— Глеб, ты только послушай, как у нас тихо стало, — Ирина поставила две чашки на стол. — Даже как-то непривычно.
— Тихо — это когда мысли слышно, — отозвался он, не поднимая головы. — А у нас с тобой их две на двоих, и обе про ужин.
— Кирилл звонил вчера. Говорит, у них всё хорошо, обустроились.
— Значит, выросли наши орлы. Разлетелись по своим гнёздам, оставили родителей куковать.
Ирина улыбнулась и присела напротив. В их доме давно поселилась эта особенная, гулкая тишина — такая бывает, когда дети уезжают, а привычка ждать их шагов остаётся.
— Денис тоже редко появляется. Учёба, друзья, своя жизнь, — она вздохнула. — А мне иногда хочется, чтобы снова кто-то топал по коридору.
— Осторожнее с желаниями, Ир. Их ведь иногда исполняют, — хмыкнул Глеб. — Причём с процентами.
— Кстати о желаниях. Звонила Жанна.
— О, твоя сестра, любимая. И чего хочет на этот раз?
Ирина помолчала, подбирая слова. Жанну она любила, но знала за ней привычку просить так, будто делает одолжение.
— Артём поступил. В наш город. А мест в общежитии, говорит, нет.
— И где же бедному студенту приклонить буйну голову? — Глеб откинулся на стуле. — Дай угадаю.
— Глеб, ну он же мой крестник. Я его вот таким маленьким помню, на руках носила.
— Я не против, Ир. Я просто люблю, когда вещи называют своими именами. Нас просят пустить парня жить.
— На годик. Пока он на ноги встанет.
— Год — это срок, — задумчиво сказал он. — За год можно или человека вырастить, или квартиру уронить. Зависит от человека.
— Ты слишком мрачный. Артём хороший мальчик, воспитанный.
— Тогда чего мы спорим? — Глеб развёл руками. — Зови. Будет у нас третий сын напрокат.
Ирина рассмеялась и потянулась к телефону. На душе у неё было светло — она и правда соскучилась по живому дому.
— Жанна? Привет. Слушай, мы с Глебом обсудили. Пусть Артём приезжает, места хватит.
В трубке зазвенел радостный голос сестры, и Ирина ещё долго кивала, прижимая телефон к уху.
*
Артём приехал через неделю — с одной сумкой и широкой улыбкой.
— Тётя Ир, спасибо вам огромное! Я вас не стесню, честно, — он переминался на пороге. — Я тихий, как мышь.
— Заходи уже, мышь, — Глеб посторонился. — Комната твоя в конце коридора. Не дворец, но и не сарай.
— Да мне бы угол, я неприхотливый!
Первые недели всё было похоже на сказку. Артём вставал рано, мыл за собой посуду, однажды даже сварил суп и гордо подал его к столу.
— Тёть Ир, попробуйте! Я по маминому рецепту.
— Вкусно, — искренне сказала Ирина. — Глеб, ты пробовал?
— Пробую и поражаюсь, — кивнул тот. — Парень готовит лучше, чем я говорю комплименты. А я мастер.
— Мне просто приятно вам помогать. Вы меня приютили, я этого не забуду.
— Вот за это и ценим, — Глеб поднял ложку, как бокал. — За мышь, которая моет посуду.
Ирина смотрела на племянника и думала, что зря Глеб ворчал. Дом снова наполнился голосами, и пустота отступила.
— Артём, ты учись, не отвлекайся на нас, — говорила она. — Если что нужно — проси, не стесняйся.
— Да я и так как сыр в масле! У вас здесь как в санатории.
— Санаторий, говоришь? — Глеб прищурился. — Запомни эту мысль. Пригодится.
Но санаторий — место, где человек быстро привыкает, что его обслуживают.
И первые трещинки появились незаметно. Сначала куртка, брошенная на спинку стула, потом кроссовки посреди коридора, о которые Глеб споткнувшись едва не свернул себе шею.
— Артём, я конечно понимаю, искусство хаоса, — заметил он. — Но я уже немолод для прыжков через препятствия.
— Ой, да я уберу, теть Ир скажите ему, ну что вы как маленькие.
