Жажда выдернула её из сна резко, словно кто-то невидимый толкнул в бок. Тамара открыла глаза, ощущая, как в висках пульсирует глухая, тяжелая боль, предвещающая мигрень.
В доме стояла плотная, почти осязаемая темнота, которая давила на плечи, заставляя чувствовать себя неуютно в собственных стенах. Прошедшее застолье оставило после себя душный шлейф, который не мог разогнать даже приоткрытая форточка.
Тамара спустила ноги с кровати, нащупывая тапочки, и поморщилась от скрипа старых пружин. Ей нужно было на кухню, к графину с прохладной водой, иначе пересохшее горло просто не даст уснуть снова.
Она вышла в коридор, ступая осторожно, по памяти обходя скрипучие половицы, которые знала наизусть с самого детства. Этот дом строил еще её отец, и каждый гвоздь, каждая доска здесь были пропитаны историей их семьи.
В дальнем конце коридора, где располагалась гостевая комната, отданная сыну и невестке, горел слабый, неверный свет. Тамара нахмурилась, подумав, что молодежь опять забыла выключить бра, и электричество будет гореть впустую до самого утра.
Она сделала несколько шагов, собираясь тихонько прикрыть дверь, чтобы сквозняк не гулял по комнатам и не выстужал тепло.
Но замерла, не дойдя буквально метра до порога, остановленная странным ощущением неправильности происходящего. Свет исходил не от лампы, это было холодное, мертвенное свечение экрана смартфона, разрезающее полумрак.
Лера не спала; молодая жена её сына лежала на боку, спиной к двери, и быстро, лихорадочно перебирала пальцами по экрану. Рядом, отвернувшись к стене и сбив одеяло, тяжело и хрипло дышал Антон, погруженный в глубокий, пьяный сон.
Сын спал тем бесчувственным сном человека, который перебрал лишнего, пытаясь соответствовать отцу в бесконечных тостах за здоровье молодых.
Тамара почувствовала укол тревоги — непонятной, инстинктивной, словно зверь почуял опасность в привычном лесу. Зачем писать кому-то в три часа ночи, лежа в постели с мужем, да еще с такой интенсивностью?
Ну да ладно, не её это дело, отошла в коридор.
В этот момент на тумбочке в коридоре, прямо под рукой Тамары, коротко и сухо жужгнул телефон. Это был аппарат Николая, её мужа; он оставил его здесь на зарядке, потому что розетка у их кровати искрила и давно требовала ремонта.
Экран вспыхнул, на мгновение осветив старые обои в цветочек, и Тамара машинально накрыла гаджет ладонью.
Она сделала это рефлекторно, просто чтобы звук повторного уведомления не разбудил весь дом, ведь слышимость здесь была отличная. Но глаза сами, против воли, выхватили текст, висевший в рамке уведомления на заблокированном экране.
Сообщение пришло от контакта, записанного в телефонной книге мужа ласково: «Лерочка (сноха)». Буквы сначала расплывались перед заспанными глазами, а потом сложились в бритвенно-острый, безжалостный смысл.
«Твой сын спит, приходи».
Мир качнулся, и Тамаре пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть от внезапного головокружения. Пол под ногами стал зыбким, словно палуба корабля в шторм, а сердце пропустило удар, прежде чем забиться в горле пойманной птицей.
Её муж, с которым они прожили тридцать лет, и жена её единственного сына. Под одной крышей, в доме, который хранил память её святых родителей, творилось нечто грязное и непостижимое.
В голове не укладывалась эта чудовищная, грязная математика предательства, от которой хотелось отмыться в кипятке.
Экран погас, снова погрузив коридор в сумрак, но перед глазами продолжали гореть эти слова, выжженные на сетчатке. Тамара стояла, прижавшись спиной к прохладной стене, и чувствовала, как внутри, где раньше была любовь и уважение, разрастается ледяная пустота.
Это была не ревность, потому что ревность — чувство живое, горячее, предполагающее борьбу за любимого. Это было омерзение, такое сильное и тошнотворное, что хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать сопричастности к этой грязи.
Тамара услышала, как в спальне молодых завозилась Лера, устраиваясь удобнее, скрипнула кровать.
Она ждала; эта девочка, которую они приняли как родную дочь, лежала там и ждала свекра, пока её муж спал рядом. Тамара медленно, стараясь не дышать, положила телефон обратно на тумбочку, стараясь попасть точно на прежнее место.
