Домофон захрипел в половине первого, когда Вероника разложила на столе бумаги отца и наконец добралась до нижнего ящика комода. Пять лет она знала этот ящик наизусть: рецепты, гарантийные талоны, чёртова коробочка со старыми ключами. Теперь всё это лежало перед ней и не значило ровным счётом ничего.
— Ника, открывай, мы с рынка, тяжело! — голос Тамары Петровны в динамике был бодрый, деловитый, отрепетированный.
— Кто «мы»?
— Ну а кто ещё. Свои.
Она нажала кнопку, потому что не нажать было нельзя, и потому что уже понимала: рынок тут ни при чём. С рынка не приезжают через весь город, минуя четыре собственные булочные. С рынка приезжают домой.
Их было трое. Тамара Петровна в блестящем плаще, с двумя пакетами наперевес. Алиса — бледная, в чужом на вид пальто, глаза в пол. И Руслан, который вошёл последним и первым делом оглядел прихожую от плинтуса до люстры, как оценщик на выезде.
— Метраж хороший, — сказал он вместо приветствия. — Потолки два семьдесят?
— Два шестьдесят пять, — ответила Вероника. — Обувь снимите.
— Да мы на минутку.
— Тогда тем более снимите.
Тамара Петровна прошла на середину комнаты, опустила пакеты и медленно, с чувством, обвела взглядом стены. Обои отец клеил сам, за год до того, как слёг. Криво в углу у батареи, и он всегда над этим углом посмеивался.
— Значит, тут ты и живёшь теперь, — протянула она.
— Тут я жила и раньше. Пять лет. Вы в курсе.
— Я в курсе, что у тебя своя квартира есть. И эта. А у Алисы — ничего.
Вот и всё. Пакеты с рынка отработали свою роль за девяносто секунд, и можно было переходить к сути. Вероника прислонилась к дверному косяку и сложила руки за спиной.
— Говорите прямо. У меня в два звонок по работе.
— Прямо? — Тамара Петровна выпрямилась. — Где справедливость? У тебя две квартиры, у сестры — ни одной. Исправь ошибку отца, это твой долг.
— Ошибку отца.
— Именно. Он был больной, обиженный, ничего не соображал. Подписал не глядя, лишь бы отвязались.
— Он подписывал у нотариуса. С видеофиксацией. И справкой от психиатра, которую я заказала заранее, потому что знала, что этот разговор случится.
Руслан хмыкнул и опустился в кресло отца — в то самое, продавленное, с вытертым подлокотником. Сел, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы на колене.
— Знала, значит, — сказал он. — То есть готовилась.
— Готовилась. Я по работе только этим и занимаюсь.
— И чем же?
— Ищу наследников. Розыск наследников по всей стране, бюро на Мясницкой. Мне приносят дело, где семнадцать претендентов и один сейф в Твери, и я разбираю, кому что причитается. Вы даже не представляете, сколько таких разговоров я слышу в неделю.
Алиса села на краешек стула у стены и стала разглядывать собственные руки. Она не сказала ещё ни слова, и это было хуже всего — вот так привезти человека, как чемодан, и поставить у стены.
— Алиса, ты сама-то хоть чего-нибудь хочешь? — спросила Вероника.
— Она хочет жить, — ответила за неё Тамара Петровна. — В нормальных условиях. Она в этом своём парке верёвочном за копейки страховки на детей застёгивает, у неё смены по двенадцать часов. А ты юрист, у тебя оклад и премии.
— И ипотека на четырнадцать лет. Которую я взяла сама, без единого рубля от вас.
— Опять двадцать пять.
— Не двадцать пять. Один раз. Вы за десять лет ни разу не спросили, чем я плачу.
Тамара Петровна поморщилась, будто ей поднесли что-то испорченное.
— Тебе жалко для сестры? Родная кровь.
— Сводная.
— Ах, вот как заговорила.
— Так заговорили вы, когда пять лет подряд объясняли, что к отцу вам ходить незачем, потому что вы с ним разведены с девяносто восьмого. А теперь вдруг родная кровь.