— Это, между прочим, не я как маленький, — спокойно ответил Глеб. — Это твои кроссовки как капкан.
— Артём, просто складывай вещи на место, — мягко вступила Ирина. — Тебе же самому удобнее будет.
— Ладно-ладно, не нойте. Уберу.
Но не убрал. И это «не нойте» осталось висеть в воздухе, как первый камешек перед обвалом.
*
Дальше дом начал меняться по-настоящему, и не в лучшую сторону.
— Артём, ты вчера во сколько пришёл? — спросила Ирина за завтраком.
— Не помню. Поздно. А что, отчёт нужен? — он зевнул в кулак. — Я взрослый человек вообще-то.
— Взрослый человек хотя бы предупреждает, что задержится.
— Тёть Ир, ну вы прям как воспитательница. Я ж не ваш сын.
— Вот это ты верно подметил, — Глеб поднял палец. — Сыновья мне дверь не царапали ключом в три ночи.
— Да я тихо зашёл!
— Ты зашёл так тихо, что у нас люстра качалась, — невозмутимо ответил Глеб.
Через несколько дней Ирина открыла холодильник и замерла.
— Артём, тут было мясо. И сыр. И котлеты, которые я на два дня готовила.
— А, я с пацанами поел. Проголодался. Чё, жалко, что ли?
— Не жалко, — медленно сказала она. — Странно. Ты бы хоть сказал.
— Да я что, должен у вас на каждую сосиску разрешение спрашивать? — он закатил глаза. — Совсем уже за еду трясётесь.
— Слушай сюда, племянник, — голос Глеба стал ровнее обычного, а это был плохой знак. — Тут не «трясёмся». Тут — уважение. Знаешь такое слово?
— Знаю я ваши слова. Нудятина одна.
Ирина смотрела на него и не узнавала того мальчика, что варил суп по рецепту матери. Будто кто-то подменил его за месяц.
А потом они с Глебом уехали на два дня — навестить старшего, Кирилла. И ночью раздался звонок.
— Ирина? — голос соседки дрожал от возмущения. — Вы где? У вас тут гулянка на весь подъезд! Музыка, крики, я уже три раза стучала!
— Какая гулянка? — Ирина похолодела. — Мы не дома.
— А кто тогда у вас полночи песни орёт?!
Глеб развернул машину молча. Всю дорогу он не сказал ни слова.
Дома их встретил разгром: гора бутылок, незнакомые лица, грохочущая музыка.
— Так, праздник окончен, — Глеб щёлкнул выключателем и вырубил колонку. — Все на выход. Быстро.
— О, хозяева вернулись! — Артём пьяно махнул рукой. — Да ладно вам, посидите с нами!
— Вон. Все. Сейчас, — отчеканил Глеб. — Пока я добрый.
Незваные гости потянулись к двери, бормоча и пересмеиваясь. Артём остался стоять посреди комнаты, покачиваясь и кривя губы.
— Ну и чё вы сразу психуете? Подумаешь, друзей позвал. Я тут вообще-то живу!
— Ты тут гостишь, — холодно поправила Ирина.
— Да заколебали вы своими понятиями! Жадные оба, аж противно смотреть!
*
Утром Глеб молча установил камеру в коридоре. Просто прикрутил её к полке и проверил, как работает.
— Это что ещё за слежка? — возмутился Артём. — Вы за мной шпионить будете?!
— Это не за тобой, — пожал плечами Глеб. — Это за нашим имуществом. У него, в отличие от тебя, ноги не растут.
— Да вы офигели совсем! Я вам что, преступник?!
— Ты — гость, который перестал помнить, что он гость, — сказала Ирина. — Камера тебя не трогает, если ты ведёшь себя как человек.
— Тёть Ир, я думал, вы добрая! А вы как все! За барахло своё трясётесь!
— Я добрая, Артём. Я очень долго была доброй, — её голос дрогнул, но не сломался. — Просто доброта — это не глупость. Это разные вещи… то есть, это вообще не одно и то же.
Несколько дней он ходил надутый, гремел дверьми, демонстративно не здоровался. А потом превзошёл сам себя.
Ирина вернулась раньше времени и застала в коридоре чужую девушку — совсем юную, с испуганным взглядом, торопливо натягивающую куртку.
