Вода в подвале стояла по щиколотку и прибывала, тихо и деловито, как чужой человек, который пришёл жить и уже разулся. Артём светил фонарём в угол, где под стеллажом плавала банка с прошлогодним компотом. Отец стоял на верхней ступеньке, держался за поясницу и молчал так громко, что хотелось заткнуть уши.
— Пап, отойди, тут сыро.
— Я и стою где сухо.
— Ты стоишь где слышно. Иди в дом, я разберусь.
Насос у отца был. Был — ключевое слово. Он сгорел ещё в мае, когда прорвало трубу у соседей, и его тогда гоняли двое суток без передышки, пока он не задымил и не сказал всё, что думает о людях.
Артём вылез наверх, вытер руки о штаны и стал перебирать в голове знакомых. Первым в списке оказался Костя, муж Снежаны: у него в кладовке лежал хороший дренажник, привезённый с вахты. Костя мужик нормальный, спокойный, отдал бы не глядя и ещё бы шланг в придачу сунул.
Костя не отвечал. Второй гудок, пятый, длинный, равнодушный. Вахта, тайга, вышка, там связь ловится раз в сутки по большим праздникам.
Тогда Артём набрал Снежану. Он даже не подумал, что делает что-то не то. Родня жены была для него просто родня — как погода, как соседи по площадке, как расписание автобуса.
— Слушаю, — сказала Снежана таким тоном, будто ей позвонили с предложением поменять окна.
— Снежан, привет, это Артём. У Кости в кладовке насос лежит, дренажный, синий такой. У моих подвал заливает, вода уже до полок дошла. Можно я заеду, возьму на сутки?
Пауза. В паузе слышно было, как она усмехнулась в сторону.
— Артём. Давай я тебе одну вещь объясню, а ты постарайся запомнить с первого раза.
— Ну попробуй.
— Ты мне кто?
— В смысле?
— В прямом. Ты мне кто? Брат? Сват? Родня? Нет. Ты муж моей сестры. Всё. Вот и звони своей жене. Пусть Вероника позвонит мне, я подумаю, потом перезвоню ей, а она уже тебе. Есть порядок, и он не тобой придуман.
Артём стоял посреди двора с телефоном у уха и чувствовал, как внутри поднимается что-то мутное, ровно как вода в подвале.
— Снежан, у меня отец с больной спиной черпает вёдрами. Мне не до порядка звонков.
— А мне не до твоего отца, — сказала она чётко, по слогам, как диктует адрес курьеру. — Я его видела один раз, на свадьбе, он тогда сидел и молчал весь вечер. Мне тебя жалко, но насос не мой, Костя на вахте, я в его хламе рыться не буду. И вообще: не надо ко мне обращаться напрямую. Мы не близкие люди.
— Понял.
— Не обижайся.
— Я не обижаюсь. Я запоминаю.
Он положил трубку и минуту стоял, разглядывая ржавое пятно на калитке. Потом отложил телефон в карман, будто отложил в сторону нечто липкое, и не сразу понял, что это вообще было. Хамство? Принцип? Женская логика с закрученной резьбой?
Он пошёл пешком до остановки и по дороге обзвонил всех, кого мог. Ребят из цеха, где отливали малые колокола-подзвоны, соседа с верхнего этажа, приятеля Рому с автомойки. Рома оказался золотым человеком: насос был, шланг был, ещё и удлинитель нашёлся.
— Только верни, — сказал Рома. — И не топи его в грязи, он у меня как ребёнок.
— Верну чище, чем взял.
Он поехал через полгорода, забрал агрегат, привёз, воткнул, и к десяти вечера подвал был почти сухой, а отец наконец сел на табурет и перестал держаться за поясницу. Мать, Людмила, сунула Артёму в руки бутерброд и сказала, чтобы ел стоя, раз торопится.
— Веронику чего не привёз? — спросила она.
— Занята.
— Ну занята так занята, — ответила мать и посмотрела так, как смотрят на плохо сшитый шов.
***
Домой он вернулся в двенадцатом часу, в мокрых до колена штанах, с руками, которые пахли илом и резиной. Разогрел вчерашнюю гречку, съел половину и услышал, как открывается дверь спальни.
Вероника вышла в халате, с полотенцем на голове, и лицо у неё было заготовлено заранее.
— Ты зачем звонил Снежане?
— Здравствуй, дорогая. Как день?
— Ты зачем звонил моей сестре?
Артём положил вилку рядом с тарелкой и посмотрел на жену снизу вверх.
— У родителей подвал заливало. У Кости есть насос. Костя на вахте, трубку не берёт. Я позвонил его жене. Дикость какая, да? Прямо преступление века.