Руслан поднялся из кресла и прошёлся по комнате, трогая корешки книг на полке. Он делал это медленно, демонстративно, как человек, который уже прикидывает, куда встанет диван.
— Давайте без истерик, — сказал он. — Есть два варианта. Первый: дарственную переписываем на Алису, тихо, без шума. Второй: квартира продаётся, деньги пополам. Мы даже согласны на пополам, хотя по совести Алисе больше положено.
— По какой совести?
— По человеческой. Она старшая.
— Она была у отца дважды за год. Один раз на день рождения, второй — когда ей понадобилась справка для соцзащиты.
— Она работала!
— Я тоже работала. И возила его на пункцию, и меняла постель, и три месяца спала на этом самом кресле, в котором вы только что развалились. Хотите, покажу расписание процедур? Оно у меня по дням, с подписями Нины Аркадьевны.
— Какой ещё Нины Аркадьевны? — быстро спросил Руслан.
— Патронажная сестра. Соседка снизу. Она была тут через день последние полгода.
Руслан замер на секунду — ровно настолько, чтобы Вероника поняла: этой детали в его раскладе не было. Потом он повернулся, улыбнулся углом рта и сказал совсем другим тоном.
— Знаете, Вероника, я в ритуальном салоне работаю. Памятники, ограды, всё вот это. И через меня в год проходит человек триста таких семей. Триста. И я вам как специалист говорю: те, кто хапает всё себе, потом на кладбище приходят с самым тяжёлым лицом.
— Мне нравится, что вы про кладбище заговорили на четвёртой минуте.
— Это профессиональное.
— Это диагноз.
***
Тамара Петровна села на диван и достала телефон — не для того, чтобы кому-то звонить, а чтобы занять руки. Она всегда так делала, когда чувствовала, что теряет темп разговора.
— Ты пойми, — начала она мягче. — Я о вас обеих думаю. Я не о себе прошу.
— Вы о себе никогда не просите. Вы сразу берёте.
— Как ты со мной разговариваешь?
— Спокойно. Гораздо спокойнее, чем хочется.
— У меня, между прочим, тоже квартира есть, — сказала Тамара Петровна с расстановкой. — Двушка на Полярной. И я ещё не решила, кому она достанется.
Вероника кивнула, будто ей сообщили прогноз на завтра.
— Начинается.
— Что начинается?
— Торговля. Вы сейчас скажете: не отдашь сестре — вычеркну из завещания. Потом добавите, что в старости за вами ухаживать буду я, и никуда не денусь.
— И буду права!
— Не будете. Я уже отходила своё у одной кровати. Второй раз меня туда не заманить ни двушкой на Полярной, ни гаражом, ни всеми вашими сервизами.
Тамара Петровна дёрнулась, как от сквозняка. Она рассчитывала на другой ответ — на возмущение, на слёзы, на «мам, ну как ты можешь».
— Ты чудовище, — сказала она. — Отец тебя таким сделал.
— Отец меня научил читать документы до подписи. За это спасибо.
— Он тебя против меня настроил!
— Он о вас вообще не говорил. Ни хорошего, ни плохого. Вас в его последних пяти годах просто не было, как категории.
Руслан снова взял слово, и голос у него стал канцелярским, ровным, будто он зачитывал прайс на гранит.
— Дарственную можно оспорить. Пожилой человек, онкология, обезболивающие. Морфин, между прочим, влияет на волю.
— На волю влияет жадность. Морфин влияет на боль.
— Найдутся свидетели, которые подтвердят, что он путался.
— Кто, например?
— Зоя Фёдоровна со второго этажа. Она нам всё рассказала. Как он её путал с покойной женой, как ходил по подъезду в тапках, как оставлял газ.
Вероника засмеяться не могла и не стала. Она подошла к комоду, вытянула верхний ящик и достала пластиковую обложку с документами.
