Ева заснула на руках у Светланы ровно на третьей колыбельной — той, где про облако, которое потеряло дождик. Крошечная ладонь разжалась, выпустила Светланин палец, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как за стеной сосед двигает стул. Светлана боялась дышать. Это было лучшее утро за последние полгода.
Полина вернулась через два часа, с полузамороженной щекой и счастливыми глазами.
— Живая? — прошептала Светлана.
— Наполовину. Правая половина осталась в кресле, — Полина смешно скривила губы. — Спасибо тебе. Ты вообще понимаешь, что ты моё спасение?
— Понимаю. Оформи это письменно и заверь у нотариуса, я буду показывать людям.
Они смеялись беззвучно, как заговорщицы, чтобы не разбудить Еву. Полина поставила на стол тарелку с печеньем, села напротив и вдруг перестала улыбаться. Пальцы её принялись катать крошку по скатерти.
— Свет… Я тебе кое-что скажу, и ты меня, наверное, возненавидишь.
— Начало интригующее. Продолжай, я уже купила билет.
— В воскресенье у нас все собирались. Ну, по поводу Евиных сорока дней. Ты не пришла, у тебя голова болела.
— Я помню, я живая была свидетельницей своей головной боли.
Полина вздохнула так, будто собиралась нырять.
— Наша мать при всех сказала: «Егорушке не повезло. Светлана — плохая жена». Прямо так, вслух, при тёте Вале, при всех.
Светлана почувствовала, как улыбка сползает с лица, но голос удержала ровным.
— А Егор?
— Егор сидел рядом. И кивнул. И сказал: «Ну да, есть такое».
Ключ повернулся в замке слишком громко. Егор был дома — куртка на крючке, ботинки посреди коридора, как два памятника хозяину положения.
— О, вернулась! — крикнул он из комнаты. — Ну как там мелкая? Как Полина, зуб вылечила?
— Ева спала. Полина вернулась с одной щекой. — Светлана разулась, аккуратно поставила его ботинки в ряд. — Егор, у меня к тебе один вопрос. Короткий.
— Валяй.
— Это правда, что твоя мать при родне заявила, что я плохая жена? А ты сидел рядом и согласился?
Тишина в комнате стала плотной. Егор появился в дверном проёме, и лицо у него было такое, будто он забыл, куда шёл.
— Полина, да? — выдохнул он. — Вот же язык без костей.
— Меня интересует не Полина. Меня интересует твой кивок.
— Свет, ты всё не так поняла! Она вырвала фразу из контекста! Там был разговор совсем про другое!
— Прекрасно. Расскажи мне контекст. Я обожаю контексты, они как соус — из любой сомнительной вещи делают блюдо.
Егор дёрнул плечом, прошёлся туда-сюда, потёр шею.
— Ну, говорили, что вот, женщины сейчас пошли не те. Что раньше как-то… держали дом. И мать сказала, что тебе есть куда расти.
— Она сказала «плохая жена». Дословно. При тёте Вале.
— Ну, может, и сказала! — голос у него подскочил. — И что? Она имела в виду, что могла бы быть лучше!
— То есть ты согласен. — Светлана кивнула сама себе. — Скажи прямо, Егор. Один раз. Мужским голосом.
— Да! Могла бы быть и лучше! Довольна?!
Светлана не стала спрашивать, в чём именно она плоха. Идеальных нет — ни её, ни его, и списки взаимных минусов у них давно были известны обоим, просто она никогда не выносила их на люди.
— Спасибо за честность, — сказала она спокойно. — Теперь давай уточним масштаб бедствия.
Она достала телефон и при нём набрала номер тёти Вали.
— Валентина Сергеевна, здравствуйте! Это Света. Нет-нет, всё хорошо, у меня к вам вопрос, только честно: я плохая жена?
Трубка захлебнулась. Егор шагнул вперёд, замахал руками — Светлана включила громкую связь.
— Светочка, ты чего?! — загремел добрый бас тёти Вали. — Ты у нас золото! Кто такую глупость сказал?
— Есть тут отдельные индивидуумы. Сомневаются.
— Дурак твой индивидуум! — отрезала тётя Валя. — Так ему и передай.
— Передам дословно, с интонацией.
Светлана положила трубку. Егор стоял красный, как флаг на ветру.