— Ты должен был позвонить мне.
— Ты была на работе. Ты оцениваешь золото и не любишь, когда тебя дёргают, я помню. Мне казалось, что вопрос простой: есть железка, нужна железка.
Вероника сложила руки и встала так, чтобы загородить проход.
— Дело не в железке, а в границах. Снежана мне полдня выносила мозг. Говорит: «Твой муж звонит мне напрямую, как будто мы одна семья».
— А мы не одна семья?
— Это моя семья, а не твоя. Пора бы запомнить, — сказала она уже не первый раз, ровным голосом, будто повторяла ребёнку правила перехода дороги. — Мои родители, моя сестра, мои тётки. Твои — твои. Не смешиваем. Хочешь чего-то от моих — говори мне, я решу, стоит ли беспокоить людей.
Артём медленно дожевал.
— Слушай, а можно вопрос? Ты на свадьбе тоже так думала? Когда мой брат вам холодильник в подарок тащил на четвёртый этаж, а мой отец, который «весь вечер молчал», оплатил половину зала?
— Не начинай считать.
— Я не считаю. Я вспоминаю. У меня хорошая память, профессиональная. Я по звуку слышу, где в отливке трещина. Даже если её не видно.
— Красиво сказал, — она поморщилась. — Только не про то. Я не хочу, чтобы ты дёргал моих. Мне потом стыдно.
— Стыдно за что? За насос?
— За то, что ты лезешь. Ты добрый, ты со всеми на «ты», а люди этого не любят. Снежана колючая, у неё характер такой, она никому спуску не даёт.
— Колючая, — повторил Артём. — Хорошее слово. Мягкое. Как подушечка с иголками.
— Ты язвишь.
— Я констатирую.
Вероника сдёрнула полотенце с головы и раздражённо тряхнула волосами.
— Ну и ладно. Главное, чтобы дошло. Не звони моим. Никогда. Всё, что надо, — через меня.
— Договорились, — сказал он и вдруг понял, что говорит это всерьёз.
Она ушла спать. Он домыл посуду, поставил тарелки в сушилку и подумал, что ему только что вручили инструкцию к жизни. И самое смешное — он собирался ей следовать. Буква в букву.
***
Через четыре дня позвонил Глеб, брат.
— Артём, приезжай в субботу. Мы кухню поставили.
— Ту самую? С фрезерованными фасадами?
— Ту самую, из-за которой я полгода питался кашей. Влетело в такую копейку, что я теперь на неё молюсь и боюсь ставить кастрюлю без подставки. Надо обмыть, а то не будет служить.
— Приедем.
— С Вероникой, конечно. Алёна пирожки печь не будет, ты не пугайся, будет нормальная еда.
Артём положил трубку и пошёл в комнату, где жена раскладывала на диване сумки для сдачи в комиссионку.
— Слушай, в субботу Глеб зовёт. Кухню поставили, хвастаться будет. Поедем?
Вероника даже голову не подняла.
— Это твоя семья, а не моя.
— Так, — Артём сел на подлокотник. — А давай уточним. Глеб — мой брат. Я — твой муж. По твоей арифметике он тебе кто?
— Никто. Он мне никто, — она наконец посмотрела на него. — Я к нему хорошо отношусь, он нормальный. Но у меня нет ни времени, ни желания сидеть шесть часов среди чужих людей и слушать про петли с доводчиками.
— Понятно. А когда твоя двоюродная тётя праздновала юбилей, я, значит, три часа слушал про её грыжу и про то, как сосед украл у неё шифер.
— Тебя никто не заставлял.
— Меня заставляла ты. Ты сказала: «Неудобно, все будут с мужьями».
— Ну вот видишь, — она пожала плечами. — Тогда было удобно. Сейчас неудобно.
Артём встал.
— Ты хоть сама себя слышишь?
— Я себя прекрасно слышу. Меня в детстве таскали по всем этим сборищам, я их ненавижу. Я приняла решение: не мешать твоих со своими и не изображать восторг. И я, между прочим, ради тебя стараюсь.
— Ради меня?
— Конечно. Ты не представляешь, какие у меня родственники. Я тебя от них оберегаю. Скажешь, тебе плохо без тёщиных советов?
— Мне нормально без тёщиных советов. Мне ненормально, когда я один еду к брату и объясняю, где моя жена.
— Скажи, что я работаю.
— Я так и скажу, — согласился он. — Только он всё равно поймёт.
Она уже уткнулась в телефон и отвечала как будто сквозь стекло.
— Пусть понимает. Мне не десять лет, чтобы держать отчёт перед твоим неонщиком.