Ей нужно было уйти, спрятаться на кухне, выпить воды и убедить себя, что это дурной сон. Но ноги словно приросли к старому паркету, налились свинцом и отказывались повиноваться.
Она должна была убедиться окончательно, увидеть всё своими глазами, чтобы не оставить себе ни шанса на иллюзию.
Вдруг это чья-то глупая, злая шутка, пьяный бред, ошибка номером или дурацкий современный розыгрыш? Надежда была жалкой и тонкой, как паутинка на ветру, но Тамара уцепилась за неё из последних сил.
Она отступила в густую тень возле массивного дубового шкафа с зимней одеждой, превратившись в часть интерьера. Отсюда был виден и коридор, и дверь их с Николаем спальни, и вход в комнату молодых — идеальный наблюдательный пункт.
Прошло 20 минут, после муж все же дошел до коридора и посмотрел на свой телефон.
Дверь их супружеской спальни бесшумно отворилась, словно смазанная маслом специально для таких ночных вылазок. На пороге возник Николай; он был бос, в одних семейных трусах и растянутой майке.
За тридцать лет брака Тамара выучила все его движения, каждую его привычку, каждый вздох и жест. Обычно он шлепал пятками, тяжело вздыхал, покашливал, шаркая ногами по пути в туалет.
Но сейчас он двигался совершенно иначе, словно сбросил с плеч пару десятков лет.
Он крался хищно, мягко, как старый, но еще сильный кот, почуявший доступную добычу. Николай подошел к тумбочке, взял свой телефон, и экран снова вспыхнул, осветив его лицо снизу.
Тамара, затаив дыхание, вглядывалась в черты человека, с которым делила жизнь, стол и постель. Она ожидала увидеть сомнение, стыд, внутреннюю борьбу, хоть тень совести.
Но увидела лишь сальную, самодовольную ухмылку, исказившую его знакомое лицо в жуткую гримасу.
Он провел пальцем по экрану, что-то быстро набрал в ответ и положил телефон в карман трико, которое прихватил с собой. Затем он повернул голову, но смотрел не в сторону туалета и не в сторону кухни.
Его взгляд был прикован к двери комнаты сына, как у голодного зверя, видящего открытую клетку. Николай поправил резинку на штанах, выпрямил спину и расправил плечи, словно готовясь к выходу на сцену.
В этом жесте было столько самолюбования, столько нарциссического торжества, что Тамару снова замутило от отвращения.
Он чувствовал себя абсолютным хозяином положения, царем горы. Этакий вершитель судеб, который берет всё, что хочет, прямо под носом у «глупой жены» и «слабака-сына».
Он сделал шаг, другой, ступая на цыпочках, чтобы не разбудить дом. Бесшумно нажал на ручку двери в комнату молодых, зная, что она не заперта.
Дверь податливо открылась, впуская его внутрь, в чужое интимное пространство.
Оттуда, из темноты, донесся тихий, сдавленный смешок Леры — звук, который резанул Тамару по ушам больнее крика. И шепот — жадный, нетерпеливый, лишенный всякого стыда.
Дверь закрылась, и сухо щелкнул замок, отрезая их порочный мирок от остального дома. Тамара осталась одна в темном коридоре, оглушенная тишиной, которая наступила после этого щелчка.
Её окружали родные стены, фотографии предков в рамках, смотревших на неё с укоризной.
Всё это внезапно стало чужим, оскверненным, испачканным липкой грязью предательства. Она сползла по стене на пол, обхватив колени руками, чувствуя, как холод пробирается под ночную рубашку.
Слезы не текли, потому что для слез было слишком больно, слишком страшно. Вместо слез внутри поднималась холодная, расчетливая волна ярости, вытесняя шок.
Они считали её слепой старухой, мебелью, удобным приложением к дому и кухне.
Антона они считали дурачком, которого можно напоить, использовать и выбросить за ненадобностью. Тамара поднялась, опираясь рукой о шкаф; колени дрожали, но спина была прямой, как струна.
Она не пойдет туда сейчас, не станет унижаться, подслушивать или вламываться в дверь. Крики, истерика, битье посуды — это то, чего они могли ожидать, к чему были, вероятно, готовы.
Это превратило бы трагедию в пошлый базарный скандал, где все виноваты понемногу и никто не виноват всерьез.
Нет, ей нужно было кое-что другое, более весомое, чем просто эмоции. Она прошла на кухню, включила ноутбук мужа, который тот часто оставлял на обеденном столе.
Пароли он никогда не менял — «123456», верх беспечности и уверенности в своей полной неуязвимости. Он всегда считал Тамару технически неграмотной, способной только борщи варить да сериалы смотреть.