— Зоя Фёдоровна, — повторила она. — Прекрасно. Пишите её в свидетели, я даже адвоката для вас найду подешевле. И на первом же заседании выяснится, что у Зои Фёдоровны с отцом восемь лет тяжбы из-за протечки и два отказных материала в полиции. Её показания суд взвесит ровно в ноль. А потом её спросят, каким образом она видела, как он оставляет газ, если она к нему в квартиру не заходила с две тысячи семнадцатого года.
— Мы найдём и других.
— Найдите. Только сначала посмотрите, кто уже есть у меня. Нотариус Крючкова, видеозапись беседы, справка о дееспособности от четырнадцатого марта, три выписки, дневник назначений и Нина Аркадьевна, которая под протокол скажет, что Пётр Алексеевич до последних десяти дней в уме был яснее нас всех.
Руслан молчал. Тамара Петровна поджала губы так, что они превратились в нитку.
— Ты нас судом пугаешь? Родную мать?
— Я вам объясняю расклад. Бесплатно, между прочим. По моему прайсу такая консультация стоит семь тысяч.
— Ты циничная.
— Я точная. Это разные слова.
Алиса подняла голову, впустив в разговор первое своё слово за полчаса.
— Ника…
— Что?
— Ничего. Ничего.
— Помолчи, — оборвала её Тамара Петровна. — За тебя тут люди стараются.
И вот на этом Вероника поняла, что разговор окончен. Она открыла входную дверь настежь и придержала её ладонью.
— Пакеты не забудьте. Там курица подтаивает.
— Мы не договорили! — Тамара Петровна поднялась.
— Договорили. Я не переоформляю, не продаю, не делю. Отец завещал квартиру мне, и я тут остаюсь. Всё, что вы сегодня получите, — это курица.
— Ты об этом пожалеешь, — сказал Руслан от порога.
— Каждый день жалею о чём-нибудь. Сегодня о том, что нажала домофон.
Дверь закрылась. На площадке ещё минуты две шёл разговор на повышенных тонах, потом лифт увёз всех троих вниз. Вероника вернулась к столу, посмотрела на разложенные бумаги отца и вдруг обнаружила, что не помнит, зачем их доставала.
***
Сообщение пришло в двадцать три сорок.
«Ника, я не хотела при всех. У меня есть переписка с врачом отца. Он перед смертью просил позаботиться о жилье для Алисы. Завтра покажу. Подумай, пока не поздно».
Следом упали три скриншота. Аватарка — женщина в белом халате. Подпись: «Крупенина И. Д., зав. отделением». И текст, аккуратный, гладкий, с обращением «уважаемая Тамара Петровна» и фразой «пациент неоднократно высказывал сожаление о старшей дочери и просил решить квартирный вопрос в её пользу».
Вероника перечитала и села на пуфик в прихожей, прямо в пальто, которое так и не повесила. Потом достала второй телефон, рабочий, и открыла список контактов.
Ирина Даниловна Крупенина. Номер, который она набирала каждый вечер в течение семи месяцев и который знала наизусть, как таблицу умножения.
В скриншотах был другой номер. Другой оператор, другой код, другая последняя цифра.
Она вызвала такси в ноль сорок и поехала на Полярную.
Тамара Петровна открыла не сразу, в халате, с полотенцем на плече.
— Ты с ума сошла? Час ночи!
— Показывайте переписку.
— Завтра.
— Сейчас.
Вероника прошла в комнату, не разбирая дороги, и наткнулась взглядом на Руслана. Он сидел за столом, в футболке, с ноутбуком, и захлопнул крышку слишком быстро — так быстро, что это было ответом на все вопросы сразу.
— Вы что, тут живёте? — спросила она.
— Задержался.
— Понятно. Телефон, Тамара Петровна.
— Не смей мне указывать!
— Телефон.
Мать протянула аппарат с видом оскорблённого достоинства. Вероника открыла переписку и повернула экран к обоим.
— Смотрим вместе. Первое: номер. Вот настоящий номер Ирины Даниловны, он у меня в звонках, семь месяцев подряд, каждый вечер в девять. Сверяем. Не совпадает ни одна цифра, кроме первых трёх.
— Она могла сменить.
