Вероника шла от дачи к остановке быстро, чуть не строевым шагом, и с каждым метром злость набирала обороты. Пять минут назад свёкор мял в руках садовые перчатки и смотрел куда-то в район её ключицы. Взрослый мужчина шестидесяти двух лет, бывший взрывник карьера, человек, который тридцать лет имел дело с детонаторами, не мог выговорить простую фразу. Пришлось вытягивать из него клещами.
— Валентин Ильич, вы мне скажите прямо: брат ваш когда съезжает?
— Ника, ты не серчай, — свёкор наконец поднял глаза. — Борька говорит, крышу подвели, а внутри голые стены. Отделка, говорит, дело долгое.
— Год назад мы договаривались на полгода. Полгода прошло дважды. Это уже не отделка, это образ жизни.
— Ну а куда я денусь? — он развёл перчатками, будто фокусник, у которого пропал кролик. — Я тут не мешаю никому. Забор поправил, крыльцо перебрал, воду провёл в баню.
Вероника посмотрела на крыльцо. Крыльцо и правда стало как новое, ровное, без единого гвоздя наружу. От этого злиться было ещё противнее.
— Вы не мешаете. Мешает ваш Борис Ильич, который сидит в вашей квартире и делает вид, что квартира с неба упала, — сказала она. — Вы ему звоните хоть раз в месяц?
— Звоню. Он трубку берёт весёлый такой, — свёкор поморщился. — Батутами торгует, надувными. Прокат у него. Говорит, сезон плохой, дожди, дети не прыгают.
— Дети не прыгают, а ваш брат прыгает. По вашей квартире. Босиком.
— Ты злая стала, Ника.
Она попрощалась сухо, кивнула и вышла за калитку. Автобус ушёл прямо перед носом, и это было мелкой, ядовитой деталью, которая испортила всё остальное.
Вероника работала постижёром в театре — делала парики, бороды, накладные усы для актёров. Она умела вязать волосок к волоску по восемь часов подряд и не сходить с ума. Терпение у неё было натренированное, профессиональное, но и оно имело дно.
По дороге она прокручивала всю историю с самого начала. Год назад Глеб приехал домой не с работы, а с семейного совета, взъерошенный, как после ветра.
— У дяди Бори дом сгорел, — сказал он тогда. — Проводка. Ничего не осталось, только баня и погреб.
— Ужас какой. Люди целы?
— Целы. Он, жена, дочка с ребёнком. Четверо. Просятся к отцу пожить, пока отстроятся. Полгода, говорят.
— Ну и пусть живут, квартира двухкомнатная, — сказала она. — А отец твой куда?
— К нам, — Глеб посмотрел на неё честными глазами. — Или… слушай, вариант. Дача твоей матери стоит пустая. Она туда год не выезжает. Отец там перезимует, он мужик рукастый, дом только выиграет.
— Полгода, — уточнила она.
— Полгода, — подтвердил он. — Борька отстроится, отец вернётся к себе.
Она тогда позвонила матери, объяснила, уговорила. Мать поворчала, но согласилась: пусть живёт, лишь бы дом не сырел. Вероника даже испытала что-то вроде гордости за собственную семью — вот, помогли, не бросили.
Теперь на дворе стоял второй год, дом дяди Бори существовал в виде «голых стен», а её собственная дача превратилась в бессрочный пансионат. И самое омерзительное было в том, что все вокруг считали это нормой.
***
Домой Вероника вошла с готовой речью. Речь была короткая, злая и с цифрами. Речь не пригодилась.
Глеб стоял в коридоре в куртке, хотя никуда не собирался, и держался за ручку двери, как за поручень в трамвае. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, репетировавших перед зеркалом.
— Ника, нам надо поговорить.
— Отлично. Начнём с твоего отца.
— Я не про отца, — он выдохнул. — Я думаю, нам стоит расстаться.
Она опустила сумку на пол. Медленно, потому что руки вдруг стали чужими и слишком лёгкими.
— В смысле «расстаться»?
— В прямом. Развод. Так будет лучше для обоих.
— Для обоих, — повторила она. — Ты за меня уже решил, что мне лучше? Спасибо, удобно.
— Не начинай.
— Я ещё не начинала, — Вероника сняла плащ, повесила его ровно, петелькой на крючок. — Что случилось, Глеб? Ты вчера ел котлеты и смотрел свои фейерверки на видео. Сегодня развод. Между котлетами и разводом должно быть что-то ещё.