Тамара зашла в личный кабинет сотового оператора, руки её порхали над клавиатурой уверенно и жестко.
Услуга «Детализация звонков и сообщений» была доступна в один клик, и она, не колеблясь, заказала отчет за полгода. Старенький принтер, стоявший в углу на тумбочке, тихо загудел, выплевывая листы теплой бумаги.
Тамара смотрела, как на белом фоне появляются черные строчки фактов, которые невозможно опровергнуть. Десятки звонков, сотни сообщений, складывающихся в хронику двойной жизни.
Утренние, дневные, ночные сеансы связи, пока Антон был на работе, зарабатывая на их семью.
В то время, когда она, Тамара, стояла у плиты, готовя любимые блюда мужа, они смеялись над ней в трубку. Эта переписка длилась месяцами, разрастаясь, как раковая опухоль, пожирающая их семью изнутри.
Она собрала теплые листы в аккуратную стопку, выровняла края, словно это были важные документы. Потом достала муку, яйца, молоко, большую миску и венчик.
Она будет печь блины, как делала это каждое воскресенье на протяжении многих лет.
Это будет самый обычный, уютный завтрак в её жизни, идеальная картинка семейного счастья. Последний завтрак для этой «семьи», которая на самом деле уже давно перестала существовать.
Аромат жареного теста и ванили поплыл по дому, маскируя гнилостный запах предательства, висевший в воздухе. Тамара действовала механически, как хорошо отлаженный автомат: разбить яйцо, взбить, добавить муки.
На сковороду, дождаться золотистой корочки, перевернуть, снять, смазать маслом.
С каждым новым блином в ней крепла уверенность в своей правоте и силе. Она — Хранительница этого дома, она здесь власть, закон и справедливость.
А в доме завелись паразиты, которые решили, что могут хозяйничать в её святилище. Паразитов не уговаривают, с ними не ведут переговоры, их просто выводят.
К восьми утра стол был накрыт с той тщательностью, которая присуща только очень спокойным или очень злым женщинам.
Вазочка с домашним вишневым вареньем — любимым вареньем Антона, которое он ел ложками с детства. Густая деревенская сметана в глиняной плошке, тонкие, ажурные блины, сложенные высокой горкой.
Первым на кухню выполз Антон, щурясь от яркого утреннего света. Он выглядел ужасно: лицо серое, помятое, под глазами залегли глубокие тени, волосы всклокочены.
— Ох, мам… — простонал он, тяжело падая на стул и обхватывая голову руками. — Голова сейчас лопнет, просто раскалывается. Зачем я вчера столько мешал, дурак…
Тамара молча поставила перед ним чашку крепкого, сладкого чая с лимоном — лучшее средство. Она посмотрела на сына с щемящей жалостью, смешанной с горечью.
Взрослый мужик, двадцать семь лет, а глаза добрые, наивные, как у щенка, которого все любят пинать. Он всегда был таким — слишком мягким, слишком доверчивым, ищущим одобрения.
Он любил Леру до безумия, прощал ей капризы, траты, истерики, боготворил её красоту.
И отца уважал, слушал его советы, старался подражать его уверенности, не замечая фальши. Сердце Тамары сжалось, но она не позволила жалости затопить разум и сбить прицел.
Сейчас ему будет больно, невыносимо больно, как при ампутации без наркоза. Но лучше отрезать гангрену сразу, одним махом, чем позволить гнили сожрать всего человека заживо.
— Пей, сынок, — тихо сказала она, погладив его по плечу. — Сейчас полегчает.
В коридоре послышались шаги — бодрые, энергичные, уверенные. На кухню вошел Николай, сияющий, как медный таз, выбритый до синевы, пахнущий дорогим лосьоном.
В свежей рубашке, глаза блестят, на губах играет довольная, сытая улыбка человека, у которого жизнь удалась. Следом, потягиваясь, как сытая и довольная кошка, вплыла Лера.
В коротком шелковом халатике, который едва прикрывал бедра, демонстрируя стройные ноги.
— Доброе утро, Тамара Павловна! — пропела она звонким, бесстыжим голосом. — Ой, блины! Как вкусно пахнет ванилью!
Она подошла к Антону, чмокнула его в макушку с небрежной лаской:
— Бедный мой котик, болеешь? А я вот выспалась отлично, просто чудесно!
Николай по-хозяйски сел во главе стола, развернул салфетку и заправил её за воротник.