— Могла. Проверим прямо сейчас, я наберу. Второе: аккаунт создан двенадцать дней назад, вот дата регистрации, её видно в профиле. Третье: заведующая отделением паллиативной помощи никогда не станет обсуждать волю пациента о недвижимости в мессенджере с посторонним человеком. Никогда. Это не этика даже, это статья и лишение всего.
— Ты всё выворачиваешь!
— Четвёртое, и оно добивает. Дата вот этого сообщения — шестнадцатое апреля. Шестнадцатого апреля отец уже двое суток не разговаривал. Ему поставили катетер и перевели на постоянную седацию. Я была рядом, я подписывала согласие. Он не мог ничего сказать ни о жилье, ни о погоде.
В комнате стало тихо. Руслан отодвинулся вместе со стулом на пару сантиметров, будто это отодвигало и его причастность.
— Я звоню, — сказала Вероника и включила громкую связь.
— Не смей! Ночь!
— В хосписе нет ночи, там дежурная смена. Мне ли не знать.
Трубку сняли на пятом гудке. Уставший женский голос произнёс:
— Крупенина, слушаю.
— Ирина Даниловна, простите, это Вероника, дочь Петра Алексеевича из четвёртой палаты.
— Ника? Господи, что случилось?
— Один вопрос. Вы переписывались с моей матерью, Тамарой Петровной, в апреле? Про квартиру?
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно взрослому человеку, чтобы понять, во что его пытаются втянуть.
— Ника, я вашу мать в глаза не видела. Она к отцу ни разу не приезжала, у нас журнал посещений ведётся. И я ни с кем и никогда не обсуждаю имущество пациентов. Если кто-то показывает вам такую переписку, это подделка, и я прошу переслать мне скриншоты. Мы напишем заявление, у нас уже был случай.
— Перешлю утром. Спасибо. Извините за час.
— Держитесь, девочка.
Вероника отключилась и положила телефон на стол — между матерью и Русланом, как гирю на весы.
— Ну и кто из вас двоих регистрировал аккаунт?
***
— Это была шутка, — сказал Руслан.
— Двенадцатидневная шутка с халатом на аватарке.
— Тактический ход.
— Подлог, — поправила Вероника. — Статья триста двадцать седьмая, если пойдёте с этим в суд. А если не пойдёте — просто мерзость без номера.
Тамара Петровна вцепилась в спинку стула и заговорила громко, с надрывом, тем самым голосом, которым тридцать лет заканчивала все споры в семье.
— А что мне оставалось?! Ты ничего не слышишь! С тобой по-человечески нельзя!
— По-человечески — это когда подделывают врача?
— По-человечески — это когда сестре негде жить, а у тебя две квартиры!
— У меня одна квартира и одна ипотека. Разницу объяснить или сами дойдёте?
— Не хами матери!
— Тогда не подделывайте документы от имени женщины, которая держала отца за руку, когда он умирал. Вас там не было. Она — была.
И тут поднялась Алиса. Оказалось, она всё это время сидела в кресле у стены, в темноте, поджав ноги, и её просто не заметили — как не замечали последние полгода.
— Хватит, — сказала она.
— Алиса, иди спать, — бросила Тамара Петровна.
— Хватит! — повторила Алиса громче. — Я не хочу.
— Чего ты не хочешь?
— Квартиру эту не хочу. Ничего не хочу. Мне двадцатый день уже кусок в горло не лезет, вы понимаете? Я хожу и думаю: вот меня привезли, поставили и торгуют.
Руслан развернулся к ней всем корпусом.
— Ты сейчас серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Мы для тебя стараемся.
— Вы для себя стараетесь. Ты мне вчера сказал: «Оформим на тебя, а потом решим по-семейному». Что решим, Руслан? Ты уже и покупателя нашёл, я слышала, как ты по телефону про доплату говорил.
Тамара Петровна медленно повернула голову.
— Какую доплату?
— Спросите у него.
— Руслан?
— Да ничего я не находил. Прикидывал варианты.
— Он прикидывал, — сказала Алиса. — Он всё время прикидывает. Он мне кольцо на распродаже брал и чек оставил, чтобы вернуть, если что.
