Холодное стекло электронных весов обожгло босые ступни, заставив меня невольно поежиться. Цифры на дисплее мигнули и замерли, вынося свой безжалостный вердикт.
— Плюс двести грамм, Оля. — Голос Ильи прозвучал как сухой треск ломающейся ветки.
Он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрел не на меня, а на маленькое табло под моими ногами. В его взгляде не было ни любви, ни сочувствия — только холодный, расчетливый анализ, с каким смотрят на бракованную деталь на конвейере.
Я сошла с весов, чувствуя себя неуклюжей и огромной, хотя зеркало в прихожей уверяло в обратном.
— Илья, это просто вода, — попыталась оправдаться я, натягивая домашние тапочки. — Я весь день на ногах, готовила, убирала. Отеки к вечеру — это нормально.
— Нормально — это следить за собой, дорогая. — Он прошел на кухню, брезгливо огибая мой любимый дубовый стол. — А отеки — это результат твоего бесконтрольного потребления соли. Ты опять пробовала зажарку, когда готовила борщ?
— Я должна знать вкус еды, которую буду подавать гостям. Это кулинария, а не химия.
Илья сел во главе стола, положил руки на полированную столешницу и поморщился, словно коснулся чего-то липкого. Этот стол был его личным врагом.
Огромный, тяжелый, из темного мореного дуба, он достался мне от бабушки и занимал половину нашей кухни. За ним могло поместиться двенадцать человек, и для меня он был сердцем дома, местом силы.
Для Ильи же он был «аэродромом для обжорства» и «старым хламом», который он мечтал заменить на стеклянную барную стойку.
— Завтра юбилей твоей тети Гали, — напомнил муж, наблюдая, как я накладываю ему в тарелку паровую куриную грудку без соли. — Приедет вся твоя провинциальная родня. Дядя Боря со своими сальными шуточками, тетя Нина… Ты хочешь, чтобы они увидели, во что ты превратилась?
Я замерла с половником в руке. Внутри привычно сжалась тугая пружина обиды, но я, как всегда, проглотила колкость. Я привыкла быть миротворцем, сглаживать углы, лишь бы в доме было тихо.
— Они любят меня любой, Илья. Это семья.
— Они просто слаще морковки ничего не ели. А я хочу гордиться своей женой. Я хочу, чтобы ты соответствовала моему статусу, а не выглядела как… кухарка.
Он подцепил вилкой сухой кусочек курицы и начал методично пережевывать, не сводя глаз с моей талии.
— Кстати, о столе, — проговорил он, проглотив кусок. — Я тут подумал. После праздника мы его все-таки выбросим.
Сердце пропустило удар.
— Это бабушкин стол, Илья. Ты же знаешь. Это память.
— Это пылесборник, Оля. Он занимает все жизненное пространство. Мы купим компактный стол на двоих. Это будет символом нашей новой, здоровой жизни. Без лишних калорий и лишних гостей.
Он улыбнулся — холодной, выверенной улыбкой, от которой мне стало зябко в теплой кухне. Это была не просьба. Это был ультиматум. Он методично отрезал от моей жизни кусок за куском: сначала встречи с подругами, потом любимые книги («зачем тебе этот пыльный хлам?»), теперь добрался до самого сердца моего дома.
Подготовка к юбилею напоминала не праздник, а спецоперацию в тылу врага. Илья демонстративно ушел в кабинет, заявив, что «ароматы советской столовой» мешают ему сосредоточиться на развитии бизнеса.
Я осталась одна в своем кулинарном царстве.
Но радости не было. Раньше я обожала этот процесс: стук ножа по доске, шипение масла, превращение разрозненных продуктов в симфонию вкуса. Теперь каждое движение сопровождалось внутренним комментарием Ильи. «Слишком жирно». «Сплошные углеводы». «Ты опять это пробуешь?».
Я нарезала овощи для оливье и чувствовала себя преступницей.
Тетя Галя позвонила в обед.
— Оленька, детка, мы уже выезжаем! — Ее голос, громкий и радостный, ворвался в душную атмосферу моей кухни как свежий ветер. — Боря везет свой фирменный самогон, но ты Илье не говори пока, а то он у тебя такой… правильный.
— Ждем, тетя Галя, — я постаралась придать голосу бодрость. — Стол уже накрываю.
— Борщ-то сварила? Твой, фирменный? Боря только ради него и едет!
— Сварила, тетя Галя. Сварила.
Я посмотрела на огромную эмалированную кастрюлю, стоящую на плите. Борщ был моим коронным блюдом. Густой, рубиново-красный, на сахарной косточке, с фасолью и чесночными пампушками. Бабушка учила меня его варить, когда я еще пешком под стол ходила.
Илья называл этот суп «жидким жиром» и запрещал мне его есть.
К вечеру квартира наполнилась гулом голосов. Приехали дядя Боря с тетей Галей, подтянулась двоюродная сестра Света с мужем, заглянула даже старенькая соседка, которую тетя Галя пригласила по старой памяти.
