Часть 1
Январь в Ярославле сухой и злой, снег скрипит под ногами, как пенопласт. Я возвращаюсь с работы в девятом часу, в сумке — годовой отчёт, который мне ещё сводить до пятницы. В прихожей пахнет жареной картошкой и чем-то подгоревшим.
Игорь сидит на кухне с телефоном у уха и смотрит в стену. По его затылку я уже всё понимаю.
— Да… да, Алиса, я понял. Нет, я пока ничего не обещаю.
Я снимаю пальто, вешаю, иду мыть руки. Из трубки доносится женский голос — быстрый, захлёбывающийся, с музыкой на фоне.
— Хорошо. Я перезвоню, — говорит муж и кладёт телефон экраном вверх.
— Что у твоей сестры? — спрашиваю я.
— Развод. Костя подал, делят машину и её кредитку.
— У неё кредитка?
— Три. И микрозайм.
Я наливаю себе чай и сажусь напротив. Тимка в комнате гудит машинкой по полу, ему девять, он нас не слышит в принципе.
— И чего она хочет?
— Пожить. В бабушкиной.
— В той, которую ты у неё выкупила?
— Марина, не начинай сразу.
— Я не начинаю. Я уточняю факты, — говорю я. — Девятьсот тысяч. Мы их почти четыре года отдавали, помнишь? Я тогда отпуск не брала.
— Помню.
— И расписку она писала. И у нотариуса подписывала.
— Марина, у неё сейчас вообще ничего нет.
— У неё были деньги. Она их потратила на Турцию, кухню и Костину машину.
Игорь трёт лоб ладонью. Он не любит такие разговоры, он вообще не любит слов больше трёх подряд.
— Она сказала — на два месяца.
— Два месяца у твоей сестры — это как «я на минутку» у стоматолога, — отвечаю я. — Что ты ей сказал?
— Что подумаю.
— Правильный ответ. Теперь давай думать вдвоём.
Утром звонит Галина Петровна. Ровно в семь двадцать, когда я собираю Тимке ранец и ищу вторую перчатку.
— Марина, Игорь дома?
— В душе. Здравствуйте, Галина Петровна.
— Да какое здравствуйте, у нас беда, — голос свекрови звенит сразу на высокой ноте. — Алиска ночевала у подруги на полу. На полу, Марина!
— Сочувствую.
— Сочувствуешь? — она делает паузу, набирая воздух. — У вас же две квартиры! Отдайте одну сестре!
Я прижимаю трубку плечом и застёгиваю сыну куртку. Он смотрит на меня снизу вверх и показывает язык, я показываю ему в ответ.
— Галина Петровна, квартира одна. Вторая — ипотечная, и она банковская до две тысячи тридцать второго года.
— Бабушкина — не ипотечная!
— Бабушкина выкуплена у Алисы за девятьсот тысяч. По договору.
— Какой договор, это же родня! — свекровь почти кричит. — Ты бумажками меряешь, а там живой человек!
— Живой человек взял деньги и подписал отказ, — говорю я ровно. — Бумажка называется «договор купли-продажи доли». Я её читала внимательно.
— Господи, с кем мой сын живёт.
Она бросает трубку. Тимка дёргает меня за рукав.
— Мам, бабушка опять сердится?
— Бабушка тренирует голос, — отвечаю я. — Шапку надень, минус восемнадцать.
Вечером Галина Петровна приезжает сама. С пакетом мандаринов и лицом человека, который пришёл спасать погибающих.
— Я в поликлинику записывалась, решила заглянуть, — говорит она, разматывая платок.
— Проходи, мам, — говорит Игорь.
Я ставлю чайник. Тимка тащит бабушке свою коллекцию наклеек, она ахает и гладит его по голове, и в этот момент она мне даже нравится.
— Какой большой стал. Весь в деда.
Мы пьём чай. Игорь уходит в комнату смотреть хоккей, и свекровь тут же придвигается ко мне ближе.