Артём остановился в дверях.
— Он гнёт трубки для вывесок. Из-за него полгорода светится по вечерам.
— Прекрасная профессия, — сказала Вероника. — Особенно если не считать зарплату.
***
Он поехал один. Купил в переходе фартук с надписью «Шеф сказал — шеф сделал», глупый, но с характером, и по дороге ещё взял бутылку хорошего вина, чтобы не выглядеть человеком, который явился на голом энтузиазме.
Кухня и правда была что надо. Тёплое дерево, длинная столешница, свет под навесными, всё подогнано так, что швов не найти. Алёна ходила вокруг, поправляла полотенце и делала вид, что ей всё равно, а сама светилась ярче Глебовых вывесок.
— Ну как? — не выдержал брат.
— Как в кино. У меня на кухне линолеум от прежних хозяев и шкаф, который держится на честном слове и на гвозде.
— Так поменяйте.
— Обсудим, — сказал Артём.
Народу собралось человек десять: соседи, двое ребят с работы Глеба, подруга Алёны с мужем, ещё чья-то сестра. Ели, шумели, спорили про то, надо ли ставить вытяжку или это выдумка производителей. Артём смеялся, подливал, резал хлеб и весь вечер ловил себя на том, что ему хорошо — и от этого почему-то тошно.
Когда гости разошлись и на столе остались одни огрызки праздника, Глеб сел напротив и сказал напрямую:
— Ты чего один?
— Работа.
— Артём. Я тебя знаю с пелёнок. У тебя лицо как колокол с трещиной — вроде звенит, а звук не тот. Что у вас с Вероникой?
Артём повертел в руках вилку и решил не выкручиваться.
— У нас всё замечательно. У нас чёткая система. Моя семья — это моя семья. Её семья — это её семья. Я к её родне не лезу, она к моей не ездит. Границы, понимаешь. Современно.
Алёна, вытиравшая стол, замерла.
— Это она так сказала?
— Дословно. Уже раз пятый.
Глеб откинулся на стуле и хлопнул ладонью по своей драгоценной столешнице.
— Так это же счастье! Ты вдумайся! Нет тёщи, нет её колючей сестры, нет дядь с их шифером. Мне бы так!
Алёна показала ему кулак, не глядя.
— Я шучу, — быстро сказал Глеб. — Твоя мать — святая женщина, я её обожаю.
— То-то же.
— Но если серьёзно, — брат наклонился ближе, — какая тебе разница? Ты живёшь с женой, а не с её роднёй. Не хочет ездить — не надо. Меньше народу — больше кислороду. Главное, чтобы дома было тихо.
— Дома тихо, — согласился Артём. — Как в подвале.
— Опять ты со своими сравнениями.
— Профессия обязывает. Я целыми днями слушаю, как звучит металл. У нас на производстве говорят: колокол не врёт. Если сплав кривой, он тебя обманет один раз, при первом ударе. А потом всю жизнь будет петь дребезгом.
Алёна села рядом и сказала тихо:
— Артём. А ты не думал, что она просто тебя не любит?
— Алён! — дёрнулся Глеб.
— Что «Алён»? Я говорю, что вижу. Женщина, которая любит, не делит родню на своих и чужих. Она делит на «наших» и «остальных».
Артём допил и поставил бокал.
— Она хорошая, — сказал он. — Аккуратная, честная, деньги не тратит попусту. Просто у неё внутри, наверное, прейскурант. Она в ломбарде работает. Смотрит на вещь и сразу знает, сколько она стоит и сколько за неё дадут.
— И сколько ты стоишь по её прейскуранту? — спросил Глеб.
— Пока не оценили. Товар не в ходу.
***
Дома он разулся тихо, но Вероника не спала — сидела с ноутбуком, что-то считала.
— Пришёл?
— Пришёл.
— Ужин в холодильнике.
Он подождал. Три секунды, пять. Она не спросила ни про кухню, ни про Глеба, ни про то, как доехал. Ни слова. Как будто он вернулся из магазина, а не с другого конца города.
— Кухня отличная, — сказал он сам. — Столешница из массива, светильники встроенные. Алёна довольна.
— Угу.
— Наша, между прочим, от прежних хозяев осталась. Добротная, но ей лет двадцать пять. Дверца снизу отваливается.
— Подкрути.
— Я подкручиваю. Каждый месяц.
— Вот и молодец.
Он постоял ещё немного и ушёл в комнату. Утром на работе он отлил маленький подзвон, размером с кулак, и, когда его ударили пробником, звук вышел чистый, длинный, злой. Мастер сказал: «Хороший металл». Артём кивнул и подумал, что вот бы людей так — ударил и сразу слышно, из чего сделан.