— Ты это специально устроила! Прекрати истерику!
— Егор, — она склонила голову набок, — посмотри на нас двоих со стороны и скажи честно: у кого тут истерика? Я стою, дышу и улыбаюсь. Ты уже трижды сменил цвет лица.
Телефон зазвонил снова — Ксения, подруга, с новостями о сломанном велосипеде и планах на выходные.
— Ксюш, привет! Нет, я дома, стою рядом с плохим мужем. — Светлана говорила ласково, не отводя от Егора глаз. — Да не переживай, я привыкла, плохой муж — это же не приговор, это стиль жизни. Ага. Целую.
Егор дождался конца разговора и взорвался:
— Ты нарочно?! Ты понимаешь, как это звучит?!
— Ой, а как звучит? — Светлана округлила глаза. — Расскажи. Я запишу, потому что вчера ты был уверен, что такие фразы никуда не долетают.
— Не притворяйся, что не понимаешь!
— Хорошо, не буду. Тогда встречный вопрос, простой, как дважды два: если я такая плохая, зачем ты со мной живёшь? Из милосердия? Из спортивного интереса?
Он не ответил. Он никогда не отвечал на прямые вопросы — предпочитал отвечать на удобные.
Светлана открыла семейный чат родственников мужа. Двадцать три участника, фотографии Евы, поздравления, рецепты, гифки с котами. Она выбрала «Опрос», поставила галочку «анонимно» и написала:
«Друзья, всем добрый вечер! 🙂 Небольшой опрос, буквально одна кнопка. Светлана — плохая жена? Варианты: «Да, плохая» / «Нет, хорошая». Спасибо за честность! ❤️»
— Ты с ума сошла?! — Егор кинулся к ней. — Удали немедленно!
— Не могу. Общественность имеет право на мнение. Твоя мать так считает.
Через минуту пошли первые голоса. Один. Три. Пять. Все — «хорошая».
Телефон завибрировал: Тамара Львовна.
— Светлана! Что за цирк ты устроила в чате?!
— Здравствуйте. Это не цирк, это социология. Вы же публично объявили, что я плохая жена. Ваш сын согласился. Мне стало любопытно: а вдруг вы правы? Тогда какой смысл вашему сыну со мной жить?
— Немедленно удали!
— Уже проголосовали пятеро. Все пишут, что хорошая. Присоединяйтесь, Тамара Львовна, голосуйте честно — «плохая». Ваш голос очень нужен, вы же родоначальница движения.
Короткие гудки.
Через десять секунд зазвонил телефон Егора.
— Это твоя мать, — сказала Светлана. — Сейчас выдадут инструкцию. Не забудь конспектировать.
Егор ушёл в комнату и говорил вполголоса минут пятнадцать. Светлана в это время сделала себе ужин. Одну порцию. Одну тарелку. Одну вилку.
Он вернулся, посмотрел на стол и захлебнулся:
— А мне?!
— Егор, ну ты же сам подписался под тезисом. Плохая жена должна соответствовать заявленному качеству. Иначе я ввожу людей в заблуждение, а это некрасиво.
— Ты вообще нормальная?!
— Я последовательная. Это редкое качество, его надо беречь.
У него снова зазвонил телефон. Он вышел в коридор, но стены в квартире были из вежливости, а не из бетона.
— Да у неё винтики разболтались!.. Нет, ну реально крыша поехала!.. Самомнение упало, вот и мстит всем подряд…
Светлана ела и считала. Не обиды — минуты.
К половине одиннадцатого в опросе появился первый голос «плохая». Потом второй. Потом сразу четыре.
Егор сидел на диване и с каким-то нездоровым азартом обновлял экран. Светлана видела, как он украдкой ткнул пальцем в вариант «Да, плохая» и тут же убрал телефон.
— Ну вот! — он развернул к ней экран почти торжественно. — Смотри! Не один я так думаю! Тридцать восемь процентов!
— Егор. — Светлана вытерла руки полотенцем. — Скажи, а тебе какое дело до чужого мнения о твоей жене?
— Как это какое?!
— Вот мне, например, глубоко всё равно, какой муж у твоей матери — плохой, хороший, средней паршивости. Я с ним не живу. Не мою его чашки, не глажу его рубашки, не слушаю его храп. А ты живёшь со мной. И почему-то голосуешь вместе с трибунами.
