рада, что тебе лучше стало.
Марина молчала. Она смотрела на сияющее лицо мужа, который упивался благодарностью сестры, построенной на лжи. Он соврал Лене, что это была инициатива Марины. Чтобы выглядеть хорошим не только в своих глазах, но и в глазах сестры.
— Ну всё, Костик, третий звонок, мы побежали в зал! — крикнула Лена. — Места, кстати, шикарные, прям по центру. Люблю тебя, братик! Чмоки!
Экран погас. Костя с чувством выполненного долга положил телефон на стол и победоносно посмотрел на жену.
— Ну вот, видела? Человек улыбается. Счастлива. А ты говорила — «каприз». Я ей жизнь, может, спас этим вечером. А ты всё про свои семь тысяч. Ну, теперь-то ты успокоилась? Убедилась, что я прав был?
Он подошёл к Марине и попытался приобнять её за плечи, уверенный, что конфликт исчерпан. Его прикосновение обожгло Марину холодом. В этот момент она отчётливо поняла: перед ней стоит не муж, не близкий человек, а чужак. Чужак, который ради улыбки сестры готов скормить её, Марину, кому угодно. И это никогда не закончится. Пока она здесь — она всегда будет лишь ресурсом для «бедной Леночки».
— Не трогай меня, — тихо сказала она, сбрасывая его руку.
— Ой, да ладно тебе ломаться, — отмахнулся Костя, снова направляясь к холодильнику. — Сейчас пицца приедет, поешь — подобреешь. Ты когда голодная, всегда злая.
Марина посмотрела на его спину в растянутой футболке, на то, как он чешет бок, выбирая майонез. В её голове вдруг стало звонко и пусто. Точка кипения была пройдена. Наступила ледяная ясность.
Марина не стала ничего отвечать. Она молча обошла мужа, словно он был пустым местом, предметом интерьера, который просто неудачно стоит на проходе, и направилась в спальню. Костя воспринял это молчание как знак окончательной капитуляции. В его картине мира всё встало на свои места: жена выпустила пар, поворчала для проформы и пошла менять свой театральный наряд на домашнюю пижаму, чтобы присоединиться к нему на диване.
— Ну вот и славно, — крикнул он ей вслед, доставая телефон, чтобы проверить статус заказа. — Давно бы так! А то развела драму на пустом месте. Сейчас поедим, подобреешь.
Он прошлёпал в гостиную, с наслаждением плюхнулся на диван и включил какой-то боевик. Звуки выстрелов и визг тормозов заполнили квартиру, заглушая тишину, повисшую в спальне. Костя чувствовал себя великодушным победителем. Он ведь действительно верил, что разрулил сложную ситуацию: и сестру спас, и жену «успокоил», и вечер дома организовал.
В спальне Марина закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал сухо и окончательно. Она подошла к зеркалу, в которое смотрелась всего час назад с предвкушением праздника. Теперь оттуда на неё глядела уставшая, чужая женщина с потухшим взглядом. Медленными, почти механическими движениями она начала снимать серьги. Холодный металл скользнул по коже. Затем расстегнула молнию на платье. Тёмно-синий бархат, который должен был сиять в огнях театральной люстры, безжизненной кучей упал на пол.
Марина перешагнула через него, даже не потрудившись поднять и повесить на плечики. Это платье теперь ассоциировалось у неё не с праздником, а с унижением. Она осталась в белье, чувствуя, как прохладный воздух комнаты холодит кожу, но внутри у неё всё выгорело дотла. Слёз не было. Была лишь звенящая, кристальная ясность и чёткий план действий.
Она достала из верхней полки шкафа дорожную сумку. Не огромный чемодан для отпуска, а компактную сумку, с которой обычно ездила в командировки. Звук молнии, разрезающий тишину комнаты, показался ей самым громким звуком в мире, но за стеной гремел телевизор, и Костя ничего не услышал.
— Марин! — донеслось из гостиной. Голос мужа был расслабленным и сытым. — Тебе колу брать или сок? Курьер звонил, через пять минут будет. Давай живее там, кино уже началось!
Марина не ответила. Она методично укладывала вещи. Джинсы. Две футболки. Свитер. Смена белья. Зарядка для телефона. Паспорт. Кошелёк. Её движения были точными и экономными, как у хирурга во время операции. Никакого хаоса, никакого метания вещей по комнате. Она не собиралась устраивать показательные выступления. Она просто изымала себя из этого пространства.