Глеб был пиротехником. Он собирал салюты на свадьбы, на городские праздники, знал, как связать пятьсот зарядов в одну линию, чтобы небо распустилось по секундам. Сейчас он стоял и не мог связать двух слов.
— Просто устал. Мы давно не… не то. Живём как соседи.
— Соседи, — она усмехнулась. — Соседи не стирают друг другу спецовку от гари. Соседи не возят термос на площадку в минус пятнадцать.
— Вот об этом я и говорю. Быт.
— То есть я тебя забытовала. Хорошо. Ещё версии есть?
— Ника, не надо допроса.
— Надо, — сказала она. — Я имею право знать, за что меня списывают.
Глеб потёр шею, посмотрел на дверь.
— Я не буду мешать тебе думать. Переночую в другом месте.
— В каком именно?
— У Витька.
— У Витька, — Вероника кивнула. — У Витька жена, двое детей и раскладушка в кладовке. Ты на раскладушке помещаешься?
— Ника.
— Иди, — сказала она. — Только сумку возьми. У тебя в ней уже всё лежит, я по форме вижу.
Он взял сумку. Помолчал секунд пять, будто хотел добавить что-то тёплое, но не нашёл ни одного слова, которое не выглядело бы издевательством, и вышел.
Замок щёлкнул. Вероника постояла в коридоре, потом прошла в комнату и села на край дивана, положив ладони на колени.
Ссоры у них бывали. Дулись, не разговаривали по три дня, один раз она уезжала к матери на неделю. Потом всё как-то само склеивалось: он приносил дурацкий букет из гвоздик, она делала вид, что не заметила.
Сейчас не склеивалось. Сейчас было чувство, будто из квартиры вынесли несущую стену и сказали: живи дальше, всё нормально.
***
Она набрала Жанну. Подруга взяла трубку сразу, как всегда, будто держала телефон в зубах.
— Ника, ты?
— Глеб ушёл. Сказал, разводимся.
Пауза длилась ровно одно её дыхание.
— Иду, — сказала Жанна. И гудки.
Жанна работала водолазом на аварийно-спасательной станции. Она доставала со дна утопленные машины, сети, чужие велосипеды и иногда людей. С людьми у неё был подход простой, придонный: не бултыхайся, а гребись к берегу.
Полтора года назад Жанна сама прошла через развод, только с младенцем на руках. Её родители тогда собрали деньги, добавили, и она купила однокомнатную квартиру. Бывший муж от этого события впал в такое состояние, будто у него отняли не жилплощадь, а титул.
Пока подруга ехала, Вероника ходила по комнате и перебирала причины. Каждая версия казалась разумной ровно тридцать секунд, потом рассыпалась.
Не пил. Не бил. Зарабатывал прилично и деньги в дом нёс. Ремонт делали вместе, шкаф собирали вместе, ругались из-за плинтуса и потом смеялись над плинтусом полгода.
Жанна приехала через сорок минут, в куртке поверх рабочей футболки, с мокрыми после смены волосами.
— Так. Не колупайся, — сказала она с порога. — Не ищи причину. Причина одна.
— Какая?
— Чужая баба.
— Жанна.
— Ника, — подруга села напротив, локти на колени. — Мужик не уходит в пустоту. Мужик уходит из места в место. Ему нужно, чтобы было где нырнуть под одеяло.
— Он сказал — быт заел.
— Они все так говорят. Мой говорил, что я «перестала быть лёгкой». Знаешь, что было? Она. Двадцать шесть лет, преподаёт стрельбу из лука, между прочим. Лёгкая. Она в декрет не ходила.
— Он бы сказал.
— Никогда, — отрезала Жанна. — Признаться — это отдать тебе козырь. Он не отдаст. Он будет полгода делать грустное лицо и говорить «так вышло».
Вероника сцепила пальцы.
— Мне противно об этом думать.
— Правильно, что противно. Думать надо о другом, — Жанна выпрямилась. — Радуйся, что детей нет.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. У меня сын. Это значит, что я с этим человеком связана до конца жизни: садик, температура, алименты, «папа приедет в субботу», «папа не приедет». А ты сейчас можешь просто вырезать. Чисто, по живому, но один раз.
Они просидели около часа. Жанна говорила короткими фразами, будто отдавала команды под водой, где длинные фразы не проходят.