***
Через неделю он вернулся домой раньше обычного, с двумя пакетами: колбаса нарезкой, сыр, хлеб, апельсины, шоколадка для Вероники. В коридоре стояли чужие туфли — узкие, лаковые, поставленные носками к двери, как поставила бы их хозяйка положения.
На кухне сидела Снежана.
— Добрый вечер, — сказал Артём.
Снежана посмотрела мимо него, куда-то в район холодильника, и продолжила говорить сестре про какого-то Виталика, который «обещал привезти генератор и не привёз». Ни «здравствуй», ни кивка. Вообще ничего.
Артём молча разложил продукты, ушёл переодеться, вернулся. За это время Вероника успела вскрыть его пакеты, разложить колбасу и сыр веером на большой тарелке и поставить это всё в центр стола.
— Мы тут перекусим, — бросила она.
— Вижу.
Снежана взяла ломтик сыра.
Артём подошёл, аккуратно взял тарелку двумя руками и переставил её к себе на разделочный стол.
— Ты что делаешь? — Вероника выпрямилась.
— Соблюдаю правила.
— Какие правила?
— Твои, — он открыл ящик, достал маленькую тарелку и переложил на неё несколько кусочков. — Это тебе. Ты моя жена, ты моя семья, ешь на здоровье.
Потом он повернулся к Снежане и сказал спокойно, почти вежливо:
— А эта женщина мне не семья. Она сама это объяснила по телефону, чётко, без запинок. Мы не близкие люди. Значит, кормить её своими продуктами я не буду. Ничего личного, просто порядок.
Тишина повисла такая, что стал слышен холодильник.
— Ты серьёзно? — прошипела Вероника.
— Абсолютно.
Снежана медленно положила недоеденный кусочек сыра обратно.
— Вероника, — сказала она, вставая. — Ты вообще видишь, за кого вышла?
— Снеж, подожди…
— Нет, я не буду ждать. Я к сестре пришла, а меня тут при живой хозяйке кусками попрекают.
— Не кусками, — уточнил Артём, ссыпая остальное в контейнер. — Границами. Вы же за них, я думал, мы единомышленники.
Снежана вылетела в коридор, дважды промахнулась мимо туфли и хлопнула дверью так, что на полке звякнули банки.
Вероника развернулась к нему, и её понесло.
— Ты нормальный вообще? Ты понимаешь, что ты устроил? Это моя сестра! Она теперь всем расскажет! Матери расскажет! Ты меня опозорил, ты меня унизил, ты вёл себя как мелочный, жадный…
Артём достал контейнер обратно, сел за стол, положил на хлеб колбасу и стал есть. Медленно. Он и правда был голодный.
— …ты меня слушаешь вообще?!
— Слушаю. Продолжай, у тебя хорошо получается.
— Из-за куска сыра!
— Не из-за сыра, — он вытер пальцы салфеткой. — Давай я тебе повторю твою же лекцию, а ты меня поправь, если ошибусь. Моя семья — это мои родители, мой брат, мои племянники. Твоя семья — это твои родители, твоя сестра и все её колючки. Мы не смешиваем. Я не звоню твоим, не прошу, не помогаю, не лезу. Так?
— Так, но…
— Никаких «но». Так или не так?
— Так, — выдавила она.
— Прекрасно. Тогда объясни мне, почему я должен вкладываться деньгами, продуктами и нервами в людей, которые официально признали меня посторонним? Я купил еду на свою зарплату. Для нас с тобой. Не для гостей, которые со мной даже не здороваются. Всё честно. Я просто соблюдаю то, что ты сама установила.
Вероника открыла холодильник, закрыла, схватила куртку.
— Ты ужасный человек.
— Я последовательный человек. Это иногда похоже.
Она ушла, хлопнув дверью не хуже сестры. Вернулась через час. Разулась тихо, прошла в комнату, включила сериал и сказала оттуда обычным голосом:
— Ты завтра во сколько встаёшь?
— В шесть.
— Поставь чайник заранее.
Как будто ничего не было. Артём даже уважение почувствовал: так уметь надо. Такой выдержке позавидовал бы литейный цех.
***
Через неделю у Вероники был день рождения. За два дня до этого он позвонил матери.
— Мам, слушай. Веронику не поздравляй.
— Как это не поздравляй?
— Вот так. Не звони и не пиши.
— Артём, ты в своём уме? Она жена твоя.
— Она жена. А ты, мам, ей никто. Она так решила. У неё правило: её семья отдельно, моя отдельно. Я это правило соблюдаю. И ты соблюдай, чтобы никому неловко не было.
