Роман репетировал эту фразу три дня. Стоял в прихожей, застёгивал форменную куртку аэродромной службы и беззвучно шевелил губами, как будто заучивал инструкцию по отпугиванию чаек. «Ксюша, нам придётся расстаться. Я всё решил». Коротко, по-взрослому, без соплей.
Из спальни вылетела Ксения — с сумкой на плече, с ноутбуком под мышкой и с одной надетой туфлей. Вторая туфля обнаружилась под комодом, куда её загнала дочь ещё на прошлой неделе. Ксения выудила обувь ручкой зонта, как рыбак — сапог.
— Ксюш, стой. Есть разговор.
— Роман, у меня в девять первая пара, а до университета двадцать минут по пробкам, — она попрыгала на одной ноге. — Разговор — вечером.
— Это важно.
— У меня тоже важно. У меня двести шестьдесят человек и полтора часа про пыльцу сосны. Всё, я улетела.
Дверь щёлкнула. Роман остался в прихожей с открытым рюмочно-круглым от неожиданности лицом и с недосказанной речью, которая уже начала прокисать. Он даже руку успел поднять — жест получился жалкий, как у школьника, который знает ответ, но его не спросили.
***
Первая пара прошла тяжело, вторая — как трактор по пашне. Ксения Владимировна Загорская, кандидат биологических наук, судебный палинолог, объясняла зевающему потоку, почему пыльца — самый болтливый свидетель на свете.
— Запоминайте: человек может врать, отпечатки — стереть, камеры — обойти. А пыльца не умеет молчать, — она щёлкнула слайдом. — Она садится на манжет, на шнурок, в шов капюшона. И потом честно рассказывает, где вы гуляли и с кем стояли под липой.
— А если куртку постирать? — спросил кто-то с задних рядов.
— В шве останется. В застёжке останется. В складке воротника, — Ксения устало улыбнулась. — Люди почему-то уверены, что стиральная машина — это адвокат.
Аудитория заржала. Она отпустила их на пять минут раньше — сама уже плохо соображала. Телефон завибрировал, когда она собирала провода.
— Да, Рома.
— Ты во сколько будешь дома?
— Часа в четыре, наверное. А что?
— Нам надо поговорить. Серьёзно.
— Да-да, поговорим, — Ксения зубами придерживала колпачок от маркера. — Ты там все бумаги подготовь, ладно? А то потом опять неделю искать.
На другом конце трубки повисла странная пауза. Ксения имела в виду распечатки лекций, которые он обещал вынуть из принтера и сложить в файл, чтобы не мялись. Больше в её голове в этот момент не помещалось ничего — ни бумаг, ни мужей, ни планет Солнечной системы.
— Ты сейчас пошутила? — спросил Роман каким-то заострённым голосом.
— Я сейчас две пары отчитала. Я вообще уже не умею шутить.
— Значит, в семь. Дома. Не позже семи, — процедил он. — Всё.
Гудки. Ксения посмотрела на потухший экран и подумала, что муж, видимо, опять поругался с начальником смены. Он всегда после таких скандалов разговаривал так, будто она — птица на взлётной полосе.
***
В коридоре кафедры пахло мелом и старым линолеумом, а у подоконника стояла Инна и мужественно делала вид, что читает объявление о конференции. Плечи у неё вздрагивали. Объявление она читала, судя по всему, шестой раз.
— Инн, — Ксения остановилась. — Ты в порядке?
— В идеальном, — Инна не обернулась. — В превосходном. Просто великолепна. Слава подал на развод.
— Как — подал?
— Как подают. Заявление в одну руку, чемодан в другую. Сказал, что мы «выросли из отношений», как из свитера. Восемь лет, Ксюш. Восемь. Я ему рубашки по цветам развешивала.
Утешать было глупо, а гладить по голове взрослую женщину в университетском коридоре — тем более. Ксения молча забрала у неё сумку, сунула ей в руки пачку салфеток из кармана и повела к лестнице.