— Главное запомни, — сказала она, вставая. — Руби. Не тяни.
— Может, поговорить? Может, это временное помутнение?
— Ника, слушай сюда, — Жанна взяла её за подбородок двумя пальцами, как ребёнка. — Допустим, ты его уговоришь. Он останется. И всю оставшуюся жизнь он будет помнить, что мог уйти. И ты будешь помнить, что уговаривала. Он это решение уже принял. Не сегодня. Он его вынашивал, как беременность.
— Гадко звучит.
— Правда вообще гадко звучит. Она не парфюмерия, — Жанна пожала плечами. — Руби всё, что с ним связано. Друзьями останетесь, может. Даже любовниками потом, бывает.
Вероника скривилась так, что подруга рассмеялась и потрепала её по плечу.
— Ну вот, живая. Значит, справишься.
Жанна ушла, а Вероника осталась сидеть в тишине, и тишина эта была деловая, рабочая, как в мастерской перед раскроем.
Она стала считать факты, как считала волоски на трессе. Дом — её, вернее, купленный на деньги, которые дала мать, оформленный на неё до брака. Быт держала она. Деньги в семье были, ссор из-за них не случалось.
Уют был. Интим был, не через раз и не по расписанию. Значит, версия Жанны стояла крепко, как свая.
И если так — то за что его прощать? За то, что он сначала нашёл замену, а потом пришёл говорить про «усталость от быта» с честными глазами?
Через десять минут Вероника взяла телефон, зашла в приложение и подала заявление на развод. Всё заняло меньше времени, чем поход в магазин за хлебом.
Она написала мужу коротко: «Я подала. Подтверди и позвони мне».
***
Глеб прочитал сообщение, сидя на низком диване в однокомнатной квартире на восьмом этаже. Рядом Алина красила ногти в цвет, который она называла «мокрый асфальт после праздника».
— Что там? — спросила она, не поднимая головы.
— Подала на развод.
— Уже? — Алина наконец подняла глаза. — Сама?
— Сама.
Он даже растерялся. Он готовился к неделям осады: слёзы, звонки её матери, разговоры «давай попробуем», вытаскивание из него подробностей.
Вместо этого — одна строчка. Всё легко, всё быстро, как правильно собранная линия зарядов: щёлк, и небо горит.
— Подтверждай, — сказала Алина, дуя на пальцы. — Чего сидишь.
Он подтвердил. Потом набрал уже почти бывшую жену.
— Слушаю, — голос у Вероники был ровный.
— Ника, ты чего так… сразу?
— Ты выиграл, Глеб. Поздравь свою любовницу, у неё сегодня удачный день.
Он замолчал. Внутри всё сжалось не от стыда, а от расчёта: она знает? Давно знает? Кто сказал?
— Ты о чём?
— О том, что имя её я спрашивать не буду, — сказала Вероника. — Мне неинтересно. Мне интересен другой вопрос.
— Какой?
— Тебе надо найти квартиру для своего отца.
В трубке стало слышно, как он дышит.
— В смысле?
— В прямом. Валентин Ильич живёт на даче моей матери. Договаривались на полгода, идёт четырнадцатый месяц. Мы теперь чужие люди, Глеб. Пусть чужой человек живёт у своих родственников.
— Ника, ну…
— Развестись я была не против, — сказала она отчётливо. — Только теперь найди квартиру своему отцу. Ключи мне отдашь лично.
Она положила трубку. Глеб посмотрел на экран так, будто телефон подсунул ему чужой разговор.
Про отца он забыл. Начисто, полностью. Все эти два месяца он строил план, как красиво уйти, где жить, что говорить родне, — и в этом плане не было ни одной строчки про отца.
— Что за проблема? — Алина закрутила флакон. — Ты позеленел.
— У отца квартира двушка. Год назад у его брата дом сгорел, они вчетвером туда въехали. Отец перебрался на дачу тёщи. Ну, теперь уже бывшей.
— И?
— И теперь Ника выселяет его с дачи.
Алина фыркнула, коротко и отчётливо.
— Логично вообще-то. Ты бы на её месте что делал?
— Спасибо за поддержку.
— Я не поддержка, я справочная, — сказала она. — Дядя когда съедет?
— Сейчас узнаю.
Он позвонил Борису Ильичу. Дядя ответил бодро, на фоне слышался детский визг и звук работающего компрессора.