Мать помолчала в трубку.
— Не понимаю я вас, молодых, — сказала она наконец. — У нас, бывало, свекровь невестку поедом ела, но чтобы вот так, по договору, как поставщики…
— Времена такие.
— Ладно. Не буду звонить.
Но не выдержала. В день рождения Артём приехал с работы с плоской коробкой: мать передала подарок. Она никогда не дарила ерунды — смотрела на человека, думала неделю и выбирала строго то, что нужно. Внутри лежал широкий кожаный кошелёк с плотной прошивкой, тёмный, спокойный, с отделением для мелких вещей.
Вероника всегда носила деньги в разваливающемся кошельке на резинке, вечно ругалась, что монеты сыплются. Мать это заметила один раз, год назад, на секунду.
— Это от моей матери, — сказал он, ставя коробку на стол. — С днём рождения.
Вероника посмотрела на коробку так, будто ей принесли акт сверки.
— Зачем?
— Затем, что она добрая.
— Ты же ей запретил.
— Запретил. Она нарушила. Люди иногда нарушают правила, когда они дурацкие.
Через полчаса он зашёл на кухню за водой, и в мусорном ведре, поверх очистков, лежала коробка. Кожаный кошелёк — рядом, вниз лицом, придавленный пустой упаковкой от творога.
Артём достал его, обтёр рукавом и положил на стол.
Вероника вошла, увидела и вспыхнула.
— Ты что, по мусорке шаришь?
— Я достаю вещь, которую человек выбирал две недели.
— Мне не нужны подачки от твоей родни. Я же просила: никаких обменов. Один раз возьмёшь — потом всю жизнь должна.
— Должна кому? Женщине, которая тебя даже не видит?
— Логика такая, — отрезала она. — Не хочу быть обязанной. Выбросила — значит, ничего не было.
Артём сел, положил кошелёк перед собой и постучал по нему пальцем.
— Слушай, а объясни мне одну вещь. Пока мы не расписались, ты была другой. Я приходил к твоим, твой отец меня учил колоть дрова, ты смеялась, тёща жарила рыбу и совала мне добавку. Никто никого не делил. Что произошло?
— Ничего не произошло, — она села напротив. — Просто я поняла, как надо.
— Как?
— Правильно. Родня — это болото. Как только пустишь одного, набегут все: у одного крыша течёт, у другого сын поступает, у третьего надо посидеть с ребёнком. И ты будешь всю жизнь бегать и всем должен. Я решила: у нас так не будет. Я тебя от этого спасла. И себя.
— Спасла, — повторил он. — Меня, значит, спасли, а я и не знал. Подарки в ведре, брат мой «неонщик», отец мой «молчаливый», а сестра твоя мне даже «здрасьте» не говорит. Отличное спасение. Вроде и жив, а вроде и не очень.
— Тебя послушать, я чудовище.
— Тебя послушать, ты благодетельница.
— Я честная. А ты сентиментальный.
— Значит, разберёмся по звуку, — сказал Артём. — Металл всегда выдаёт.
Вечером позвонила мать. Голос у неё был ровный, стёртый.
— Артём. Дед умер.
Он сел прямо там, где стоял, на табурет в коридоре.
Дед болел давно. Так давно, что все привыкли: он будет болеть вечно. Лежал, ворчал, требовал крепкого чая и ругал телевизор. Казалось, эта картина вечная, как узор на обоях в его комнате.
— Когда?
— Часа два назад. Отмаялся.
— Да, — сказал Артём. — Отмаялся.
Он собрался за пятнадцать минут. Вероника стояла в коридоре, скрестив руки.
— Ты куда?
— Дед умер. Еду к матери.
— А. Ну, соболезную.
Это «а» он потом вспоминал долго. Не «поехали вместе», не «может, чем-то помочь», не «позвони, как доедешь». Одна буква — и вежливое слово, отработанное, как формулировка при отказе в кредите.
Он уже знал: она не позвонит его матери, не напишет, не придёт на похороны. И даже не соврёт, что была занята.
Три дня он мотался: документы, автобус, поминки, соседи, чужие руки, которые надо пожимать. Вероника ни разу не спросила, как всё прошло.
А через неделю она мимоходом, натягивая сапоги, сказала:
— Меня в субботу не будет. Моя двоюродная сестра замуж выходит.
— Что, прямо свадьба?
— Прямо свадьба. Ресторан, всё как положено.
— А я?
Она даже не остановилась.
— Артём. Это моя семья, а не твоя. Тебя там не ждут.