Мой дубовый стол, накрытый праздничной льняной скатертью, словно расправил плечи. Он был создан для этого — держать на себе тяжелые блюда, объединять людей, слышать звон бокалов и смех. Холодец дрожал прозрачной слезой, пирожки румянились золотистыми боками, а в центре, как король вечера, дымилась супница.
Илья вышел к гостям с опозданием на двадцать минут.
Он был безупречен. Белоснежная рубашка, идеально отглаженные брюки, на запястье — дорогие часы (которые он купил на деньги, отложенные нами на отпуск, потому что «имидж — это инвестиция»). Он улыбался, жал руки, говорил комплименты, но я видела, как брезгливо поджимаются его губы, когда дядя Боря похлопал его по плечу.
— Прошу к столу! — скомандовала тетя Галя, занимая почетное место. — Оленька, хозяюшка ты наша, садись рядом!
Мы расселись. Илья сел во главе стола — на свое привычное место, которое он считал троном. Перед ним, среди великолепия домашней еды, сиротливо стоял пластиковый контейнер с листьями салата и куском вареной индейки.
— Илюша, ты чего это? — удивился дядя Боря, накладывая себе холодец. — Заболел что ли? Язва?
— Я здоров, Борис Петрович, — громко, с подчеркнутой вежливостью ответил муж. — Просто я слежу за тем, что попадает в мой организм. И вам бы советовал, учитывая ваш возраст и комплекцию.
За столом повисла неловкая пауза. Дядя Боря крякнул, но промолчал — праздник портить не хотел.
— Ой, да ладно тебе, зятек! — махнула рукой тетя Галя. — Оля так старалась! Один борщ чего стоит! Я такого борща даже в ресторане «Москва» не ела в молодости. Оля, у тебя талант от бога!
— Да уж, руки золотые! — подхватила Света. — И сама красавица, кровь с молоком!
Я почувствовала, как краска заливает щеки. Мне было приятно, но я видела, как напрягся Илья. Он ненавидел, когда хвалили не его. Нарцисс внутри него требовал поклонения, а тут все внимание досталось «кухарке» и ее «жирной еде».
— Талант… — протянул Илья, лениво ковыряя вилкой в своем контейнере. — Знаете, Галина Петровна, талант — это когда человек создает что-то великое. А нарезать овощи и залить их жирным бульоном — это не талант. Это бытовая обязанность.
Гости притихли. Звон вилок прекратился.
— К тому же, — продолжил он, повышая голос, чтобы его слышали все, — у Ольги есть одна проблема. Она слишком увлекается дегустацией своего «творчества».
— Илья, перестань, — тихо попросила я, сжимая салфетку под столом. Пальцы побелели от напряжения.
Но его уже несло. Он почувствовал сцену. Он поймал кураж, видя, как растерянно смотрят на него мои родственники. Ему нужно было унизить меня, чтобы возвыситься самому, чтобы показать этим «простым людям», кто здесь настоящий хозяин жизни.
— А почему я должен перестать? Мы же семья, здесь все свои. Пусть знают правду. — Он обвел стол насмешливым взглядом и уставился на меня. — Ты посмотри на себя, Оля. Я купил тебе абонемент в зал, я составил диету. А ты?
Он картинно вздохнул и покачал головой.
— «Ты растолстела!» — заявил муж при всей моей родне, я молча подошла к нему и вылила на голову кастрюлю борща.
Это произошло как в замедленной съемке.
Вот он откидывается на спинку стула, довольный своим «правдивым» выступлением. Его губы растянуты в самодовольной ухмылке. Он ждет, что я сейчас заплачу, убегу в ванную, а он будет принимать сочувствие родни, объясняя, как тяжело жить с такой недисциплинированной женщиной.
Но слез не было.
Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, вдруг стало очень тихо и холодно. Словно перегорел предохранитель, который годами сдерживал гигаватты невысказанных слов, проглоченных обид и подавленного гнева.
Я медленно встала. Взгляд мой упал на супницу. Большую, фарфоровую, с расписными боками. Борщ в ней уже немного остыл — он был горячим, но не обжигающим. Идеальная температура.
— Ты прав, милый, — сказала я. Мой голос прозвучал неожиданно твердо и спокойно, разрезая звенящую тишину комнаты. — Я действительно много ем. А ты у нас такой худенький, такой… духовный. Тебе нужно питание.
Я взяла супницу обеими руками. Она была тяжелой, но сейчас эта тяжесть была приятной. Это был вес моих аргументов.
— Оля? — Илья нахмурился, заметив странное выражение моего лица. Ухмылка начала сползать, сменяясь недоумением.
Я сделала два шага. Подошла к нему вплотную со спины. И просто перевернула супницу.
Густая, багровая лава хлынула вниз.