— Да, утро чудесное, просто великолепное, — басом подтвердил он, многозначительно подмигивая невестке. — И аппетит зверский, словно год не ел. Хозяюшка ты наша, Тамара, всё хлопочешь у печи?
Он потянулся своей волосатой рукой к тарелке с блинами, выбирая самый поджаристый. Тамара стояла у плиты, спиной к ним, глядя на кафельный фартук.
Её рука, сжимавшая металлическую лопатку, не дрогнула, пальцы побелели от напряжения. Она выключила газ, сняла фартук и аккуратно повесила его на крючок.
Медленно повернулась, встречая их взгляды своим — тяжелым и сухим, как могильная плита.
— А у папы с Лерой, я смотрю, настроение отличное, — произнесла она. Голос звучал ровно, буднично, но в нем звенела сталь, от которой становилось холодно. — Бодрость духа поразительная для такого раннего часа.
Она подошла к столу, но не села, возвышаясь над ними, как судья. Встала напротив мужа и невестки, глядя на них сверху вниз.
— Наверное, ночная гимнастика помогла? — спросила она, глядя прямо в бесстыжие, веселые глаза Николая.
Николай поперхнулся куском блина, который еще не успел прожевать. Закашлялся, лицо его покраснело, глаза на выкате наполнились слезами.
Лера застыла с ложкой варенья у рта, словно кто-то нажал кнопку паузы. Её кукольное личико вытянулось, румянец исчез, глаза забегали по кухне в поисках выхода.
— Ты о чем, Том? — хрипло выдавил Николай, наконец проглотив застрявший кусок и вытирая губы. — Какая гимнастика? Шутишь с утра пораньше?
— О сообщении, — Тамара отчеканила каждое слово, вбивая их, как гвозди в крышку гроба. — «Твой сын спит, приходи».
В кухне повисла плотная, звенящая пауза, в которой было слышно, как жужжит муха на окне. Казалось, воздух сгустился настолько, что его можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам вместо еды.
Лера побледнела так, что стала сливаться с белой стеной, превратившись в восковую фигуру. Она медленно опустила ложку, которая со стуком ударилась о блюдце, нарушив тишину.
Николай попытался изобразить праведное возмущение, но вышло жалко и неубедительно.
— Ты… ты что, в моем телефоне рылась? — взвизгнул он, срываясь на бабий фальцет. — Как ты смеешь?! Это личное пространство! Это нарушение прав!
— Я его прочитала, Коля, — перебила Тамара, не повышая голоса ни на децибел. — И видела, как ты пошел. Как вор в ночи. В комнату к собственному сыну.
Антон поднял тяжелую голову, с трудом разлепив веки. Его мутные от похмелья глаза пытались сфокусироваться то на матери, то на отце, то на жене.
Смысл слов доходил до него медленно, пробиваясь через чугунную головную боль и остатки алкогольного тумана.
— Мам, ты чего несешь? — пробормотал он, болезненно кривясь. — Какое сообщение? Кто пошел? Вы о чем вообще?
Тамара молча достала из кармана сложенные вчетверо листы распечатки.
И швырнула их на стол, прямо в тарелку с блинами перед мужем, не заботясь о чистоте. Варенье брызнуло на его чистую, выглаженную рубашку, расплываясь уродливым кровавым пятном.
— Почитай, сынок, — сказала она Антону с пугающим спокойствием. — Это не бред сумасшедшей. Это статистика, факты. Они созваниваются по десять раз на дню. И пишут друг другу такое, что читать стыдно.
Антон медленно, словно во сне, протянул руку к бумаге.
Его пальцы дрожали, он с трудом ухватил скользкий лист.
— Это ошибка… — прошептала Лера, вжимаясь в спинку стула, стараясь стать как можно меньше. — Антон, это… это просто по работе… мы советовались… насчет подарка тебе… сюрприз готовили…
— Подарка мне? — переспросил Антон, глядя на бумагу невидящим взглядом.
Он смотрел на строчки, на цифры, на время звонков. Час ночи. Два часа. Три.
Он перевел взгляд на дату сегодняшней ночи, на входящее смс от отца: «Иду». Картинка в его голове наконец сложилась, разбивая его мир на тысячи мелких осколков.
Антон перевел взгляд на Леру, потом на отца, и в его глазах начало зарождаться понимание. Николай сидел, насупившись, красный как рак, и злобно сопел, понимая, что отпираться бессмысленно.
Вся его спесь, вся его напускная бравада «хозяина жизни» слетела с него, как шелуха с луковицы.