И ушла — в платье, с уложенными волосами, весёлая. Он остался дома с недоделанной полкой и мыслью, которая была страшнее любой обиды: он женат на очень красивом манекене. Манекен говорит, улыбается, иногда бывает добрым, спрашивает про чайник. Но за стеклом ничего не двигается.
***
Прошло месяцев семь. Тихих, ровных, как заводской брак.
Артём вступил в наследство: дед ещё при жизни оформил на него дарственную. Двушка в исторической части города, дом старый, крепкий, с толстыми стенами и потолками под три метра. Планировка неудобная, ремонт нужен, но своё. Брату Глебу дед отписал домик в деревне — и никто не спорил, всё решили давно, без склок.
— Ну вот, — сказал Артём как-то за ужином. — Оформили. Теперь у меня квартира.
Вероника отложила ложку. И — он это отчётливо увидел — переменилась в лице. Не обрадовалась, а именно переменилась. Что-то в ней включилось, как лампа в витрине.
— Двушка?
— Двушка.
— В центре?
— Считай, что да.
— Артём, — сказала она мягко, и таким голосом с ним не разговаривали месяцев девять. — Это же прекрасно. Надо посмотреть. Может, там всё лучше, чем ты думаешь. Мы же тут в однушке ютимся.
«Мы» прозвучало впервые за долгую зиму. Артём отметил это слово, как отмечают трещину.
Однушка, в которой они жили, принадлежала тёще, Тамаре Петровне. Это ему объяснили сразу, на второй месяц брака: квартира материна, живёте пока, будьте благодарны. Он и был благодарен. Ремонт делал, трубы менял, за коммуналку платил из своего кармана. Тёща за год после свадьбы не появилась ни разу.
А потом появилась.
Он пришёл с работы, а она сидела в комнате — в кофте с блёстками, с прямой спиной приёмщицы, которая двадцать лет принимала на чистку чужие ковры и научилась смотреть на людей как на пятна.
— Здравствуйте, Тамара Петровна.
— Здравствуй, — сказала тёща. — Садись. У нас беда.
Артём сел. Ему стало почти интересно.
— Слушаю.
— Снежана с друзьями на даче отдыхала. В мае. Ну, мангал, музыка, всё как у молодёжи. Что-то там пошло не так, искра, трава сухая… Наша дача сгорела дотла.
— Сочувствую.
— Это полбеды. От нашей занялся соседский дом. Он новый был, обшитый, с мансардой. Сгорел вместе с баней.
— Плохо.
— Плохо, — тёща поджала губы. — Соседи в суд подали. Суд был. Мы проиграли.
Артём медленно повернул голову к жене.
— Суд был?
Вероника смотрела в стол.
— Был.
— Когда?
— В сентябре.
— Сейчас декабрь.
— Я не хотела тебя грузить.
— Конечно, — кивнул Артём. — Это же не моя семья. Меня оберегали. Спасали, как обычно.
— Не язви, — сказала тёща. — Дело серьёзное. Взыскали шесть миллионов. С пенями. У нас таких денег нет и никогда не было. У Снежаны кредит на машину, у Кости вахта закончилась, его сократили. Отец на таблетках.
— И?
Тут заговорила Вероника, и заговорила быстро, будто репетировала перед зеркалом.
— Артём, ты муж. Ты часть семьи. У нас общая беда. Мы посчитали: если твою квартиру продать, выйдет примерно половина. Остальное соберём, займём, растянем. Соседи готовы договориться, если сразу дадим большую часть.
Артём откинулся на спинку стула.
И засмеялся. Смеялся долго, минуты полторы, пока не выступили слёзы, вытер их ладонью и снова засмеялся.
— Ты чего ржёшь? — Вероника вскочила. — Тебе смешно?!
— У нас горе, — сказала тёща каменным голосом, — а он веселится.
— Да, — сказал Артём, отдышавшись. — Мне смешно. Мне очень смешно, вы даже не представляете насколько. Давайте я объясню, что именно меня развеселило.
— Артём…
— Нет уж, я послушал, теперь вы послушайте. Тамара Петровна, вы знаете, когда у меня день рождения?
Тёща моргнула.
— Ну… летом где-то.
— Двенадцатого марта. Вы меня ни разу не поздравили. Ни звонком, ни сообщением, ни открыткой. Вы знаете, когда день рождения у моей матери?
— Откуда мне знать?
— Вот именно. А я знаю, когда у вас — восьмого ноября. И у Снежаны — двадцать второго июня. Я это помнил, потому что дурак. Год назад, когда у моего отца заливало подвал и он вёдрами черпал воду, я позвонил Снежане попросить насос. И получил лекцию: «Ты нам не родня, звони своей жене, а она позвонит мне». Помните? Вам, наверное, пересказывали.