Эффект превзошел все мои ожидания. Свекла повисла на его идеально уложенных волосах темными, тяжелыми прядями. Капуста легла на плечи, как генеральские эполеты проигранной армии. Густая сметана, которую я щедро добавила перед подачей, медленно, белым ледником сползла ему на нос. А по той самой, ослепительно белой, накрахмаленной рубашке побежали яркие, жирные, необратимые ручьи бульона.
Секунду в комнате царила абсолютная тишина. Был слышен только звук капель, шлепающихся с носа Ильи на его дорогие брюки.
— Ты… — Илья открыл рот, и туда немедленно скатилась капля жира. Он поперхнулся, закашлялся и вскочил, опрокидывая стул.
Тот самый стул, который он хотел выбросить.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнул он фальцетом, вытирая лицо руками и размазывая свеклу еще сильнее. Теперь он походил на вождя краснокожих, которого застали врасплох во время нанесения боевой раскраски. — Это же итальянский хлопок! Ты хоть представляешь, сколько это стоит?!
— Представляю, — спокойно ответила я, ставя пустую супницу на стол. — Примерно столько же, сколько мои нервы за последние три года.
Дядя Боря, сидевший напротив, вдруг издал странный звук — что-то среднее между хрюканьем и всхлипом. Тетя Галя зажала рот ладонью, но глаза ее смеялись. А потом прорвало Свету.
Хохот грянул как гром. Смеялись все. Смеялись не зло, а облегченно, словно с их плеч тоже упал какой-то груз. Смеялись над абсурдностью ситуации, над напыщенным индюком, который еще минуту назад учил всех жить, а теперь стоял весь в капусте и моргал свекольными ресницами.
— Идиотка! — рявкнул Илья, понимая, что его авторитет уничтожен окончательно и бесповоротно. — Я подам на развод! Я отсужу у тебя эту квартиру!
— Квартира досталась мне от бабушки, Илья, — напомнила я, беря со стола салфетку и вытирая руки. — Как и этот стол. А вот кредит за твою машину — общий. Но я думаю, мы договоримся.
Он стоял, хватая ртом воздух, похожий на выброшенную на берег рыбу. Вся его спесь, весь его лоск были смыты моим фирменным борщом. Под слоем овощей оказался просто мелочный, злобный и неуверенный в себе человек.
Илья развернулся и, скользя ботинками в луже бульона, бросился в ванную. Хлопнула дверь, зашумела вода.
— Ну что, — сказала я, обращаясь к притихшим гостям. Я чувствовала себя удивительно легко, словно сбросила не двести грамм, а двухпудовую гирю. — Борща больше нет. Извините.
— Да бог с ним, с борщом, Оленька! — выдохнул дядя Боря, вытирая слезы смеха. — Такое представление дороже любого угощения!
— Но у нас есть второе, — продолжила я, подходя к духовке. — И, кажется, там еще остался «Наполеон».
Я достала противень с запеченным мясом по-французски. Аромат сыра и трав наполнил кухню, окончательно вытесняя запах скандала и стерильности.
Дверь ванной приоткрылась. Оттуда выглянул Илья — мокрый, с розовым от оттирания лицом, в одной майке.
— Чемодан, — сказал он сквозь зубы. — Где мой чемодан?
— На антресоли, — ответила я, не оборачиваясь. — Стремянка на балконе. И весы свои забери. Они мне больше не нужны. Я теперь буду измерять счастье не в граммах, а в нормальных человеческих эмоциях.
Он исчез в коридоре. Через десять минут хлопнула входная дверь.
Мы сидели за огромным дубовым столом до самой ночи. Мы ели торт, пили чай, вспоминали бабушку, и дядя Боря травил свои байки. Стол стоял прочно, надежно упираясь резными ногами в пол. Он пережил войну, пережил переезды, переживет и этот развод.
Я провела ладонью по теплому дереву столешницы. Шершавая царапина на краю показалась мне похожей на улыбку. Я была дома. В своем доме, за своим столом, среди своих людей. И это было самым вкусным ощущением в мире.
Эпилог
Прошло полгода.
Я стояла у плиты, помешивая новую порцию борща. Запах чеснока и укропа плыл по квартире, делая ее уютной и живой. На столе, на том самом дубовом гиганте, лежала новая скатерть — ярко-синяя, в цвет моих глаз.
Звонок в дверь заставил меня улыбнуться.
Это пришел мастер по реставрации мебели. Я решила, что бабушкин стол заслужил новую жизнь. Мы покроем его свежим лаком, уберем царапины, но сохраним его историю.
Я открыла дверь. На пороге стоял крепкий мужчина с чемоданчиком инструментов.
— Ольга? Я по поводу стола.
— Проходите, — я распахнула дверь пошире. — Только осторожнее, у нас тут вкусно пахнет, можно слюной поперхнуться.
Он рассмеялся — открыто, басисто.
— А я не на диете.
— Вот и отлично, — кивнула я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Тогда после работы я вас накормлю. Борщ как раз настоялся.
Я закрыла дверь, отсекая прошлое, и вернулась на кухню, где меня ждало мое настоящее — горячее, сытное и настоящее, без всяких заменителей вкуса.