— Не смей трогать мою семью!
— Отчего же? — Светлана села напротив. — Я имею полное право сказать, что твоя мать — плохая мать. Хорошая мать не настраивает сына против жены при родне. Хорошая мать не собирает голоса, как урожай.
Егор вскочил и заорал:
— Замолчи! Ты ничего о ней не знаешь!
— Ага, — кивнула Светлана. — Значит, про меня говорить можно всей роднёй, а про неё — святотатство. Отличная у вас конституция. Двойные стандарты, третий этаж, лифт не работает.
Цифры росли. Сорок четыре. Пятьдесят один. Пятьдесят три.
Егор смотрел на экран, и на его лице проступало довольство, которое человек обычно прячет даже от себя.
Светлана молча посмотрела на процент, вымыла свою тарелку, вытерла её насухо и убрала в шкаф. Потом взяла полотенце и ушла в ванную.
Пятьдесят семь процентов.
Она стояла под водой и думала не о слезах. Она думала: кому она перешла дорогу в этой семье? Или Тамара Львовна просто обзвонила всех и попросила «поставить нахалку на место»?
Она легла в постель первой. Егор пришёл в час ночи и лёг с краю, отвернувшись, как человек, выигравший спор и почему-то этому не радующийся.
Звонок в дверь раздался в четверть девятого. Егор открыл — на пороге стояла его мать, в пальто, с телефоном наперевес, как с ордером.
— Ну?! — Тамара Львовна прошла в комнату и сунула экран Светлане под нос. — Семьдесят четыре процента! Семьдесят четыре! Значит, я была права! Значит, я не выдумала!
Светлана сидела за столом. Перед ней стояла одна тарелка — омлет, помидоры, ломтик хлеба. Одна. Егор смотрел то на мать, то на жену и ждал.
— Не могу спорить с цифрами, — сказала Светлана. — Люди высказались. Демократия — жестокая штука, но честная. Значит, я и правда плохая жена.
— Вот! — торжествующе выдохнула свекровь.
— А поскольку я люблю вашего сына… — Светлана поправилась спокойно, — вернее, любила. Уважала его, ценила, никогда никому не сказала о нём дурного слова. Так вот, я не стану портить ему жизнь и держать его возле такого недоразумения, как я.
— Ты о чём? — насторожился Егор.
— О твоём счастье. Ты сейчас возвращаешься туда, где тебя обожают, кормят и понимают, — к своей матери. Квартира моя, добрачная, ты в курсе. До обеда прошу освободить.
В комнате стало очень тихо. Свекровь открыла было рот — и не нашла в нём слов. Егор моргнул раза три подряд.
— Ты… ты шутишь.
— Я никогда не шучу дважды об одном и том же.
Светлана взяла телефон и набрала номер.
— Здравствуйте! Мне нужно поменять личинку замка, срочно. Сегодня, часа в два. Адрес записывайте.
— Она с ума сошла! — закричала свекровь. — Егор, сделай что-нибудь! Это же безумие! Из-за какого-то опроса!
— Вы сделали свой выбор, Тамара Львовна, — не поднимая головы, ответила Светлана. — И ваш сын сделал. Я всего лишь исполнитель вашей воли. Не благодарите.
Второй звонок.
— Добрый день! Мне нужна машина и один грузчик, переезд по городу. К часу дня успеете? Отлично. Объём небольшой, пару мешков.
— Свет, стой! — Егор схватил её за руку. — Прекрати этот балаган! Мы взрослые люди!
— Взрослые люди голосуют против жены в семейном чате, да. — Она освободила руку. — Извини, у меня ещё один звонок.
Она нашла в списке Дашу — общую знакомую, которая года полтора назад, выпив шампанского, честно призналась, что Егор ей «в целом нравится».
— Даш, привет! У меня новость. Егор сегодня утром уволен с должности мужа. Соискатель свободен, резюме без опыта верности. Можешь претендовать на позицию любовника, но учти: все кадровые решения согласовываются с его матерью.
— Прекрати! — взвизгнула Тамара Львовна. — Ты позоришь нас на весь свет!
— Свет большой, всем места хватит.