— О, Глебка! Живой?
— Дядя Боря, здорово. Вопрос простой: когда вы из квартиры съезжаете?
— Ох, — компрессор затих. — Ты понимаешь, племянник, стройка — она такая. Мы крышу закрыли, окна поставили. Внутри работать надо. Полгодика ещё, минимум.
— Полгодика вы уже брали. Дважды.
— Ну не рассчитал я! Материал подорожал, ты цены видел?
— Дядя Боря, — Глеб встал и заходил по комнате, — вопрос надо решить до конца недели.
— Ты сдурел?
— Уговор был на полгода. Прошёл год. Мне нужна квартира.
— Тебе? — голос дяди поднялся на полтона. — А ты кто такой, чтобы мне сроки ставить? Квартира Валькина, не твоя!
— Отец там жить будет.
— Да пусть живёт, места хватит! У нас две комнаты, потеснимся!
— Вас четверо в двушке. Плюс ребёнок.
— Ребёнок тихий!
— До конца недели, дядя Боря, — сказал Глеб. — Иначе я приеду и решу иначе.
— Ты мне угрожать вздумал, сопляк?!
Гудки.
Глеб постоял, собираясь с духом, чтобы набрать отца. Телефон зазвонил сам — на экране высветилось «Отец».
— Да, пап.
— Глеб, чего Ника сегодня приходила такая? Спрашивала про Борьку. Ты с ней говорил?
— Пап… — он сел обратно. — Мы разводимся.
Тишина тянулась долго, секунд пять.
— Как разводитесь?
— Так. Заявление подано, я подтвердил.
— Ты подтвердил, — повторил отец. — А до этого поговорить со мной ты не пробовал?
— А при чём тут ты?
— При том, что я живу на даче её матери! — рявкнул Валентин Ильич так, что Глеб отодвинул трубку. — Я тут по договорённости, на слове! А слово чьё было? Твоё!
— Она требует освободить дачу до конца месяца.
— И куда я, по-твоему, пойду? В сарай к соседу? У меня в квартире Борька со всем табором!
— Домой пойдёшь, — сказал Глеб. — В свою квартиру.
— Так там…
— Пап, ты и без меня знаешь, что дядя Боря тянет время. Дом он не строит. Он на твоих квадратных метрах сидит и в ус не дует.
— Не смей так про брата.
— Как есть, так и говорю.
Гудки.
***
Валентин Ильич положил телефон на верстак в летней кухне и посмотрел на свои руки. Руки были в олифе — он третий день красил наличники, никто его не просил.
Он честно был благодарен невестке. Год назад именно она уговорила свою мать пустить чужого, в общем-то, старика в дом. Никто больше не предложил ничего, кроме «потеснимся».
И он же на неё злился, тяжело, по-стариковски. Могла бы подойти и сказать напрямую: Валентин Ильич, собирайтесь. А не через сына, не через развод, не так, чтобы он узнавал новости последним.
Телефон зазвонил снова. Брат.
— Валька! — начал Борис Ильич с ходу. — Тут твой сын с ума сошёл! Звонит, требует, чтобы мы за неделю выметались!
— Правильно требует.
— Чего?!
— Правильно, говорю, требует, — Валентин Ильич вытер руки ветошью. — Боря, сколько ты просил?
— Ну полгода…
— Полгода. Прошёл год. Теперь тебе ещё сколько?
— Мне бы годик, я бы отделался! Ну куда я четверых дену?
— Я тебе квартиру отдал, — сказал брат негромко. — Свою. Единственную. Я живу в чужом доме на птичьих правах, крыльцо чужое чиню, забор чужой крашу. И меня оттуда сейчас попросили, потому что у моего сына в голове ветер.
— Так пусть не просят! Поговори с невесткой!
— Она мне не невестка больше.
— Валь…
— Ищи жильё, — Валентин Ильич повысил голос. — И съезжай. На днях. Это не просьба, Боря. Это моё требование.
Гудки во второй раз за час.
Дальше началось то, что в их семье называлось «созвон». Родня умела разворачивать боевые действия по телефону быстрее, чем пожарные раскатывают рукав.
Первой позвонила тётя Раиса, сестра братьев.
— Валя, ты что творишь? — сказала она вместо приветствия. — Боря плачет.
— Боря торгует батутами и плачет только по сезону.