— Пошли. Тут за углом кафе, там кофе как гудрон, зато никто не подслушивает.
— Я не хочу кофе.
— Я не спрашивала, чего ты хочешь.
Они сели у стены. Инна тифлокомментатор — она озвучивает фильмы для незрячих, у неё голос как виолончель, и вот этот виолончельный голос сейчас скрипел, будто дверь в сарае.
— Он мне сказал: «Не устраивай сцен». Представляешь? Я и не устраивала. Я стояла как вешалка.
— И зря, — сказала Ксения.
— Что зря?
— Стояла как вешалка. Инн, слушай сюда. Он захотел развода — отлично. Отпускай. Но отпускай с таким ускорением, чтобы у него в ушах свистело.
— Это как?
— Это без цветов и без «давай попробуем ещё раз через месяц». Он должен запомнить этот день, как школьник — розетку.
Ксения говорила и одновременно проворачивала всю историю на себя. Так уж устроен её мозг: она годами разбирала чужие манжеты под микроскопом и привыкла примерять чужие обстоятельства, как чужую куртку. И вот она сидела в кафе с ложкой в руке, а внутри головы уже разводилась.
— А если бы это твой Роман? — вдруг спросила Инна.
— Мой Роман днями гоняет чаек с полосы соколами, он романтик, — фыркнула Ксения. — Но если бы — я бы не рыдала. Я бы села и посчитала.
— Что посчитала?
— Всё. Квадратные метры, прописку, кто где числится, кто чья дочь, кто чей квартиросъёмщик. Слёзы — потом, в выходные.
— Ты страшный человек.
— Я аккуратный человек, — Ксения помешала гудрон в чашке. — Инн, вот тебе конкретика. Первое: с завтрашнего дня ты не готовишь ему ужин. Второе: ты идёшь к юристу, а не к подругам. Третье: когда он придёт забирать зарядку от бритвы, ты не открываешь дверь, а выставляешь зарядку на коврик.
— Он скажет, что я мелочная.
— Он скажет, что ты изменилась. Это универсальная реплика, её выдают вместе с заявлением.
Инна засмеялась — сипло, некрасиво, но по-настоящему. Ксения увидела, как у подруги распрямляются плечи, и почувствовала мелкое, злое удовлетворение мастера, который вправил вывих.
— Знаешь, что меня добивает? — сказала Инна. — Он был уверен, что я буду его умолять.
— Они всегда уверены. Они годами репетируют речь о свободе, а сценарий берут из сериалов, где жена падает на колени.
— А я не упаду.
— Вот и молодец. Пусть падает он. Желательно на что-нибудь твёрдое.
***
Ксения повернула ключ в шесть двадцать. В прихожей горел свет, и это уже было странно: Роман приходил с аэродрома не раньше восьми, пахнущий ветром и керосином, и первые двадцать минут молчал, как филин.
Он стоял в коридоре. Стоял так специально — фронтально, руки за спину, лицо чугунное. Мужчина, который заранее решил, что сейчас будет держаться достойно.
— Ксения. Есть разговор.
— Потерпи две минуты, — она стянула плащ. — Я переоденусь.
— Это не терпит.
— Рома, — она замерла с плащом в руках. — Никто не умер?
— Нет. Никто не умер.
— Тогда терпит.
Он сел на пуфик в прихожей — не в кресло, не на кухне, а на пуфик, как курьер. Ксения ушла в спальню, стянула жакет, натянула домашние штаны и футболку с логотипом какой-то давней конференции. Руки делали привычное, голова щёлкала: свет в прихожей, чугунное лицо, «не терпит».
Она вышла и пошла мимо него — не остановившись, не поведя бровью.
— Ну, что случилось? Говори.
Роман встал и пошёл за ней, и это уже был не тот сценарий, который он репетировал три дня. В сценарии она сидела и слушала. В реальности она ставила чайник и искала в шкафчике печенье.