В этот момент она отчётливо поняла, кем была для Кости все эти пять лет. Не любимой женщиной, не партнёром, не другом. Она была удобной функцией. Как микроволновка, которая греет еду. Как стиральная машина, которая выдаёт чистые рубашки. Как тот самый диван, на котором он сейчас лежал. Она была ресурсом, из которого можно черпать деньги, время и эмоции, чтобы обслуживать его настоящую семью — его самого и его сестру. А когда у функции появлялись свои желания, они воспринимались как поломка, которую нужно устранить ударом кулака или игнорированием.
— Марин, ну ты где там застряла? — голос Кости стал нетерпеливым. — Пицца стынет! Я начинаю без тебя!
Она застегнула сумку. Оглядела комнату. На тумбочке стояла их свадебная фотография в красивой рамке. Счастливые, улыбающиеся лица. Казалось, это было в прошлой жизни, с другими людьми. Марина на секунду задержала взгляд на фото, а потом просто положила его лицевой стороной вниз. Не разбила, не швырнула. Просто перевернула, ставя точку.
Она надела простые джинсы, серую водолазку и удобные кроссовки. Смыла в ванной яркую помаду, оставив лицо чистым и бледным. В зеркале ванной она встретилась взглядом со своим отражением и впервые за вечер узнала себя. Это была она — Марина. Не жена Кости, не невестка, которая должна терпеть, а просто Марина. И сейчас эта Марина собиралась сделать единственно правильную вещь.
Из гостиной доносился чавкающий звук и смех Кости — видимо, в фильме была смешная сцена.
— О, гляди, как он его приложил! — крикнул он, забыв, что жена в другой комнате. — Марин, выходи, тут ржака! Ты такое любишь!
«Я такое не люблю», — мысленно ответила она. — «Я люблю театр. Я люблю уважение. Я люблю, когда меня слышат».
Она взяла сумку, накинула на плечи плащ и тихо вышла в прихожую. Костя сидел спиной к коридору, полностью поглощённый поеданием пиццы и мельканием кадров на экране. Он был уверен, что Марина сейчас выйдет из ванной в халате, может быть, немного надутая, но готовая примириться за кусочек «Пепперони». Ему и в голову не приходило, что в эти самые секунды его привычный, уютный мир, построенный на чужом терпении, рушится.
Марина посмотрела на его затылок. Ей не хотелось ничего говорить. Любые слова сейчас были бы лишними, они бы только обесценили её решение. Она не хотела видеть его удивлённое лицо, слышать очередные обвинения в истеричности или глупые оправдания про «родную кровь». Она просто хотела исчезнуть из этой квартиры, где её нет места.
Она аккуратно взяла ключи с тумбочки. Положила рядом свой комплект ключей от квартиры — тяжёлую связку с брелоком в виде домика, который они покупали вместе, когда въезжали сюда. Металлический звон ключей о деревянную поверхность на мгновение перекрыл звуки телевизора.
— Что там упало? — лениво спросил Костя, не оборачиваясь. — Кот, что ли, опять носится?
Марины в квартире уже не было. Она бесшумно открыла входную дверь, вышла на лестничную площадку и так же тихо прикрыла её за собой. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета, возвещающий о начале новой жизни. Но Костя этого не услышал — на экране как раз взрывался очередной вертолёт.
Костя доел последний кусок пиццы, облизал жирные пальцы и вытер их о салфетку. Фильм закончился, по экрану поползли титры, и в квартире повисла та особенная, ватная тишина, которая бывает только когда внезапно выключается источник громкого звука. Он потянулся, хрустнув суставами, и посмотрел на настенные часы. Прошло уже больше часа.
— Марин! — крикнул он в сторону коридора. — Ну ты чего там, уснула в ванной? Выходи, я тебе кусочек оставил. Холодный, правда, но в микроволновке разогреешь.
В ответ — тишина. Ни плеска воды, ни шума фена, ни шагов. Костя нахмурился. Это молчание начинало его раздражать. Он не любил, когда нарушался его комфорт, а «игра в молчанку» в этот комфорт никак не вписывалась.
— Ну хорош дуться, слышишь? — он встал с дивана и, шаркая тапками, пошёл проверять владения. — Я понимаю, обидно, но не век же теперь в туалете сидеть.
Он дёрнул ручку ванной. Дверь поддалась легко, свет внутри не горел. Пусто. Костя замер на пороге, чувствуя лёгкий укол беспокойства, который он тут же отогнал. «В спальне, значит. Лежит носом к стене, страдает демонстративно».
Он вошёл в спальню. Здесь горел верхний свет, освещая идеальный порядок, который нарушала только куча синей бархатной ткани на полу. Костя подошёл ближе и пнул ногой платье жены. Оно выглядело как мёртвая птица с перебитым крылом. Кровати никто не касался. Подушки лежали ровно, покрывало не смято.
— Марин? — голос Кости дрогнул и прозвучал неожиданно тонко в пустой комнате.