Тёща поджала губы ещё сильнее.
— Снежана резкая, но она права была. Порядок должен быть.
— Абсолютно согласен. Порядок — святое дело. Моя жена мне этот порядок объясняла раз пять, медленно, по слогам: её семья — не моя семья. Мою родню сюда не звать, к её родне не лезть. Подарок от моей матери отправился в мусорное ведро. На похороны моего деда никто из вас не пришёл, а моя жена сказала «а, соболезную» и пошла смотреть сериал.
— Ты сейчас мелочишься, — тихо сказала Вероника.
— Я подвожу итог. И вот случилось чудо: горит дача, суд выносит решение — и внезапно я становлюсь родственником. Меня вспомнили. Через год. Прицельно, вместе с квартирой.
Тёща выпрямилась.
— Она тебе всё равно даром досталась. Не заработал.
— Верно, — согласился Артём. — Мне её отдал дед, который меня растил, водил на завод, показывал, как отливают колокола, и который, между прочим, был вам совершенно чужим человеком. Вы даже на кладбище не приехали.
— Мы не были знакомы!
— Именно. У меня в этом доме одна семья: мать, отец, брат и его жена. Всё. Я сейчас смотрю на женщину, которая родила мою жену, и вижу постороннего человека. Ваши беды для меня такие же чужие, как беды соседей с четвёртого этажа. Меня так научили. Учитель сидит рядом.
Вероника попыталась вклиниться, заговорила быстро и сладко:
— Так, давайте не будем ссориться. Артём устал, он погорячился. Мам, давай спокойно. Мы же не требуем, мы просим. Можно ведь квартиру не продавать, а сдать, а деньги отдавать частями…
— Стоп, — Артём поднял ладонь. — Не надо мазать хлеб с двух сторон. Я скажу коротко, чтобы потом не пересказывали неправильно.
Он встал.
— Квартиру деда я не продам. Не сдам. Никого туда не пущу — ни Снежану, ни её друзей с мангалами, ни ваших соседей с претензиями. Ни рубля из этих денег вы не получите. Причина простая: я вам никто. Официально, документально, устно и письменно.
Тёща поднялась тоже, и её понесло: она говорила про неблагодарность, про то, что таких мужей надо гнать поганой метлой, про то, что дочь могла выйти за нормального человека с машиной, а не за литейщика с обожжёнными руками, что она всегда чувствовала в нём гнильцу.
Артём слушал молча, потом сказал:
— Заканчивайте. Вы уже второй круг пошли.
— Ты в моей квартире живёшь! — выпалила тёща. — В моей! Забыл?
— Помню, — кивнул он. — Спасибо, что напомнили. Очень вовремя.
И пошёл в комнату.
***
Женщины остались вдвоём. Дверь он не закрыл — слышно было всё.
— Мам, ну зачем ты про квартиру…
— А что мне, молчать? Пусть знает своё место.
— Он не отдаст, я его знаю. Он упёртый.
— Даш… Вероника. Сядь. Я тебе не всё сказала.
— Что ещё?
— Участок под дачей арестовали. Отцовскую машину арестовали, приставы приезжали, описали. И… — тёща помолчала. — И квартиру эту тоже.
— Какую эту?
— Эту. В которой ты сидишь. Она на мне записана. Её включили в имущество.
Тишина.
— То есть как? — голос Вероники дал трещину. — Мам, это же наша… я здесь живу…
— Живёшь. Пока живёшь.
В дверях появился Артём. В руке он держал ключи. Положил их на стол — два ключа и брелок с колокольчиком, который сам отлил на работе год назад.
Вероника посмотрела на ключи и не поняла.
— Это что?
— Это ключи.
— Зачем ты их выложил?
Она вышла в коридор — и увидела сумку. Большую, дорожную, застёгнутую. Рядом стояла коробка с инструментом и чехол с рабочей курткой.
Вещей у него было немного. Прожили вместе всего год.
— Ты… ты собрался?
— Собрался.
— Из-за одного разговора?!
— Из-за года разговоров, — сказал Артём. — Жаль, что так вышло. Я, дурак, думал, что создаю семью. Видимо, чего-то не разглядел. А вернее, разглядел, но поздно: ты играла, твои родители играли, сестра твоя даже не старалась играть. А я поверил.
Тёща вышла в коридор и встала, загородив собой вешалку.
— Вот, значит, как. В трудную минуту — в кусты. Мужчина называется.
Артём взял сумку.
— Тамара Петровна, я вам никто. Вы — семья моей жены. Она сама попросила меня к вам не приближаться. Я исполнил просьбу. Претензии — к автору идеи.