— Я подал на развод, — сказал он в её спину. — Нам надо расстаться. То есть тебе — съехать.
Ксения медленно повернулась. И вздохнула — так, как вздыхают, когда в один день второй раз ломается один и тот же прибор.
— Вы что, сговорились?
— Кто?
— Мужики. Ты второй за сегодня, — она поставила чашку на столешницу. — Ещё один умник с разводом.
Роман растерялся. Он ждал чего угодно — крика, тарелок, обморока, звонка её матери, — но не вот этой скучной интонации сотрудника регистратуры.
— В каком смысле — второй?
— В прямом. Я сегодня уже разводилась, днём, — Ксения нахмурилась, поправилась. — То есть не я. Инна. Слава её выставил. Но я, знаешь, так глубоко вошла в тему, что, считай, пережила это как своё.
— При чём тут Инна?
— При том, что я успела всё продумать, — она усмехнулась одним углом рта. — Полезная тренировка, оказалось. Как учебная тревога на полосе.
Он не понял. Он вообще последние минуты понимал ровно половину — как будто у радио сбилась настройка.
— Ксюш, я не хочу скандала. Я всё сделаю по-человечески. Могу помочь тебе собрать вещи.
Ксения засмеялась. Не истерично — коротко, весело, будто ей рассказали хороший анекдот про начальство.
— Помочь собрать вещи! Роман, ты гений тактичности. Сам собери, сам вынеси, сам ещё и такси оплати?
— Я серьёзно.
— Я вижу. Это и смешно, — она махнула рукой. — Не надо. Я сама справлюсь, у меня в этом деле руки поставленные. Ты сейчас иди погуляй. Часик. Не нервируй меня, ладно? У меня был длинный день.
— Ты меня выгоняешь? — опешил он.
— Я тебя отправляю на воздух. Ты же любишь воздух. Птички, соколы, полоса.
Он вышел, потому что не придумал, что ещё делать. Уже на лестнице набрал мать.
— Всё сказал, — доложил он в трубку. — Да. Сказал. Собирает. Всё, потом.
Гудки.
***
Тамара Игоревна опустила телефон на столик и посмотрела на него так, будто он ей нахамил. Она сорок лет проработала в костюмерном цехе оперного театра и умела по одной складке на рукаве определить, кто на сцене врёт.
— Дурак, — сказала она мужу. — Дурак наш сын, Витя. Такую женщину теряет.
Виктор Павлович сидел с газетой, но газету не читал уже минут пятнадцать. Раньше он ставил фейерверки — пиротехник-постановщик, тридцать лет на площадях, — и знал главное правило: если что-то тлеет не по плану, надо вмешаться до того, как рванёт.
— Что делать-то будем? — Тамара Игоревна села напротив. — Мила же. Ей шесть лет.
— Молчи, — сказал Виктор Павлович.
— Что значит «молчи»?
— Значит — молчи.
Он встал, забрал телефон и пошёл к двери. Тамара Игоревна поднялась следом.
— Ты куда?
— Звонить.
— Так звони отсюда, тут-то тебе кто мешает?
Он не ответил. Надел ботинки, вышел на площадку и прикрыл дверь. Ему не нужны были свидетели.
***
Роман сидел в парке на скамейке рядом с Алисой. Липы уже отцвели, но пыль от их цветения ещё лежала на спинке скамьи серым налётом. Алиса вела занятия по стретчингу и умела сидеть так, чтобы это выглядело как обещание.
— Ну как прошло? — спросила она. — Долго плакала?
— Нет, — Роман потёр ладонью колено. — Всё нормально прошло. Спокойно. Вещи собирает.
— Прямо так — собирает?
— Ну да. Пошла собирать.
— Странная какая, — Алиса поморщилась. — Я бы орала.
— Она не орёт, — сказал он и сам услышал, как глупо это звучит. — Она… считает.