— Мариночка. Алиса в отчаянии.
— Я слышала.
— Пустите её в бабушкину. Пусть поживёт, встанет на ноги, потом вам же и поможет.
— Чем?
— Как чем? — свекровь моргает. — Будет вам помогать. По-родственному.
— Галина Петровна, давай по-родственному будет так: она живёт и платит двадцать две тысячи в месяц. Это меньше, чем в городе за такую площадь.
Свекровь отставляет чашку так, что ложка подпрыгивает.
— Ты с родной сестры мужа деньги брать собралась?
— Я собираюсь брать коммунальные и часть нашего ипотечного платежа, — говорю я. — Тридцать девять тысяч, если тебе интересна цифра.
— Я думала, у тебя сердце есть.
— У меня есть сердце и калькулятор. Они не ссорятся.
Галина Петровна встаёт, целует внука в макушку и уходит в прихожую. Игорь выходит из комнаты на шум двери.
— Мам, ты куда?
— Домой. Мне тут всё понятно.
— Ну и зачем? — спрашивает муж, когда замок щёлкает.
— Затем, что иначе через неделю мы будем содержать взрослую женщину тридцати трёх лет.
— Она моя сестра.
— А я твоя жена, — говорю я. — И у нас сын, которому нужны секция и зубной. Двадцать две тысячи — это мой предел доброты.
Игорь садится, смотрит на свои руки.
— Ладно. Я поговорю.
— Поговори. И запиши сумму в переписке. Чтобы потом не было версий.
Часть 2
На работе я сижу с отчётом, а в голове крутится эта квартира. Вероника, наш экономист, приносит мне кофе и садится на край стола.
— Ты сегодня чёрная вся.
— Золовка переезжает в бабушкину квартиру.
— Бесплатно?
— За двадцать две.
— Нормально, — Вероника пожимает плечами. — Главное — письменно. У меня свекровь брата пустила, он три месяца жил и ванну ей прожёг.
— Чем можно прожечь ванну?
— Ты удивишься.
Я смеюсь, и становится чуть легче. Потом вспоминаю, кто два года возил бабушке Игоря лекарства, менял памперсы и спорил с участковым терапевтом, и легче быть перестаёт.
Алиса за те два года приезжала четырежды. Два раза — занимать, один раз — за норковой шубой бабушки, один раз — на похороны, с фотографом.
В субботу я случайно встречаю Жанну у касс в «Глобусе». Мы не виделись с осени, она тащит корзину с детским питанием для внука.
— Маринка! Живая!
— Относительно.
Мы садимся в кофейне на втором этаже. За окном метёт, стекло запотевает, у меня в стакане американо, у неё — какао.
— Рассказывай, что у тебя за лицо.
— Золовка въезжает в квартиру покойной бабушки мужа.
Жанна ставит стакан.
— Та самая, которая долю продала?
— Та самая.
— Марин, не пускай.
— Уже пустили. Условно. За деньги.
— Она заплатит один раз, — говорит Жанна. — Максимум два. Потом начнётся «подожди до аванса».
— Я её выгоню.
— Ты не выгонишь. Тебе свекровь будет звонить с давлением, муж — молчать, а ты будешь виноватая.
Я размешиваю кофе, хотя сахар не клала.
— Жанна, а если я правда жадная?
— Ты бухгалтер. Это диагноз, а не грех, — она берёт меня за руку. — Просто пропиши всё заранее. И дату выезда.
Вечером я достаю ноутбук и печатаю договор безвозмездного пользования — нет, возмездного, с суммой, сроком и пунктом о запрете передачи третьим лицам. Распечатываю два экземпляра. Игорь смотрит на меня, как на инопланетянина.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Марина, это моя сестра. Она обидится.
— Она подпишет и забудет. А если не подпишет — значит, уже планирует нарушать.
— Ты слышишь себя?