— У них ребёнок маленький!
— У них ребёнку четыре, и он мой внучатый племянник, я его люблю. Но квартира моя.
— Ты бессердечный.
— Я бездомный, Рая. Это разное.
Потом позвонила Инга, сестра Глеба, и с ходу начала обвинять брата.
— Глеб, ты вообще нормальный? Ты развёлся и решил заодно всю семью на улицу выставить?
— Инга, отец должен жить в своей квартире. Это дико звучит?
— Дико звучит, что ты бросил жену, из-за которой у отца была крыша над головой!
— Я никого не бросал.
— Ага. У тебя, значит, чувства кончились ровно в тот момент, когда у дяди Бори стройка началась. Совпало красиво.
— Не лезь.
— Я уже влезла. Мне дед звонил, между прочим. Он на твоей стороне, представь себе. Говорит, хватит наглеть и в чужой хате жить.
— Хоть кто-то в этой семье умеет считать.
— Считать все умеют, — сказала Инга. — Просто платить никто не хочет.
За два дня Глебу позвонили одиннадцать человек. Тётки требовали пожалеть Борю. Двоюродная сестра, дочь Бориса, рыдала в трубку, что у неё ребёнок. Дед, которому было восемьдесят четыре, коротко сказал: «Вышвырни их, они хамы», — и положил трубку.
Глеб держался за голову буквально, обеими руками. Он привык работать с зарядами, где всё просчитано, где известно, что рванёт и когда. Здесь рвануло везде сразу.
Последним позвонил дядя.
— В общем, так, — заявил Борис Ильич. — Не съеду. Некуда мне ораву девать.
— Снимай квартиру.
— Дорого!
— Год бесплатно прожил — вот тебе и накопления, — сказал Глеб. — Хватит паразитировать, дядя Боря. Вы за коммуналку хоть раз заплатили?
— Мы платили!
— Отец платил. Со своей пенсии. Я квитанции видел.
— Ты мне тут не считай!
— До субботы, — Глеб бросил трубку.
Через десять минут — отец.
— Глеб, Борьке ехать некуда. Ты поговори с Никой, пусть даст ещё пару месяцев, зима впереди…
— Пап! — сорвался Глеб. — Ты его пустил! Не я! Ты! Вот сам с ним и разбирайся!
— Я тебя воспитывал не так разговаривать.
— Ты меня воспитывал жалеть родню. Родня это отлично усвоила и села на шею. Всё, я занят.
***
В субботу утром Валентин Ильич приехал к своей квартире с одной сумкой и ключами, которые не подошли. Замок был заменён.
Он позвонил в дверь. Открыл Борис Ильич, в майке, с полотенцем на плече, и на секунду его лицо сделалось детским от изумления.
— Валь? Ты чего…
— Замок ты когда сменил?
— Так это… для безопасности. Дети же.
— Отойди, — сказал Валентин Ильич.
За его спиной поднялся по лестнице Глеб, с абсолютно каменным лицом. Дядя увидел племянника и потемнел.
— И этот тут.
— И этот, — согласился Глеб. — Я вам квартиру нашёл. Двухкомнатная, соседний район, тридцать восемь тысяч в месяц плюс коммуналка. Хозяйка ждёт сегодня до шести.
— Тридцать восемь? Ты обалдел?
— Платить будете сами. Депозит я внёс, вернёте с первой зарплаты. Или с проката батутов, как удобнее.
— Я никуда не поеду!
— Поедете, — Глеб сделал шаг в прихожую. — Иначе я вызываю участкового, и мы разговариваем при нём. Прописан здесь только отец и я. Договора аренды у вас нет.
Скандал длился четыре часа. Кричала жена Бориса, что их выбрасывают на улицу. Кричала дочь, что ребёнку негде спать. Борис Ильич сначала грозился, потом обзывал брата предателем, потом сел на табурет и сказал, что у него сердце.
Валентин Ильич принёс ему воды и валидол, а потом молча начал выносить в подъезд коробки.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — прохрипел Борис Ильич.
— Понимаю. Я выселяю из своего дома человека, который врал мне четырнадцать месяцев подряд.
— Я не врал!
— Боря, я на прошлой неделе был на твоём участке.
Тишина стала густой. Дочь Бориса перестала всхлипывать.