Телефон дёрнулся в кармане. «Отец». Роман смотрел на экран три секунды. Он понимал, что этот разговор случится, — просто надеялся, что позже, когда всё уже станет фактом, а не намерением.
— Да, пап.
— Ты уверен, что хочешь развода? — сразу, без «привет».
— Уверен.
— Ты подумал?
— Пап, я уже подал заявление, — сказал Роман, приподняв подбородок. — Ксения возражать не будет, я по её реакции понял. А по алиментам я всё продумал, не переживай. Процент, там, содержание, я же не зверь.
Гудок.
Отец не попрощался. Роман посмотрел на телефон и решил, что связь прервалась.
***
Виктор Павлович стоял в подъезде, у окна между этажами, и держал в руке фотографию. Не в телефоне — бумажную, распечатанную, потому что бумажную можно взять двумя пальцами. Мила на карусельной лошадке, лет пяти, шапка съехала, зуба нет.
Сейчас Мила гостила у другой бабушки, у Лидии Петровны, — уехала на две недели в Кимры, к речке и малине. И это, подумал он, единственное хорошее в сегодняшнем дне.
Он вспомнил, как впервые взял внучку на руки в роддомовском коридоре. Как потом три месяца ходил к невестке чуть ли не через день, гремел коляской, варил ей какие-то немыслимые компоты, спорил про прививки. Как Тамара Игоревна тогда взорвалась: «Какого рожна ты к Ксении липнешь? Дай матери самой ребёнка нянчить, ты ей не нанялся!»
А он тогда ответил: «Мне без Милки дышать нечем». И невестка, помнится, услышала это из комнаты и ничего не сказала, только вечером подсунула ему в карман пакет с пирожками для дороги.
Ему было стыдно за сына. Стыдно так, как бывает стыдно за собственную работу, если фейерверк не разошёлся и висит в небе кривым огарком. Но сын — это сын, и выбор у него свой, а вот дедом он остаться может. И останется. Даже если для этого придётся один раз в жизни поступить с сыном подло.
Он набрал другой номер.
— Ксения? Виктор Павлович. Не отвлекаю?
— Нет, — сказала она. — Я тут… складываю.
— Складывай, — сказал он. — Только слушай меня внимательно, дочка. Квартира моя. Я в ней хозяин по документам, и я тебе скажу так: живите. Ты и Милка. Запомнила? Живите.
Пауза была короткая.
— Запомнила, — сказала Ксения. — Виктор Павлович, а вы…
— Я потом. Завтра к нотариусу пойдём, оформим по-человечески, чтобы никакой умник не оспорил, — он помолчал. — Ты только с ним аккуратно. Он у меня нервный.
— Я аккуратно, — пообещала она. — Как с пробиркой.
***
Роман вернулся в половине девятого — с той особой прямой спиной, которая бывает у людей, готовых благородно потерпеть чужие слёзы. В прихожей стояли два чемодана. Большой и средний, оба его, оба знакомые.
Он даже улыбнулся. «Всё-таки собрала». В комнате горел свет, и он пошёл туда с заготовленным лицом — печальным, но твёрдым.
Ксения стояла у шкафа. На кровати лежали три плотных пакета, и она методично, по-музейному, укладывала в них рубашки. Его рубашки. Своих вещей в пакетах не было ни одной.
— Это что? — спросил Роман.
— Это твоё, — сказала она, не отрываясь от рубашки. — Я не стала мять. Видишь, воротники переложила.
— Ты мои вещи собираешь?!
— Ну не свои же. Мои останутся тут.
Он шагнул вперёд.
— Ксения, ты, кажется, не поняла. Квартира моя.
— Не твоя, — она наконец подняла голову. — Квартира твоего отца. Ты в ней такой же квартирант, как и я, только ты нахальнее.
— Я его сын!