Перед ними сидел пойманный за руку мелкий пакостник, стареющий развратник.
— Ну а что? — вдруг рявкнул Николай, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки. — Что ты смотришь волком? Да, было! Было, и что с того? Потому что ты — тюфяк! Ты её не ценишь, не удовлетворяешь! А она женщина горячая, молодая, ей настоящий мужик нужен, а не размазня вроде тебя!
Договорить он не успел, захлебнувшись собственной злобой. Антон встал резко, словно его подбросило пружиной, опрокинув стул.
Стул с грохотом отлетел назад и упал, но никто не обратил на это внимания. Хмель выветрился из Антона мгновенно, сгорел в белом пламени ярости и унижения.
Он не стал кричать, не стал задавать глупых вопросов «почему» и «за что».
Он просто размахнулся и с глухим, влажным звуком ударил отца кулаком в лицо, вкладывая в удар всю боль. Николай охнул, дернулся и завалился набок вместе со стулом, не удержав равновесия.
Из разбитого носа хлынула кровь, заливая пол и остатки завтрака. Лера взвизгнула, закрыв лицо руками, и сжалась в комок.
— Антон! Не надо! — закричала она тонко и противно. — Я все объясню! Это не то, что ты думаешь!
Антон стоял над отцом, тяжело дыша, грудь его ходила ходуном. Кулаки его были сжаты так, что костяшки побелели и кожа натянулась до предела.
Он посмотрел на жену, которую еще вчера носил на руках. В этом взгляде не было любви, не было даже ненависти.
Там было только брезгливое отвращение, такое же, какое ночью испытала Тамара.
— Вон отсюда, — тихо сказал Антон, но этот шепот был страшнее крика.
Голос его был глухим и спокойным, как перед бурей.
— Антон, котик, ну послушай меня… — заскулила Лера, пытаясь поймать его взгляд.
— Вон! — рявкнул он так, что зазвенели стекла в старом буфете. — Оба! Чтобы духу вашего здесь не было через десять минут!
Николай, кряхтя и матерясь под нос, поднимался с пола, держась за разбитый нос.
Он посмотрел на Тамару, ища в её глазах привычного понимания и поддержки. Ведь тридцать лет вместе, ведь она всегда прощала, всегда сглаживала углы, терпела его выходки.
— Тома… — прогнусавил он, размазывая кровь по лицу. — Ну скажи ты ему… Бес попутал… С кем не бывает… Мы же семья…
Тамара стояла незыблемая, как скала, о которую разбиваются волны.
Она подошла к сыну и положила руку ему на плечо, ощущая, как его трясет крупной дрожью. Это был жест абсолютного единства, фронт, который невозможно прорвать.
— Этот дом записан на меня, Коля, — сказала она ровно, глядя ему в переносицу. — Ты забыл? Мои родители его строили своими руками. Каждый кирпич здесь — их труд и пот. И я не позволю превращать их светлую память в дешевый бордель.
Она демонстративно посмотрела на часы на стене, игнорируя его жалкий вид.
— У вас есть пять минут. Если не уберетесь — я вызываю полицию. И поверь, Коля, я напишу заявление о домогательстве к невестке. Лера подтвердит, если не хочет вылететь на улицу без копейки в кармане и с позором на весь город, ведь так, милая?
Она блефовала насчет Леры, но сработал животный страх перед скандалом и нищетой.
Лера, поняв, что игра проиграна окончательно и бесповоротно, вскочила и побежала в комнату собирать вещи. Николай застыл, открыв рот, не веря своим ушам и глазам.
Его покорная, удобная, бессловесная Тамара выгоняла его на улицу? Его, кормильца и главу семьи?
— Ты пожалеешь, — прошипел он злобно, вытирая кровь рукавом. — Приползешь еще на коленях. Кому ты нужна, старая…
— Время пошло, Николай, — перебила Тамара, демонстративно отворачиваясь к окну. — Четыре минуты.
Сборы были хаотичными, нервными и шумными, как эвакуация при пожаре. Николай швырял свои вещи в сумку, матерился, пинал мебель, стараясь нанести хоть какой-то ущерб.
Лера плакала навзрыд, пытаясь запихнуть в чемодан всё подряд — косметику, платья, туфли, фен.
Она пыталась что-то кричать про беременность, про то, что носит внука, надеясь надавить на жалость.
— Не ври, — устало бросил Антон, прислонившись к косяку двери и наблюдая за этим цирком. — У тебя женские дни закончились три дня назад. Я знаю цикл своей жены лучше, чем ты думаешь, хватит спектаклей.