— Я приехал посмотреть, как стройка идёт, — продолжал Валентин Ильич ровно. — Там фундамент. Голый фундамент и штабель блоков, заросший травой. Ни крыши, ни окон, ни стен.
— Я…
— Ты страховку получил? Получил. Куда дел?
Борис Ильич отвернулся.
— Машину купил, — сказал он глухо. — И батуты. Три штуки, большие, с горкой. Сезон отбить хотел.
— Сезон, — повторил его брат. — Ясно.
К вечеру квартира опустела. Осталась продавленная кровать, следы от детских наклеек на обоях и полоса грязи вдоль плинтуса, где стояли коробки.
Валентин Ильич сел на кровать и посмотрел на сына.
— Доволен?
— Не особо.
— Я из-за тебя с братом поругался. Насмерть, понимаешь? Он мне теперь руки не подаст.
— Пап, — Глеб развёл руками. — Ты его пустил. Не я. Я всего лишь пришёл и открыл дверь.
— Ты развёлся, — сказал отец. — Из-за твоего развода я мог бы спокойно жить на даче. И Борька бы достроился.
— Он бы не достроился никогда! Ты сам всё видел!
— Видел, — Валентин Ильич кивнул. — И знаешь, что самое паршивое? Мне теперь всю оставшуюся жизнь с этим знанием жить. Что брат мне в лицо врал. Спасибо, сын. Открыл глаза.
— Пожалуйста.
— Не хами.
Глеб вышел на лестницу и постоял, держась за перила. Он злился на отца, который умудрился сделать его виноватым. Он злился на дядю, на тёток, на деда, на двоюродную сестру с её слезами.
Но больше всего он злился на Веронику. Что ей стоило потерпеть? Что бы случилось, если бы старик пожил на пустующей даче ещё год?
***
К Алине он приехал в девять вечера, вымотанный, с ободранными о коробки костяшками. В прихожей стояли два его чемодана и сумка с инструментом.
— Это что?
— Это твои вещи, — сказала Алина. Она стояла у стены, сложив руки.
— В смысле?
— Я думаю, нам стоит расстаться.
Он засмеялся коротко и зло, потому что фраза была его собственная, слово в слово.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — Алина смотрела спокойно, как смотрит человек, который тянет тетиву и уже выбрал точку. — Я эти дни жила рядом с тобой и слушала.
— И что ты услышала?
— Как ты орёшь на отца. Как ты угрожаешь дяде участковым. Как ты говоришь про свою жену «она специально, чтобы мне насолить».
— Они меня довели!
— Вот именно, — сказала она. — Тебя довели за четыре дня. Меня хватит на сколько? На год? На два?
— Я ради тебя семью разрушил!
— Не ради меня, — Алина покачала головой. — Ради себя. Я просто оказалась рядом и удобно лежала, как ключ на тумбочке.
— Алина.
— Мне надо подумать, — она сняла с крючка его куртку и протянула. — Забирай. Позвоню, если надумаю.
— Ты не позвонишь.
— Скорее всего, — согласилась она.
Он вынес чемоданы сам, потому что помогать никто не собирался. Внизу, у подъезда, он позвонил трём знакомым и на четвёртый звонок нашёл однокомнатную квартиру посуточно, с диваном, продавленным ровно посередине.
В этой квартире Глеб просидел до полуночи, перебирая в голове всех виноватых. Отец — слабый. Дядя — наглый. Тётки — базар. Дед — старый пень с характером. Алина — предательница, которая выставила его в трудный момент.
И в конце любой цепочки, куда бы он ни пошёл, стояла Вероника. Это она подала на развод в тот же день. Это она потребовала квартиру для его отца. С неё всё началось, значит, она и виновата.
Он набрал её номер в половине первого ночи. Она сняла трубку, голос был не сонный.
— Слушаю.
— Довольна? — спросил он. — Вся семья перегрызлась. Отец с братом не разговаривает. Тётки меня прокляли.
— Ты по делу или пожаловаться?
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Я? — Вероника даже не повысила голос. — Я попросила освободить дом моей матери, который вы взяли на полгода и держали год. Всё остальное сделали вы сами. Своими руками, всей роднёй, дружно.
— Ты могла подождать!
— Могла. И ждала. Четырнадцать месяцев, Глеб.
— Ника…
— Ключи от дачи твой отец завёз мне вчера, — сказала она. — Он извинился. Он, кстати, единственный в вашей семье, кто это сделал.