— А тут прописана его внучка, — Ксения аккуратно положила рубашку в пакет. — Мила Романовна. Шесть лет. Прописана постоянно, с рождения, ты сам её и прописывал, помнишь? Ещё гордился, что за один день всё оформил.
— И что?
— И то, что несовершеннолетнего ребёнка ты отсюда не выселишь. Ни ты, ни суд, ни архангел с трубой. У её матери — а мать это я, если ты сегодня забыл, — другого жилья нет. Ни своего, ни съёмного, ни в проекте.
Роман открыл рот, чтобы возразить, и обнаружил, что возражать пока нечем.
— Значит, дочь живёт здесь до совершеннолетия, — продолжала Ксения ровно, как на лекции. — А вместе с ней — я. Как законный представитель. Двенадцать лет, Рома. Считать умеешь? Двенадцать.
— Милу я оставлю себе, — выпалил он.
Ксения выпрямилась и посмотрела на него так, как смотрят на препарат под микроскопом — с интересом и без всякой симпатии.
— Ты серьёзно думал, что при разводе ребёнок останется тебе? Ты? С твоим графиком «ночная смена, потом отсыпной»? С твоими вылетами в четыре утра?
— Я отец!
— Ты отец, который сегодня предложил матери своей дочери собрать вещи и съехать, — она чуть склонила голову. — Знаешь, как это в суде читается? Замечательно читается. Как поэма.
— Ты меня подставить хочешь?
— Я тебя не хочу вообще, — сказала Ксения. — Уже часа два.
Тут его и понесло. Он двинулся к ней, схватил за плечо и заговорил громко, быстро, тем самым тоном, каким кричал на стажёров на полосе, — про то, что она всегда была расчётливой, что она превратила дом в холодильник, что он терпел, а она даже не заметила.
Ксения не отступила. Она освободила плечо и ударила его по лицу — открытой ладонью, хлёстко и быстро, как ставят печать. Роман качнулся, потерял равновесие и приложился спиной о стену рядом со шкафом.
— Ты… ты меня ударила, — выговорил он.
— Я тебя остановила, — сказала она. — Разница есть. Руки убери, я тебе не курсант.
Он тронул щёку. Щека горела.
— Слушай сюда, — Ксения говорила негромко, и от этого выходило хуже. — У моей подруги сегодня тоже был чудесный день. Её муж объявил о разводе. Я весь этот день прожила с ней, минута за минутой, и, представь, отлично подготовилась.
— Мне-то что за дело до…
— Мне тоже. А теперь про тебя. Если ты вообразил, что можно выставить жену и ребёнка за дверь, как мусорный пакет, — вот, — она сложила пальцы в фигу и подняла на уровень его глаз. — Вот. Закон на моей стороне. Хочешь судиться — судись, я тебе даже адвоката хорошего порекомендую, будет с кем разговаривать.
— Не смей мне…
— И не забывай, горе луковое: квартира не твоя, — она опустила руку. — Хозяин — твой отец. Дедушка моей дочери. И он мне сказал: живите. Так и сказал, полтора часа назад.
Роман застыл.
— Что?
— А завтра мы с ним идём к нотариусу и оформляем законное проживание. Официально. С бумажкой, — Ксения улыбнулась почти ласково. — Заметь: тебя туда никто не приглашал. Ты, такой напыщенный муженёк, решивший выбросить жену с ребёнком, к нотариусу не явишься и меня не выбросишь. Ты это понял, чмо?!
Он никогда, ни разу за девять лет, не слышал, чтобы она ругалась. Она даже на кота говорила «уважаемый». И вот сейчас его аккуратная, тихая, вежливая жена стояла перед ним с пакетом его рубашек и разговаривала как боцман.
Хуже было другое. По существу она была права — и это он понимал холодной, служебной частью головы, той, что заполняет отчёты. А совсем невыносимо было, что отец. Отец, который учил его не бросать людей. Отец, который за его спиной всё решил за один вечер.