Вероника посмотрела на сестру и увидела человека, которого не видела лет пятнадцать. Не тень в чужом пальто, а живую взрослую женщину, у которой наконец кончилось терпение.
Руслан встал, снял со спинки стула куртку и надел её — не торопясь, застёгивая по одной кнопке, чтобы всем было видно, как он уходит.
— Ну и оставайтесь, — сказал он. — Обе. С квартирами своими и без них. Я вам, между прочим, весь план разложил, всё по полочкам, а вы в кусты.
— План, — повторила Вероника. — Красивое слово для подделки.
— Алиса, ты идёшь?
— Нет.
— Подумай хорошо. Второй раз не позову.
— И не надо.
Дверь он закрыл аккуратно. Тамара Петровна осталась стоять посреди комнаты, держась за спинку стула, и переводила взгляд с одной дочери на другую.
— Предательницы, — сказала она. — Обе.
— За что же? — спросила Вероника.
— Я вас растила! Я ночей не спала! А вы обе против матери, вдвоём, сговорились!
— Мы не сговаривались. Мы просто одновременно перестали соглашаться.
— Убирайтесь.
— Уходим. Алиса, одевайся.
Вероника взяла телефон матери, открыла фальшивую переписку и, пока Тамара Петровна не успела отобрать, удалила чат, а заодно и контакт. Потом положила аппарат на стол.
— Скриншоты я уже переслала в хоспис. Если ещё раз всплывёт — заявление напишет их юрист, не я. Я в этом деле лицо заинтересованное, а он нет.
— Ты мне угрожаешь?
— Я вас предупреждаю.
На улице морось уже кончилась, асфальт блестел под фонарями, и в четвёртом часу ночи работало ровно одно заведение — круглосуточная пельменная у остановки. Они сели за угловой столик, две взрослые женщины в мятой одежде, и минут пять молчали.
— Прости меня, — сказала Алиса первой.
— За что?
— За то, что молчала. Я всё время думала: ну сейчас они сами разберутся, а я как-нибудь между. Как в детстве.
— В детстве ты меня один раз от собаки веником отбила.
— Помню.
— Вот и я помню. Поэтому и сижу тут.
Алиса потёрла лоб.
— Мне правда негде жить, Ника. Это не выдумка. Я в съёмной комнате, хозяйка с сентября цену подняла, а у меня смены плавающие.
— Знаю. Слушай сюда. Первый взнос я тебе дам.
— Что?
— Первый взнос. У меня отложено на ремонт, ремонт подождёт. Восемьсот тысяч. Оформим займом между родственниками, без процентов, распишем график, чтобы всё по-человечески. Не подарок, но и не удавка.
Алиса смотрела на неё и не могла подобрать слова.
— Почему?
— Потому что я сама так решила. Не потому, что мне выкрутили руки, не потому, что мне сунули поддельного врача. Просто я так хочу. Есть колоссальная разница между «отдай» и «на, держи».
— Я отдам.
— Отдашь. Я тебе такой график составлю, что ты меня проклянёшь на третьем платеже.
— Ника…
— И не реви в пельменной, тут камеры.
***
Прошло семь месяцев.
Алиса взяла однокомнатную в новом доме у кольцевой, на девятом этаже, с крохотной кухней и балконом, куда помещался один стул. Ключи ей выдали в ноябре, и в тот же вечер она написала сестре три сообщения подряд, из которых ни одно не имело знаков препинания.
Руслан появился в декабре.
Он поднялся с пакетом мандаринов и бутылкой шампанского, и позвонил в дверь, как человек, вернувшийся из командировки.
— Привет, — сказал он. — Красиво тут у тебя. Свежий дом, лифты бесшумные.
— Ты как узнал адрес?
— Мир тесный. Ну что, пустишь?
— Нет.
— Алис, ну хватит. Полгода прошло. Мы оба наговорили.
— Я наговорила ровно одно предложение. Всё остальное говорил ты.
Он переложил пакет в другую руку и заглянул через её плечо в коридор.
