Звонок в дверь прозвучал два раза — коротко и требовательно. Вера вытерла руки полотенцем, поправила волосы и пошла открывать. Она ожидала увидеть курьера, соседку, кого угодно. Но только не эту женщину.
На пороге стояла Галина. Постаревшая, с поджатыми губами, с сумкой, из которой торчал плюшевый медведь. Глаза бегали по прихожей, пытаясь заглянуть за плечо Веры.
Вера почувствовала, как пол под ногами стал ледяным. Пять лет. Пять лет без единого слова, без единого звонка. И вот — стоит, как ни в чём не бывало.
— Здравствуй, дочь, — Галина шагнула вперёд, будто собиралась войти.
Вера не сдвинулась с места. Её тело само стало стеной.
— Ты не позвонила, — сказала Вера ровно.
— А ты бы ответила? — Галина вскинула подбородок. — Я номер твой нашла с трудом, а ты его снова сменила. Мне пришлось через людей узнавать адрес. Через чужих людей, представляешь? Родная дочь прячется, как от врага!
— Может, потому что от врага и пряталась, — Вера не улыбнулась.
Галина побледнела, но не отступила. Она сжала ручку сумки и заговорила быстрее, торопливее, словно боялась, что дверь закроется раньше, чем она договорит.
— Хватит уже этого цирка! Сколько можно? Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как обиженный ребёнок. Я — твоя родная кровь, и я имею право видеть свою внучку!
— Право? — Вера чуть наклонила голову. — Интересное слово от человека, который хотел, чтобы этой внучки не существовало.
— Не передёргивай! — голос Галины взлетел на полтона. — Я тогда хотела как лучше! Тебе было двадцать лет, ни кола ни двора, парень сбежал — что тебя ждало? Нищета!
— Меня ждала моя дочь, — ответила Вера. — Но тебя это не интересовало.
Галина дёрнула плечом. Её губы задрожали, но она быстро взяла себя в руки. Она привыкла контролировать ситуацию, привыкла, что последнее слово остаётся за ней.
— Я приехала не ругаться. Я приехала мириться. Привезла подарок, — она вытащила медведя из сумки. — Для Алиски. Она ведь Алиса, да? Мне сказали.
— Кто сказал? — Вера сузила глаза.
— Какая разница! Люди сказали. Мне пришлось унижаться, расспрашивать, бегать. Ты этого добивалась?
— Я добивалась тишины. И она у меня была — целых пять лет. Пока ты не явилась.
*
Галина шумно выдохнула. Она переступила с ноги на ногу и огляделась — подъезд, чистый, светлый. Хорошая дверь, хороший дом. Дочь, видимо, устроилась неплохо.
— Вера, я не уйду, пока не поговорим нормально. Ты можешь хотя бы выслушать? Я мать!
— Мать, — повторила Вера, и в этом слове не было ни тепла, ни злости — только констатация факта. — Мать, которая тащила меня за руку, когда я плакала и просила остановиться. Мать, которая сказала — «или делаешь аборт, или я тебя знать не хочу». Мать, которая звонила мне по восемь раз в день и кричала в трубку, что я позорю семью. Ты ведь об этой матери говоришь?
— Я была в шоке! — Галина почти выкрикнула это. — Ты скрывала от меня беременность! Я узнала не от тебя, а от чужой женщины, которая пришла с деньгами! С деньгами на аборт! Представляешь, каково мне было?
— Представляю, — кивнула Вера. — Каково тебе было. А каково было мне — не представляешь. Потому что ты не спрашивала. Ты требовала.
— Я переживала за тебя!
— Нет. Ты переживала за себя. За то, что скажут люди. За свою картинку идеальной семьи, в которой сын — медалист с красным дипломом, а дочь — пятно, которое нужно стереть.
Галина отшатнулась, словно получила пощёчину. Медведь в её руках нелепо покачивался, его стеклянные глаза блестели в свете лампочки.
— Это неправда, — прошептала она.
— Это чистая правда, и ты это знаешь, — Вера прислонилась к дверному косяку. — Помнишь, что ты сказала, когда к нам пришла та женщина? Мать того труса, который сбежал? Она положила конверт на стол и сказала: «Решите проблему». И ты кивнула. Ты кивнула ей, а не мне. Ты с ней согласилась. С чужой женщиной, которая назвала мою беременность «проблемой».
— Я потом опомнилась!
— Нет. Потом ты схватила меня за руку и повезла в клинику. Это ты называешь «опомнилась»?
*
Галина прижала медведя к груди. Пальцы впились в мягкую ткань. Она молчала несколько секунд, собираясь с мыслями, и Вера видела, как в ней борются гордость и отчаяние.
— Хорошо, — голос Галины стал тише, надломленнее. — Хорошо, я была неправа. Я это признаю. Но пять лет прошло! Люди меняются!
— Люди — да. А ты изменилась? Или просто Артём не оправдал надежд?
Галина вздрогнула. Вера попала точно в цель и по её глазам видела это.
— Артём здесь ни при чём, — быстро сказала Галина.
— Правда? — Вера усмехнулась. — Давай я расскажу тебе то, чего ты мне рассказывать не собиралась. Артём женился. Его жена пришла в семью с двумя детьми. Рожать ещё она не планирует. И у тебя нет родных внуков от золотого сына. Я права?
Галина молчала. Её молчание было ответом.