Руки задрожали. Он сам это увидел — как трясутся пальцы, и как трясётся вместе с ними телефон в них.
Ксения посмотрела, вздохнула и вышла. Вернулась через минуту с гранёным стаканом и пузырьком.
— Пей.
— Что это?
— Успокоительное. Двадцать капель. Не хватало ещё, чтобы ты тут коньки откинул, — она вложила стакан ему в руку. — Мне потом объяснять дочери, отчего папа умер в коридоре.
Он выпил, не спорил. Телефон дёрнулся.
Сообщение от отца: «Не трогай Ксению и Милу. Они остаются. А ты…»
И многоточие. Больше ничего.
Роман смотрел на экран, и буквы плыли, слипались, разъезжались. Он перечитал три раза и на третий понял, что многоточие страшнее любого текста, потому что в него можно вписать всё.
— Такси тебе вызвать? — спросила Ксения деловито. — Кстати, ты аренду-то нашёл? Где жить будешь?
— Я…
— Если нет, могу подсказать. У Инны муж с сегодняшнего дня холостяк, у него тоже квартиры нет, — она пожала плечами. — Скооперируетесь. Вдвоём снимать дешевле. Будете вечерами обсуждать, какие жёны неудобные.
Это его встряхнуло. Он поставил стакан и выпрямился.
— Я никуда не съеду. Это мой дом.
— Хорошо, — легко согласилась Ксения. — Тогда спросим у хозяина квартиры.
Она взяла телефон и начала листать контакты.
— Не надо, — быстро сказал Роман.
— Почему? Виктор Павлович человек вежливый, он ответит.
— Не звони отцу.
— Тогда решай сам, — она держала палец над экраном. — Три секунды.
Роман поднял руку — ладонью вперёд. Сдаюсь.
— Пусть вещи останутся, — сказал он глухо. — Заберу завтра.
— Пусть. Я их к стене отодвину, чтобы не мешали, — Ксения опустила телефон и тут же протянула руку, ладонью вверх. — Ключи.
— Что?
— Ключи, Роман. Нечего тут шляться без меня. Позвонишь, договоримся, приедешь, заберёшь.
— Это издевательство.
— Это порядок, — сказала она. — Ты сам его начал. Я только продолжила по протоколу.
Он снял с кольца два ключа — от подъезда и от двери — и положил ей в руку. Металл был тёплый. Потом взял куртку, посмотрел на чемоданы, ничего не сказал и вышел.
***
На улице было противно светло — тот июньский вечер, когда темнеть не собирается вообще, и спрятаться некуда.
Роман шёл вдоль дома и злился. Сначала — на себя: как он мог не просчитать прописку, зачем сам, гордясь, бегал с документами, зачем хвастался, что оформил за день. Он, специалист, который умеет предсказать, куда полетит стая при боковом ветре, не сумел предсказать одну женщину в домашних штанах.
Потом злость перекинулась на отца. Тот встал на защиту Ксении — хотя нет, тут Роман был честен: на защиту Милы. И от этой честности было ещё тошнее, потому что защищать от него, от родного отца, ребёнка — это уже приговор без суда.
А потом он разозлился на жену. Это было проще всего и слаще всего. Наверняка позвонила отцу первая. Наверняка и матери успела, и, может, кому-то ещё, наплела, разложила по полочкам, и вот пожалуйста: он подлец и негодяй, а она — тёплая, пушистая, с ребёнком на руках.
Телефон зазвонил. Алиса.
— Да, — сказал он.
— Ты где? Я думала, ты приедешь.
— Не приеду.
— В смысле — не приедешь? Ты же сам говорил…
— Я много чего говорил, — Роман остановился у бордюра. — У меня сейчас нет ни квартиры, ни ключей. Ты это понимаешь?
— А я тут при чём?
— Ты при том, что три недели повторяла: «решай уже».
— Ой, только не надо на меня всё скидывать, — голос у неё стал жёстким, деловым. — Ты взрослый мужчина.