— Слушай, я подумал. Я был неправ по форме. По сути-то всё правильно было, но форма подкачала, признаю. Давай попробуем снова, а? Ты, я, квартира твоя. Я бы, кстати, тут стену вот эту убрал, студию бы сделал, стоимость сразу вверх.
— Ты про стоимость уже на второй минуте.
— Это профессиональное.
— Это диагноз, — сказала Алиса. — Мне сестра так объяснила.
— А, сестра. Ну конечно. Она тебя и науськала.
— Она мне денег дала на первый взнос. А ты мне дал что?
Руслан улыбнулся тонко и неприятно.
— Понял. Как денег дала, так ты и осмелела. Раньше-то потише была.
— Раньше мне негде было закрыть дверь. Теперь есть.
И она закрыла — не в лицо, а спокойно, придержав до щелчка. Мандарины он унёс с собой.
К Тамаре Петровне он приехал через два дня, и она его впустила, потому что за семь месяцев к ней вообще никто не приезжал.
— Вы посмотрите на неё, — говорил Руслан, устраиваясь за столом. — Обнаглела. Ключи получила и человека за порог.
— И мне не звонит, — кивала Тамара Петровна. — Полгода. Ни на день рождения, ни просто так.
— А младшая?
— Младшая перевела в июне пятнадцать тысяч и написала: «Это последний перевод, дальше по необходимости, лекарства оплачу по чекам». Вы представляете? По чекам! Мать — по чекам!
— Ну а я о чём. Всё оттуда идёт. Вероника ваша всё и завела.
— Конечно она! У неё две квартиры, она зажралась. У человека две квартиры, а он сестре угол пожалел!
— И мне жизнь сломала.
— И тебе.
Они сидели вдвоём и час с лишним перебирали одну и ту же колоду: как Вероника всё подстроила, как она с самого начала обхаживала больного отца ради метров, как научилась в своей конторе крутить бумагами и обвела всех вокруг пальца. Им было хорошо вдвоём — так бывает хорошо двум людям, нашедшим общего виноватого.
— Она мне звонила в октябре, — вспомнила Тамара Петровна. — Спрашивала, как давление. Я трубку бросила.
— И правильно.
— А теперь думаю: может, зря.
— Не зря. Пусть первая идёт.
Так продолжалось до февраля. В феврале Руслан стал приезжать чаще, чем хотелось, — и без мандаринов.
— Тамара Петровна, у меня заминка. Салон переехал, клиентов срезали. Тысяч тридцать бы до апреля.
— Откуда у меня тридцать?
— Ну вы ж говорили, что откладываете.
— Я говорила, что откладывала. Пока Ника переводила.
— Так позвоните ей.
— Не буду.
— Тогда я позвоню. Скажу, что мать голодает, пусть краснеет.
Тамара Петровна медленно поставила чашку и посмотрела на него так, как смотрят на человека, чей срок годности только что вышел.
— То есть ты тут сидел два месяца, чтобы через меня до неё дотянуться.
— Я тут сидел, потому что вы одна.
— Иди-ка ты, Руслан.
— Куда?
— Куда хочешь. У тебя же всегда план. Разложи по полочкам.
— Вы ещё пожалеете. Кто к вам ходить будет?
— Никто. Меня это устраивает больше, чем ты.
Он вышел на площадку, и там, у лифта, окончательно определился с виновными. Сначала — Алиса, которая не оценила. Потом — Тамара Петровна, которая пожадничала. И над всеми, как купол, — Вероника, из-за которой рассыпалась такая красивая, такая продуманная, такая надёжная схема.
Он даже написал ей вечером: «Надеюсь, ты счастлива». Она прочитала, не ответила и заблокировала номер.
***
В марте Вероника приехала к сестре с двумя пакетами: гардинами и переходником для смесителя.
— Разувайся, у меня чисто! — крикнула Алиса из комнаты.
— Разулась. Где твоя знаменитая стена, которую хотели убирать?
— Стоит. И будет стоять. Мне без стены страшно.
Квартира была почти пустая: диван, стол, две табуретки и гора коробок, из которых торчали ручки сковородок. На балконе стоял тот самый единственный стул.