— Слышу, — говорю я. — Я десять лет свожу чужие дебеты. Я знаю, как выглядят люди, которые собираются платить, и как — которые не собираются.
Муж берёт листы, читает, шевелит губами.
— Пункт пять. «Запрещается вселять иных лиц». Это ты зря.
— Это я на всякий случай.
— Да кого она туда вселит?
Я забираю у него экземпляры и кладу в ящик стола. Запомните эту реплику, она нам ещё пригодится.,
Часть 3
Алиса приезжает в конце января, в оттепель, с двумя чемоданами и фикусом. Мы встречаем её у подъезда на Чкалова, я открываю дверь своим ключом.
— Ого, — говорит она, оглядывая коридор. — Вы тут ремонт сделали?
— Прошлой весной, — отвечаю я. — Обои под покраску, ламинат тридцать второго класса.
— Красиво. Я аккуратная, ты не думай.
— Я и не думаю. Я записываю.
Она смеётся, думая, что это шутка. Я протягиваю ей листы и ручку.
— Это что?
— Договор. Двадцать две тысячи до пятого числа, коммуналка сверху по счётчикам.
Алиса читает по диагонали, кривит губы.
— Игорь, ты видел? Твоя жена мне бумаги подсовывает.
— Алис, подпиши, — говорит муж, глядя в пол. — Так спокойнее.
— Ну если так спокойнее.
Она расписывается размашисто, почти не глядя. Один экземпляр я складываю и убираю в сумку, второй оставляю на подоконнике.
— Да, и первый месяц можно двенадцать? — говорит Алиса в спину. — Я адвокату отдала всё.
— Двадцать две, — отвечаю я. — В договоре нет графы «настроение».
Первый платёж приходит пятого февраля. Двенадцать тысяч.
— Остальное после праздников, — пишет Алиса. — Честно-честно.
Второй платёж не приходит вовсе. Десятого звонит Галина Петровна.
— Марина, не дави на девочку.
— Я не давлю. Я напоминаю.
— Она без работы!
— Она в салоне администратором была, её звали обратно.
— Там копейки!
— Там двадцать восемь, — говорю я. — Я узнавала.
Свекровь выдыхает в трубку так, что трещит динамик.
— Ты её контролируешь, как чужую.
— Она и есть чужая в юридическом смысле. Родня — это не право собственности, Галина Петровна.
В начале марта звонит сосед снизу, Валентин Фёдорович. Я его помню — он бабушке Игоря соль приносил.
— Мариночка, вы извините, но я больше не могу.
— Что случилось?
— Музыка до четырёх утра. В подъезде курят, банки оставляют. Вчера домофон сломали.
— Я приеду.
— И ещё, — он мнётся. — Народу у них много ходит. Больше, чем двое.
Я кладу трубку и звоню Алисе. Гудки, сброс. Второй раз — «абонент временно недоступен».
Игорь приходит с работы, я встречаю его в коридоре.
— Твоя сестра не берёт трубку.
— Телефон, наверное, сел.
— Второй месяц?
— Марина, не кипяти.
— Я не кипячу, я констатирую. Завтра едем вместе.
— Завтра у меня смена.
— Тогда поеду одна.
Часть 4
Одиннадцатое марта, снег уже серый и мокрый, с крыш течёт. Я поднимаюсь на третий этаж и звоню в дверь нашей квартиры.
Открывает мужчина лет тридцати, в растянутой футболке, с полотенцем через плечо. За его спиной орёт телевизор.
— Вам кого?
— Я хозяйка квартиры. Вы кто?
— Руслан, — говорит он спокойно. — Мы снимаем.
Внутри меня что-то медленно переворачивается, как лифт, который поехал вниз без предупреждения.
— У кого?
— У Алисы. Она агент, что ли, не знаю.
Из комнаты выходит молодая женщина с ребёнком на руках, месяцев восьми, и смотрит на меня настороженно.
— Руся, кто там?