— Взрослый, — процедил он. — Слушай, а у тебя же двухкомнатная?
— С мамой, — быстро сказала Алиса.
— Понял.
— Что ты понял?
— Всё понял, — сказал он. — Всё, что можно было понять за один вечер. Спасибо, было познавательно.
Он нажал отбой и остался стоять на бордюре — человек, у которого утром был дом, жена, дочь, отец и тщательно отрепетированная речь. Из всего перечисленного к вечеру уцелела только речь. Она, кстати, так и не была произнесена целиком.
***
Ксения успела отодвинуть чемоданы к стене, вымыть руки и сесть на табурет — просто сесть, без цели, впервые за этот бесконечный день. Голова гудела. В ней ещё крутились обрывки лекции про пыльцу, вперемешку с фигой, ключами и словом «чмо», которое она произнесла впервые в жизни и, надо признать, произнесла с удовольствием.
Она достала телефон и написала Инне: «Держись. У меня сегодня тоже развод. Сработало по инструкции, докладываю: ускорение придано».
Ответ пришёл через минуту: «Ты серьёзно?!» И следом: «Я сейчас приеду».
«Не надо, — напечатала Ксения. — Приезжай в субботу. Будем считать метры и пить что-нибудь неполезное».
В дверь постучали. Не позвонили — постучали, робко, костяшками, два раза.
Ксения посмотрела в глазок и открыла. На пороге стоял Виктор Павлович, в старой ветровке, с большой плоской коробкой под мышкой. На коробке улыбались лошади и стояла надпись: «Лошадиная ферма. Двести сорок деталей».
— Вот, — сказал он и почему-то откашлялся. — Милка просила. С зимы просила, я всё тянул, думал — на день рождения.
— Виктор Павлович…
— Она через неделю вернётся. Пусть лежит, — он переступил с ноги на ногу. — Или ты убери, чтобы сразу не нашла. Ты лучше знаешь.
Ксения взяла коробку. Она была тяжёлая — двести сорок деталей всё-таки.
— Спасибо, — сказала она. — Правда, спасибо. Она про эту ферму каждый вечер говорит. У неё уже имена у всех лошадей есть, представляете? Даже у той, которую ещё не купили.
— Представляю, — Виктор Павлович смотрел куда-то в район её плеча. — Ксения, я… За сына мне стыдно. Я его не таким растил.
— Вы его вообще нормально растили. Он просто сам себе кое-что дорисовал.
— Ты не думай, я не отступлюсь. Завтра к нотариусу, в десять. Я договорился уже.
— Я в десять свободна.
Он кивнул. И тут заметил у стены чемоданы. Посмотрел на них секунды три — молча, как смотрят на неудачно поставленный заряд, который всё-таки не задел людей. Потом снова кивнул, коротко, себе самому.
— Проходите, — сказала Ксения. — Я поставлю чайник. У меня, между прочим, есть сушки с маком.
— С маком, — повторил Виктор Павлович и вдруг усмехнулся. — Ну, если с маком.
Он переступил порог. Разулся, аккуратно поставил ботинки носками к двери, повесил ветровку и пошёл на кухню — по-хозяйски и одновременно как гость, которому неловко.
Ксения задержалась в коридоре на секунду с коробкой в руках. Она подумала, что от семьи за сегодня отломился большой кусок, и предстоит суд, нотариус, объяснения дочери, злые звонки и, возможно, месяцы окопной войны.
Но у Милы есть комната. Есть дедушка, который тащит через полгорода двести сорок деталей. Есть бабушка Лидия Петровна с малиной и речкой в Кимрах. Есть бабушка Тамара Игоревна, которая уже, наверное, распекает мужа за то, что тот молчит. Есть мать, которая умеет считать метры и не умеет падать на колени.
А остальное, решила Ксения, поставив коробку с лошадьми на полку в шкаф, — не так уж важно.