— Ты пожа… — начала тёща.
— Не надо. Всего доброго. Покеда.
Дверь закрылась.
Через несколько минут тёща тоже ушла, на ходу выговаривая дочери всё, что думает о нынешних мужчинах, о зятьях, о литейщиках и о том, что надо было слушать мать.
***
Вероника осталась одна.
Она сидела на табурете в коридоре и не могла собрать мысли в кучу. Ведь всё было продумано. Всё было правильно.
Она устроила ему хорошую жизнь. Без тещи, которая лезет с советами. Без деверя, который зовёт хвастаться кухней. Без бесконечной толпы чужих людей на юбилеях. Она и от своих его отгородила — тоже ради него, чтобы не дёргали, не просили, не садились на шею.
Это была её жертва. Она стояла между ним и целым миром лишних людей, а он не понял. Не оценил. Он предал. Бросил. Сбежал — и куда? В свою двушку, в тёплые толстые стены, доставшиеся ему просто так.
А она осталась здесь. Одна. С арестованной квартирой и чужой бедой на шее.
Телефон зазвонил. Отец.
— Ну что, — сказал он глухо. — Мать до вас доехала?
— Доехала. И уехала.
— Понял. Значит, слушай. Тянуть больше нельзя, приставы дали срок. Однушку будем выставлять, покупателя вроде нашли, готовы взять быстро, с дисконтом. Так что вам с Артёмом надо искать аренду. Пусть пошевелится, найдёт что-нибудь недорогое.
— Пап…
— Что «пап»? Он мужик или кто? Всё, дочь, мне некогда, у меня давление.
Вероника отключила телефон. Отец ещё не знал.
Не знал, что муж её бросил. Что вышел из этой квартиры со своей сумкой и своим смешным колокольчиком на ключах, и даже дверью не хлопнул.
Бросил. Сбежал. Подлец. А она ведь его любила. По-своему, аккуратно, экономно — но любила.
Телефон тренькнул. Сообщение от матери:
«Отец прав. Квартиру продаём, деваться некуда. Ищи съёмное срочно, до конца месяца. Только не дорогое. И поговори с мужем нормально, без гонора, он отойдёт».
Вероника перечитала.
Почему её квартира? Почему из всей семьи расплачиваться должна она — та, которая ни на какую дачу не ездила, ни одного мангала не разжигала, ни одной сухой травы не подпалила? Почему Снежана, устроившая этот праздник, будет спокойно жить в своей ипотечной однушке, а она пойдёт на съём?
И почему он ушёл именно сейчас. Именно тогда, когда нужен.
Куда ей теперь — обратно к родителям, в их проходную комнату с диваном-книжкой, где отец кашляет всю ночь? Или платить за аренду половину зарплаты?
И, как ни крути мысли, вывод получался один, удобный и гладкий: во всём виноват Артём.
***
Он приехал в дедову квартиру в одиннадцатом часу.
Открыл дверь своим ключом, включил свет в прихожей. Мать давно навела здесь порядок: полы вымыты, посуда в серванте, постельное бельё стопкой на кресле, в холодильнике банка с домашним, чайник на плите. Всё есть, живи.
Он поставил сумку на пол, снял куртку, прошёл по комнатам. Толстые стены глушили город. Тикали дедовы ходики, которые мать, видимо, завела для приличия.
Ему было жалко. Не жены — года. Жалко было того себя, который таскал наверх холодильники, чинил чужие розетки, помнил дни рождения посторонних тёток и верил, что за это его в конце концов признают своим.
Он давно знал, к чему всё идёт. Знал и тянул, сам не понимая зачем. Тёща подтолкнула — спасибо ей, женщина полезная.
Ведь как просто было. Вероника могла сказать одну фразу: «Мам, Артём тут ни при чём. Дачу спалила Снежана со своими гостями, пусть она и разбирается». Одну фразу. Вместо этого она нашла лёгкий выход — привести мать и попросить квартиру. Продать деда, если совсем без обиняков.
Артём поставил чайник, сел за старый стол и достал телефон. Написал матери:
«Мам, я переехал в квартиру деда».
Перечитал. «Я переехал». Не «мы». Одна буква, а звучит правильно, чисто, без дребезга.
Ответ пришёл через минуту:
«Хорошо. Приеду в субботу, привезу занавески и кастрюли. Ты ел?»
«Ел».
«Врёшь».
Он усмехнулся, отложил телефон и сидел, слушая, как гудит вода в чайнике. Завтра надо будет заняться разводом: заявление, госпошлина, разговоры. Завтра.
А сегодня он просто отдыхал от чужой семьи.