— Говорит, хозяйка.
— Я и есть хозяйка, — я показываю ключи и достаю из сумки сложенные листы. — Вот свидетельство. Вот договор с Алисой Гладышевой, пункт пять: запрет вселять посторонних.
— Так мы не посторонние, — говорит Руслан. — Мы платим.
— Сколько?
— Шесть тысяч в неделю. Вперёд.
Я считаю в уме мгновенно, профессия не отпускает: двадцать четыре в месяц. Мне она не отдала ни рубля с февраля.
— Где Алиса?
— У парня своего живёт, на Суздалке, — пожимает плечами женщина. — Приезжает по пятницам за деньгами.
Я прохожу внутрь. На светлых обоях в коридоре жирные разводы, ламинат в комнате исцарапан, в кухне — башня посуды и запах, который я не стану описывать.
— Детская кроватка у вас откуда?
— С собой привезли, — тихо говорит женщина. — Нам жить негде, нас с квартиры выставили.
— А расписки Алиса вам давала?
— Переводы на карту. Скриншоты есть.
— Пришлите мне, — говорю я и диктую номер. — Это сейчас ваша единственная защита.
Алиса приезжает через полтора часа, на такси, в новой куртке. Входит и сразу начинает с нападения.
— Ты зачем людей пугаешь?
— Я их не пугала. Я представилась.
— Я им просто помогла! У них ребёнок!
— Ты сдала мою квартиру, — говорю я. — За двадцать четыре в месяц. Мне при этом не платишь с февраля.
— Это не сдача! Это временное размещение!
— Алиса, в Налоговом кодексе нет слова «размещение». Там есть «доход».
Она бледнеет на долю секунды, и я вижу, что попала.
— Ты что, в налоговую собралась?
— Я собралась в суд, если ты до двадцатого не освободишь квартиру.
— Игорю позвоню!
— Звони, — говорю я. — Я при нём повторю.
Руслан стоит в дверях кухни и смотрит на неё с новым выражением лица.
— Так вы не хозяйка, получается?
— Я сестра хозяина!
— Вы нам ключи за деньги давали.
— Ребят, вы не лезьте, — огрызается Алиса. — Это семейное.
— Это уголовное, если вы брали деньги, не имея прав, — говорю я ровно. — Руслан, сохраните переписку. Вам она понадобится.
Вечером дома начинается война. Игорь стоит посреди кухни, мнёт в руке кепку, свекровь орёт в громкую связь так, что слышно в подъезде.
— Вы довели девочку! Она плачет!
— Галина Петровна, она сдавала нашу квартиру людям с младенцем и брала с них шесть тысяч в неделю.
— Она помогала!
— За деньги. Себе в карман.
— А что ей, с голоду умирать?
— Ей — работать, — говорю я. — Как мне. Как Игорю. Как восьмидесяти процентам страны.
— Игорь! — взвивается свекровь. — Ты слышишь, как твоя жена про твою сестру?
Муж молчит. Я смотрю на него и понимаю, что сейчас решится всё.
— Мам, — говорит он наконец. — Алиса не платит. Это правда.
— И что? Это родная кровь!
— Родная кровь взяла у меня девятьсот тысяч за долю, — тихо говорит Игорь. — Я их по сто двадцать в год отдавал.
Трубка выдаёт долгое, обиженное молчание. Потом:
— Ну знаете. Я вас обоих не так растила.
— Меня ты растила, — отвечает муж. — Её — баловала.
Короткие гудки.
Часть 5
Из комнаты выходит Тимка в пижаме с динозаврами, растрёпанный.
— Мам, пап, вы чего кричите?
— Мы обсуждаем, — говорю я и присаживаюсь. — Громко обсуждаем. Извини.
— Бабушка больше не придёт?
Игорь берёт сына на руки, хотя тот уже тяжёлый и длинный.
— Придёт. Когда перестанет сердиться.
— А тётя Алиса?