— Артём. Кто это?
— Подруга. А чё, нельзя? — он вышел из комнаты, наглый, с красными глазами. — Я взрослый, личная жизнь моя!
— Сколько ей лет? — тихо спросила Ирина.
— А вам какая разница?! Вы мне теперь и девушек выбирать будете?! — он повысил голос до визга. — Достали! Контролёры!
— В моём доме — есть разница, — отрезала она.
— В вашем доме! В вашем доме! — он почти срывался на крик, брызгая слюной. — Да чё вы носитесь с этим домом, как курица с яйцом! Жмоты, всё вам мало!
Глеб вышел из комнаты неспешно, вытирая руки полотенцем.
— Так. Громкость убавь. У нас не стадион.
— А ты вообще молчи! Подкаблучник! Жена сказала — ты и побежал камеры вешать!
— Знаешь, малыш, — Глеб улыбнулся почти ласково. — Тот, кто слишком много кричит, обычно не уверен, что прав. Где-то я это вычитал, и с тех пор проверяю на практике. Сегодня — отличный пример.
— Да пошли вы оба! — Артём затрясся. — Я матери позвоню! Она вам устроит!
— Звони, — кивнула Ирина. — И собирай вещи. К вечеру.
*
Телефон зазвонил через час. Жанна не говорила — она обрушивалась.
— Ира, ты что творишь?! Ребёнка на улицу выгоняешь?! Совесть есть у тебя?!
— Жанна, твой «ребёнок» устроил пьянку, ворует еду, водит сюда непонятно кого и орёт на нас в нашем же доме.
— Да он студент! Молодой! С кем не бывает! А ты крёстная, между прочим! Должна терпеть!
— Должна — что? — Ирина усмехнулась. — Терпеть, пока он мне на голову сядет и ноги свесит?
— Бессердечная ты! Вся в отца! — голос сестры сорвался. — Мать тебе этого не простит!
— Пусть не прощает. Зато спать буду спокойно.
— Ты пожалеешь, Ира! Родню так не бросают!
— Родня, Жанна, так себя не ведёт.
Она положила трубку. Глеб стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел на неё с уважением.
— А ты, оказывается, умеешь рубить узлы, — сказал он. — Я думал, ты до последнего будешь его жалеть.
— Я жалела. Месяц жалела. Жалость закончилась там, где началось хамство.
— Знаешь, что я в тебе люблю? — Глеб подошёл и обнял её за плечи. — Ты долго греешься, но если уж замёрзла — обратно тебя не растопить.
— Это плохо?
— Это честно. А честность дороже денег. Кое-кто этого так и не понял.
Артём собрал сумку и стоял в прихожей, ещё надеясь, что они передумают.
— Ну теть Ир, ну вы это серьёзно? Куда я пойду? У меня тут никого…
— У тебя была я. И Глеб. И дом, — спокойно сказала она. — Ты сам всё это вычеркнул. По буквам.
— Да я ж не со зла! Я думал, вы поймёте!
— Мы поняли, — Глеб открыл дверь. — Лучше, чем хотелось бы. Удачи, студент.
Дверь закрылась. И в доме снова стало тихо — но это была уже другая тишина.
А дальше у Артёма всё посыпалось, как карточный домик, который он сам же шатал. Пропуски, долги по предметам, отчисление. Звонки сестры стали реже, а потом и вовсе прекратились — Жанна устала спасать того, кто тонул по собственному желанию.
Артём снимал угол в чужом городе, где никто не варил ему суп и не ждал к ужину. Он сидел на продавленном диване, перебирая в голове те месяцы, и не понимал, как так вышло.
— У меня же всё было, — бормотал он в пустоту. — Дом, тётка добрая, жратва, своя комната… Всё ведь было.
Он сжимал кулаки и шипел сквозь зубы, злясь уже не на них — на себя.
— Идиот. Какой же я идиот. Сам, всё сам растоптал. Кто меня за язык тянул, кто?!
Он раскачивался на диване, повторяя одно и то же, будто это могло что-то вернуть.
— Был же угол, была семья… был. А теперь — ничего. Ноль. И виноват только я один.