— Ты пришла ко мне не потому, что изменилась, — продолжила Вера. — Ты пришла, потому что у тебя закончились варианты. Артём — герой твоего романа, медалист, гордость — он тебе внуков не подарил. А я, позор семьи, та самая «непутёвая» Вера, родила. И теперь ты стоишь тут с плюшевым медведем и хочешь получить то, что пять лет назад хотела уничтожить.
— Не говори так! — Галина вскрикнула, и её голос сорвался. — Не смей так говорить! Я не хотела уничтожить! Я хотела…
— Что? Договори. Ты хотела, чтобы Алисы не было. Моей дочери. Твоей внучки. Ты хотела, чтобы она не родилась. Как это назвать?
— Я не думала тогда о ней как о ребёнке!
— А сейчас думаешь? Когда тебе удобно? Когда Артём не дал того, что ты ждала?
Галина опустила голову. Медведь повис в её руках, как тряпка.
— Вера, пусти меня хотя бы на порог. Я только посмотрю на неё. Одним глазком. Мне ничего не надо, только увидеть.
— Нет.
Это «нет» прозвучало без злости, без крика. Просто — нет. Как закрытая дверь. Как стена.
— Ты жестокая, — прошептала Галина.
— Жестокая? — Вера чуть приподняла бровь. — Я жестокая? Это я тащила тебя на аборт? Это я неделю не разговаривала с тобой, пока ты плакала по ночам? Это я говорила, что ты позор? Нет, Галина Степановна. Жестокость — это когда мать выбирает чужое мнение, а не свою дочь. Жестокость — это когда ты кивнула той женщине с конвертом. А я просто говорю «нет», и ты называешь это жестокостью. Забавно.
— Я буду приходить каждый день!
— Приходи. Дверь будет закрыта. У меня терпения хватит.
*
Из глубины квартиры послышались шаги. Дмитрий появился в прихожей — спокойный, высокий, с ключами в руке. Он бросил один взгляд на женщину за порогом и всё понял. Вера рассказывала ему. Он знал каждую деталь.
— Вер, — сказал он мягко, — я напоминаю: мы обещали через час быть у Лёши. У Кирюшки день рождения, ему четыре. Алиска подарок уже упаковала, она там бантик сама завязала, правда криво, но гордится страшно.
Вера улыбнулась — легко, тепло. Словно за её спиной не стояла женщина с трясущимися руками.
— Да, я помню. Сейчас оденемся и поедем.
Галина смотрела на Дмитрия, потом на дочь. В её глазах мелькнула надежда — может, он скажет что-то, может, пригласит, может, вмешается.
Дмитрий посмотрел на Галину спокойно, без враждебности, но и без приглашения.
— Алиса — мой ребёнок, — сказал он просто. — Я не обязан объяснять вам, что это значит. Но я скажу одно: человек, который хотел, чтобы её не было, не войдёт в мой дом. Это не обсуждается.
Галина открыла рот, но слова застряли где-то внутри.
— Езжай к Артёму, — сказала Вера. — У него двое чужих детей, правда? Попробуй полюбить их. Может, получится. Хотя нет — ты ведь когда-то сказала, что чужие дети — это «нагулянные». Помнишь? Помнишь это слово?
Галина помнила. Это слово ударило её так, что она сделала шаг назад.
— Я тогда не так имела в виду…
— Ты имела именно так. Ты сказала: «Зачем мне нагулянные внуки?» Это были твои слова. Дословно. А теперь ты пришла к тем самым «нагулянным» внукам, потому что других у тебя нет. Ирония, правда?
Вера взяла ручку двери. Галина стояла с медведем, который ей никто не разрешил отдать. Плюшевый зверь с дурацкой улыбкой и бантом на шее.
— Вера, прошу тебя…
— Я тебя тоже просила. Пять лет назад. На коленях. Помнишь?
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка. Щёлкнул замок.
Галина стояла в подъезде одна. Медведь вывалился из рук и упал на кафельный пол. Она не стала его поднимать. Она смотрела на закрытую дверь и слышала, как за ней смеётся ребёнок — её внучка, которую она никогда не держала на руках.
Она вспомнила тот день. Конверт с деньгами на столе. Чужая женщина с холодными глазами, мать того парня, который сбежал. «Решите проблему». И она кивнула. Она, мать, кивнула.
Она вспомнила, как тащила Веру к машине. Как дочь вырывалась, плакала, кричала. Как потом Вера исчезла — забрала только паспорт и ушла в ночь. И она ждала, что дочь вернётся. Ждала неделю, месяц. Потом перестала ждать.
А ведь для неё самой рождение Веры было счастьем. И рождение Артёма. Она помнила каждую минуту — страх, боль, а потом — этот крик, и тёплый свёрток, и слёзы от счастья. Как она могла потребовать от дочери отказаться от этого?
Она медленно подняла медведя, отряхнула его и пошла вниз по лестнице. Каждая ступенька отдавалась гулко и пусто. За дверью квартиры звучал детский голос, и Галина остановилась, прислушиваясь.
— Папа, а Кирюшке понравится мой рисунок? Я старалась!
— Конечно понравится, зайка. Ты же художница у нас.
Галина закрыла лицо рукой и пошла дальше. Вниз. К выходу. К пустой квартире, где на полке стоят фотографии сына с золотой медалью, а фотографий внучки нет и, возможно, не будет никогда.
Она сама это выбрала. Пять лет назад, когда кивнула чужой женщине.