Он метнулся в кухню, потом на балкон. Никого. Вернувшись в коридор, он наконец заметил то, что должен был увидеть сразу. На тумбочке у зеркала одиноко лежала связка ключей с брелоком-домиком. Её ключей. А рядом — обручальное кольцо. Простое, золотое, без всяких выкрутасов, которое он купил ей пять лет назад по скидке, потому что «зачем переплачивать за бренд».
Холодное осознание накрыло его не сразу. Сначала пришла злость. Жгучая, обиженная злость ребёнка, у которого отобрали игрушку. Он схватил телефон и набрал её номер. Гудки шли долго, тягуче. Он уже набрал воздуха в грудь, чтобы высказать всё, что думает об этой её выходке, как трубку сняли.
— Ты совсем больная? — заорал он, не давая ей сказать ни слова. — Ты где шляешься на ночь глядя? Время видела? Устроила цирк из-за каких-то билетов! Немедленно возвращайся, пока я дверь на задвижку не закрыл! И ключи зачем оставила? Чтобы я бегал тебе открывать?
Голос Марины в трубке звучал спокойно, и от этого спокойствия Косте стало по-настоящему жутко. Так не говорят люди, которые просто обиделись. Так говорят люди, которые уже всё решили.
— Я не вернусь, Костя. Ключи мне больше не понадобятся.
— В смысле не вернёшься? — он растерялся, сбавив обороты. — Ты чего несёшь? Куда ты пойдёшь? К маме? В гостиницу? Да ты через два дня приползёшь, когда деньги кончатся. Ты же без меня пропадёшь!
— Это ты без меня пропадёшь, Костя, — в её голосе даже не было злорадства, только усталая констатация факта. — Я перевела свою часть накоплений на новый счёт. За квартиру в следующем месяце плати сам. И продукты покупай сам. И кредиты свои на новый телефон тоже сам гаси. А если Лене снова станет грустно — пусть она тебе помогает. У вас же «семья», «родная кровь». Вот и живите этой семьёй.
— Ты… ты меркантильная стерва! — выплюнул Костя, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Речь шла уже не о театре, а о его налаженном быте, о его удобной жизни, которая рушилась прямо сейчас. — Из-за денег семью рушишь! Из-за сраных четырнадцати тысяч!
— Не из-за денег, Костя. И даже не из-за театра, — тихо ответила Марина. — А из-за того, что меня в твоей жизни никогда не было. Была только функция. А теперь функция отключена за неуплату. Прощай.
Связь оборвалась. Костя стоял в коридоре, сжимая в руке бесполезный телефон. Он смотрел на своё отражение в зеркале — растрёпанный, в домашней футболке, с пятном от томатного соуса на груди. Впервые за много лет он остался в квартире один. Совсем один.
Тишина, которая раньше казалась уютной, теперь давила на уши. Взгляд упал на экран смартфона — пришло уведомление. Сообщение от Лены.
«Костик! Спектакль просто бомба! Мы после театра в караоке пошли, скинь пару тысяч на карту, а то не хватило, плиз! Ты лучший брат!»
Костя смотрел на эти строчки и вдруг почувствовал тошноту. Он медленно опустился на пуфик в прихожей, всё ещё сжимая в другой руке связку ключей жены. Металл врезался в ладонь, причиняя боль, но эта боль была единственным, что сейчас казалось настоящим. Он хотел было написать Лене, что денег нет и не будет, хотел позвонить ей и пожаловаться на «сумасшедшую» жену, но понял, что не хочет. Впервые в жизни он не хотел слышать голос сестры.
Где-то далеко, на другом конце города, Марина сидела на заднем сиденье такси. Она смотрела в окно на мелькающие огни ночного проспекта. Мимо проносились витрины магазинов, рестораны, скверы. Город жил своей жизнью, яркой и шумной.
Она не попала сегодня в театр. Она не надела своё бархатное платье. Но, глядя на своё отражение в тёмном стекле автомобиля, она вдруг улыбнулась. Слабо, уголками губ, но искренне. В сумочке лежал паспорт и карточка с её личными накоплениями, которые она больше никому не позволит трогать. Впереди была неизвестность — съёмная квартира, развод, делёжка имущества. Но это её не пугало.
Страшнее было оставаться там, где ты — невидимка. А сейчас она снова стала видимой. Для самой себя.
— Девушка, радио не мешает? — вежливо спросил таксист, поглядывая на неё в зеркало заднего вида.
— Нет, — ответила Марина, расправляя плечи. — Сделайте даже погромче. Мне нравится эта песня.
Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Воздух пах бензином, дешёвым ароматизатором «елочка» и, самое главное, — свободой. Представление закончилось, занавес упал, но её настоящая жизнь только начиналась…