— Он теперь без брата остался!
— Он остался со своей квартирой. Это больше, чем у тебя.
Глеб задохнулся.
— Ты злая.
— Нет, — сказала Вероника. — Я просто перестала быть удобной. Спокойной ночи.
***
В субботу она приехала на дачу с Жанной. Дом стоял ухоженный: наличники свежие, крыльцо ровное, дорожка выложена плиткой, которой раньше не было.
— Смотри-ка, — присвистнула Жанна, оглядывая участок. — Твой бывший свёкор тут поработал на совесть.
— Он мужик хороший, — сказала Вероника. — Просто мягкий не в ту сторону.
— Мягких съедают первыми.
— Съели уже.
Жанна прошлась вдоль забора, потрогала калитку, которая больше не скрипела, и одобрительно кивнула.
— Баня есть?
— Есть. И воду он туда провёл.
— Тогда командуй.
— Топи, — сказала Вероника. — Дрова под навесом, сухие.
Жанна ушла в баню по-хозяйски, гремя железом. Вероника вошла в дом, поставила сумку и медленно обошла комнаты.
Пусто, чисто, вымыты полы. На столе в кухне лежала записка, написанная крупным почерком, буквы стояли ровно, как забор: «Ника, спасибо за год. Печь чистил в октябре, дымоход в порядке. Задвижку не закрывай до конца, пока не прогорит. Прости, если что. Валентин».
Она прочитала записку и убрала в карман. Потом достала телефон и набрала номер бывшего свёкра.
— Ника? — он ответил сразу, настороженно.
— Валентин Ильич, здравствуйте. Записку прочитала.
— Ну… я старался.
— Я вижу. Поэтому звоню, — она посмотрела на новую дорожку. — У моей матери дом стоит без присмотра. Если летом захотите приезжать на выходные — приезжайте. Как гость.
Он молчал секунд десять.
— Ты серьёзно?
— Я не шучу такими вещами.
— А Глеб?
— Глеб мне никто, — сказала Вероника. — А вы мне человек, который поправил крыльцо.
— Спасибо, — выговорил он тяжело. — Ты меня прости, что я…
— Всё, Валентин Ильич. Не начинайте.
Она положила трубку и вышла на участок. Жанна уже стояла у бани с закатанными рукавами, лицо красное от жара.
— Через час пойдёт, — сообщила она. — Веник запарила. Ты чего такая?
— Ничего. Свёкра на лето позвала.
— Ты дурная? — Жанна посмотрела на неё с искренним интересом. — Он же отец твоего бывшего.
— Он отец. А бывший — отдельно, — Вероника пожала плечами. — Он тут год жил и не сломал ничего, а починил всё. Таких людей мало, ими не разбрасываются.
— Ну ты даёшь, — Жанна хмыкнула. — Слушай, а этот твой… звонил?
— Ночью. Объяснял, что я разрушила его семью.
— А ты?
— А я сказала, что перестала быть удобной, и легла спать.
Жанна кивнула с одобрением водолаза, который увидел, что напарник правильно продул маску.
— Растёшь, — сказала она. — Ладно. Давай так: сегодня мы про них не говорим. Ни про мужей, ни про дядь, ни про батуты.
— Договорились.
— Совсем-совсем.
— Совсем.
Они сели на новое крыльцо, на две доски, которые не скрипели, и стали ждать, пока баня наберёт жар.
Где-то в городе Глеб Валентинович, специалист по фейерверкам, сидел в чужой квартире на продавленном диване и составлял в голове список тех, кто перед ним виноват. Список получался длинный, человек на пятнадцать, и в этом списке не было только одной фамилии — его собственной.
Его отец в это время в опустевшей квартире менял замок обратно и не отвечал на звонки брата. Борис Ильич стоял в чужом подъезде с коробками и объяснял жене, что во всём виновата племянникова жена. Тётки собирали телефонный совет, чтобы решить, кого проклясть первым.
Семья, которая тридцать лет считала себя крепкой, висела на одном ржавом гвозде и покачивалась.
А на даче Вероника подбросила полено в топку и сказала:
— Жанна, полку в парилке проверь. Он её вроде перебирал, но мало ли.
— Проверила уже. Стоит как влитая, — отозвалась Жанна. — Хорошо мужик руки приложил.
— Хорошо, — согласилась Вероника. — Ну и ладно. Идём мыться.