Мы с мужем переглядываемся над макушкой сына.
— Тётя Алиса будет жить в другом месте, — говорю я. — У неё свои дела.
Тимка кивает, зевает и уходит спать. Дети принимают такие ответы легче взрослых.
Двадцатого марта я приезжаю на Чкалова с мастером и новым замком. Руслан с женой съехали ещё восемнадцатого — я помогла им найти комнату в Брагино, знакомая сдавала недорого.
— Спасибо вам, — сказала тогда его жена. — Вы могли нас просто выставить.
— Я не воюю с теми, кого обманули, — ответила я. — Я воюю с теми, кто обманывает.
Алиса приезжает в самый неподходящий момент, когда мастер уже ставит личинку.
— Ты сменила замок?!
— Да. Договор расторгнут с пятнадцатого, уведомление я отправила заказным.
— Какое уведомление, я ничего не получала!
— Получила. Там подпись твоей матери, ты у неё прописана.
Она стоит на площадке, и я вдруг вижу, что ей действительно страшно. Но я помню царапины на полу и шесть тысяч в неделю.
— Марина, ну хочешь, я отдам долг частями?
— Хочу.
— По три тысячи в месяц?
— По десять. Сорок четыре тысячи аренды, двадцать одна коммуналка, пятьдесят восемь — ремонт по смете.
— Да ты издеваешься!
— Я считаю, — говорю я. — Либо график, либо мировое в суде. Выбирай.
— Ты злопамятная.
— Я памятливая. Это профессиональное.
Апрель. Свекровь не звонит полтора месяца. Пётр Аркадьевич звонит один раз, сухо спрашивает, как внук, и кладёт трубку.
Потом, в конце месяца, Галина Петровна всё-таки набирает Игоря.
— Сынок, я тут подумала, — слышу я из прихожей. — Может, вы с Алисой помиритесь.
— Пусть сначала вернёт деньги.
— Какие деньги, Игорь, она же без работы!
— Она устроилась. В «Орхидею», администратором, — отвечает муж. — Я видел её в соцсетях.
Молчание.
— Мам, — говорит он. — Я ей брат, а не банк.
Он кладёт трубку и заходит на кухню. Садится напротив меня, смотрит долго.
— Ты злилась на меня всё это время?
— Немного.
— За что конкретно?
— За то, что ты молчал, когда надо было говорить, — отвечаю я. — Я не против твоей сестры. Я против того, что меня делают виноватой за арифметику.
Игорь накрывает мою ладонь своей. У него тёплые, шершавые от работы пальцы.
— Марин, я больше так не буду.
— Это мне в шестом классе говорили.
— А я серьёзно.
— Тогда переводи двадцать процентов её долга на отдельный счёт, когда она начнёт платить, — говорю я. — На Тимкину секцию.
— Корыстная ты женщина.
— Практичная.
В мае Алиса переводит первые десять тысяч. С подписью «долг, 1 из 12». Я смотрю на уведомление и не чувствую торжества — только лёгкость, как будто сняла тяжёлый рюкзак после долгой дороги.
Квартиру мы отремонтировали заново, сами, за три выходных. Теперь её снимает тихая пара учителей, по договору, с актом приёма и описью. Двадцать шесть тысяч, оплата первого числа.
Тимка строит на полу огромный дом из конструктора — три этажа, гараж и почему-то вертолётная площадка.
— Мам, смотри. Тут живём мы.
— Кто — мы?
— Ты, папа и я, — говорит он, расставляя фигурки. — А вот эта комната гостевая.
— Для кого?
— Для тех, кто спрашивает разрешения, — серьёзно отвечает сын.
Я смеюсь впервые за весну по-настоящему. Игорь поднимает голову от телевизора и тоже улыбается.
А потом я вспоминаю пункт пять в том договоре, который муж назвал лишним. И думаю: хорошо, что я не послушала человека, который любит свою сестру больше, чем читает бумаги.