— Я вчера первый платёж внесла, — сказала Алиса. — И тебе перевела двенадцать. По графику.
— Видела. Молодец.
— Ты меня проклинать не будешь?
— Пока нет. Но я слежу.
Алиса села на пол, обхватив колени, и оглядела свои владения с выражением человека, который выиграл в лотерею комод.
— Ника, я тут ночами хожу по квартире. Просто хожу. Из угла в угол. И мне так странно, что никто не скажет: «Чего топчешься».
— Топчись сколько влезет.
— Мне мать написала на прошлой неделе.
— И что?
— «Дочь, я болею». Без подробностей. Я спросила, что болит и в какую поликлинику записать. Она ответила: «Тебе всё равно».
— Классика.
— Я записала её к терапевту. Через регистратуру, на четверг. Она не пошла.
— И это классика, — сказала Вероника. — Слушай. Я не запрещаю тебе с ней общаться, я не тот человек, чтобы запрещать. Но если снова начнётся торговля — просто клади трубку. Не спорь, не объясняй. Клади.
— А ты сама?
— А я плачу за её лекарства по чекам. Фотографирует чек — я перевожу. Не фотографирует — не перевожу. Мы с ней в этой точке сошлись, и точка вполне рабочая.
— Жёстко.
— Она не голодает, у неё пенсия и двушка. Она страдает не от бедности, а от того, что не получилось.
Алиса помолчала, потом фыркнула.
— Руслан приходил ещё раз. В подъезде караулил.
— И?
— Сказал, что я без него пропаду. Я ответила, что уже месяц как не пропадаю и мне нравится.
— А он?
— Сказал, что тебе это с рук не сойдёт.
— Мне это сходит с рук уже год, — сказала Вероника. — Знаешь, что самое смешное? Если бы они тогда просто попросили. Пришли и сказали: Ника, помоги, у Алисы совсем плохо, дай в долг на первый взнос. Я бы дала. В тот же вечер.
— Они не умеют просить.
— Они умеют требовать. Требовать быстрее, но однажды упирается.
Они развесили гардины вдвоём: Алиса держала стремянку, Вероника вкручивала кронштейны и ругалась Потом ели пельмени прямо с плиты, стоя, потому что стол был завален коробками, и обсуждали, куда влезет шкаф.
— Ника, — сказала Алиса уже в дверях. — Спасибо.
— За гардины?
— Не паясничай.
— Ой, не начинай. Мне ещё через весь город ехать.
— Я серьёзно. Ты могла всех послать и жить спокойно. Ты бы была права.
Вероника застегнула пальто и подумала секунду.
— Я и живу спокойно. Просто у меня в этом спокойствии есть ты, а их нет. Так вышло. Не я выбирала расстановку.
— Отец бы обрадовался.
— Отец бы сказал: «Девки, вы дверь-то закройте, дует».
Она спускалась вниз пешком. На седьмом её догнало сообщение с незнакомого номера: «Это Тамара Петровна. У меня закончился Кардиомагнил и я одна. Все от меня отвернулись».
Вероника остановилась на площадке, перечитала и набрала ответ.
«Пришлите фото рецепта и чека из аптеки. Переведу в течение часа. Если нужен врач — записываю на завтра, скажите время».
Ответ пришёл через минуту: «Мне не деньги нужны, а чтобы дочери были рядом».
«Дочери были рядом пять лет. Одна у отца, вторая у вас. Вы выбрали Руслана. Рецепт присылайте, я жду».
Больше ничего не пришло — ни в тот вечер, ни на следующий. Через неделю в мессенджер упало фото чека на четыреста двадцать рублей, без единого слова, и Вероника перевела пятьсот.
Так и держалось всё это — на честном слове, на графике платежей, на чеках из аптеки и на одном балконном стуле на девятом этаже. Не семья в том виде, в каком её рисуют на открытках, но и не пепелище.
А Руслан в апреле нашёл нового виноватого — начальника салона, который «зажал премию». Ему всегда кто-то был нужен.