Светлана открыла семейный чат и написала:
«Дорогие все, спасибо огромное каждому, кто проголосовал! 🙏 Поясняю, зачем был опрос. В воскресенье Тамара Львовна публично объявила, что я плохая жена. Мой муж Егор при всех согласился. Мне стало важно узнать мнение семьи. Итог: 73% — плохая. Вывод принят. Увольняюсь с должности жены по результатам народного голосования. Всем добра и здоровья! ❤️»
Чат взорвался. Сообщения посыпались стеной, телефон Тамары Львовны зазвонил почти сразу, следом — телефон Егора.
Пока они метались по квартире, прижимая трубки к ушам и повторяя «да нет, да мы не так, да это она сама», Светлана достала из кладовки строительные мешки. Толстые, чёрные, по двести литров.
Она складывала вещи не разбирая. Плохая жена не обязана сортировать по цветам.
— Всего два, — удивилась она вслух. — Тринадцать лет — и два мешка. Компактный ты человек, Егор.
Она поволокла первый к двери. Тамара Львовна кинулась перехватить.
— Не советую, — предупредила Светлана. — Я же плохая жена. Могу и по морде дать, у меня теперь мандат от семидесяти трёх процентов.
Свекровь отскочила к стене.
Первый мешок уже стоял на площадке. Егор выбежал следом, растрёпанный, без ботинок, и загородил дверной проём.
— Свет, ну ты чего! Ну посмеялись же! Ты не так поняла! Мать просто ляпнула, а я не хотел спорить при всех!
Пощёчина вышла звонкой. Он отлетел к стене, сполз на пол и уставился на неё снизу вверх, держась за щёку.
— Я плохая жена, Егор, — напомнила Светлана. — Могу и чем-нибудь потяжелее двинуть, если полезешь обратно.
Она вышвырнула на площадку его куртку. Потом ботинки. Потом зонт, спортивную сумку.
— Я любила тебя таким, какой ты есть. Со всеми твоими минусами, а их немало, поверь. И ни одному человеку на свете я ни разу не сказала, что ты плохой муж. Знаешь почему? Потому что ты был мой выбор. А выбор не сдают на растерзание.
— Свет…
— Ты выбрал другое. Ты не пришёл, не сказал, не поговорил — ты просто кивнул. Мне больно. Очень больно. Но с предателем, у которого не хватило голоса на один честный разговор, я жить не буду.
Она подтащила второй мешок к порогу.
— Заявление подам вечером, сейчас дела. Не приходи, не ной, на цветы не трать — я аллергик на лицемерие. Даша, кстати, готова тебя рассмотреть. Если не мужем и не любовником, то домашним питомцем. Чем не вариант: кормят, гладят, голосовать не пускают.
Дверь закрылась.
Тамара Львовна стояла на площадке, вцепившись в перила. Она не думала, что её слова подхватит сын. Не думала, что разговор всплывёт. Не думала, что племянники, сестра и её муж с детьми, которых она вчера обзванивала и уговаривала «поставить нахалку на место», окажутся гирями на её же ногах.
Ведь можно было признаться в подтасовке. Можно было утром прийти и сказать: «Света, прости, я перегнула». А она ткнула экран невестке в нос и повторила приговор.
Телефон Егора зазвонил. Даша.
— Егор, привет. Слушай, ты извини, но я тогда пошутила. Ты мне не нужен. Правда. Удачи.
Следом — Полина. Одно слово:
— Дурак.
Его мать помолчала, поправила воротник и пошла вниз, не оглядываясь на сына. Она заварила эту кашу и понятия не имела, чем её теперь расхлёбывать.
Егор остался на площадке, между двумя огромными чёрными мешками. Вот же дверь. За ней тепло, свет, полка с его книгами, кровать, на которой он спал вчера.
Позвонили из транспортной компании: могут подъехать раньше, освободилась машина.
Егор посмотрел на закрытую дверь и хрипло сказал:
— Приезжайте. Я жду.
А Светлана в это время сидела на полу в прихожей и смотрела в экран. Голосовать разрешалось повторно, и кто-то уже спохватился, начал переголосовывать. «Хорошая жена» подросла до тридцати пяти процентов.
Ей было всё равно.
Вот так и закончилась любовь — под аплодисменты матери и кивок её сына. Жена оказалась плоха.