Это добило Леру окончательно, выбив последний козырь.
Она замолчала и лишь злобно сопела, ломая ногти о застежку молнии. Через десять минут тяжелая входная дверь хлопнула, отсекая прошлое.
Звук мотора отъезжающей машины Николая затих вдали; он забрал Леру, видимо, их порочная связь еще имела инерцию. В доме стало тихо, по-настоящему тихо впервые за долгое время.
Но это была не та гнетущая, напряженная тишина, что висела здесь последние месяцы.
Это была чистота, стерильность. Словно после долгой, изматывающей болезни наконец спала температура. Антон сполз по стене на пол в коридоре, ноги его не держали.
Он закрыл лицо руками, и его плечи начали судорожно вздрагивать. Взрослый, сильный мужчина плакал, раздавленный двойным предательством двух самых близких людей.
Тамара подошла к нему, опустилась рядом прямо на пол, не заботясь о юбке.
Она не говорила банальностей вроде «все будет хорошо» или «время лечит». Она просто обняла его, прижала его голову к своей груди, как делала, когда он был маленьким.
Только теперь рана была куда глубже, чем разбитые коленки, и подуть на неё было недостаточно.
— Мам… — прошептал он сквозь душащие слезы. — Как же так? За что?
— Мы вымоем этот дом, сынок, — сказала Тамара, глядя на солнечный луч, падающий на старый паркет. — Вымоем с хлоркой, каждый уголок. Проветрим. И будем жить.
Она гладила его по жестким волосам, вдыхая запах его похмелья и детского шампуня, который он почему-то до сих пор любил. Они были разбиты, уничтожены морально.
У них отобрали прошлое, растоптали веру в людей и любовь. Но у них осталось главное — правда и чувство собственного достоинства.
И этот дом, который больше не потерпит лжи и грязи в своих стенах. Тамара знала: будет трудно, будет невыносимо больно по ночам.
Но сегодня, впервые за долгое время, она дышала полной грудью, и воздух в её доме был своим, родным.
Эпилог
Прошло два часа, которые показались Тамаре вечностью. Она заканчивала уборку, превратив её в ритуал очищения.
Тамара мыла пол в прихожей с фанатичным усердием. Тряпка скользила по дереву, стирая невидимые, но ощущаемые следы ботинок Николая, уничтожая память о его присутствии.
Запах хлорки был резким, медицинским, разъедающим глаза, но Тамаре он казался ароматом спасения и свободы.
Она выжимала тряпку в ведро с мутной водой, чувствуя, как с каждым движением возвращает себе контроль над пространством и жизнью. Ей казалось, что самое страшное позади, что кризис миновал.
Что нарыв вскрыт, гной вышел, рана очищена, и теперь начнется медленное, но верное заживление.
Скрипнула половица за спиной, нарушив ритм её мыслей.
Тамара выпрямилась, медленно разгибая уставшую спину, и вытерла мокрые руки о передник. Антон вышел из своей комнаты, и его вид заставил сердце Тамары сжаться от дурного предчувствия.
Он переоделся; вместо домашней одежды на нем были джинсы и свежая футболка. В руках он держал спортивную сумку, ту самую, с которой обычно ездил в короткие командировки.
Тамара замерла, не зная, что сказать, воздух застрял в горле. Сердце пропустило удар, а потом забилось гулко и тяжело, отдаваясь тревожным набатом в ушах.
— Ты куда, сынок? — спросила она, и голос её предательски дрогнул. — В магазин? Прогуляться?
Антон не смотрел на неё, избегая прямого взгляда. Он смотрел в сторону, на пустую вешалку, где еще утром висела куртка отца, словно видел там призрака.
Лицо его было серым, изможденным, глаза — красными и опухшими от слез. Но в них появилось что-то новое, пугающее.
Что-то жалкое, виноватое, рабское и одновременно ослино упрямое.
— Мам… — начал он, запнулся, сглотнул вязкую слюну. — Она позвонила.
Тамара почувствовала, как пол снова уходит из-под ног, второй раз за эти проклятые сутки. Только теперь падать было больнее, потому что удар наносил тот, кого она защищала.
— Кто? — одними губами спросила она, хотя уже знала ответ, чувствовала его нутром.
— Лера.
Антон судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха.
— Она… она сейчас на вокзале, сидит там одна. Отец её высадил прямо на площади. Сказал, что она ему не нужна, что это было просто развлечение, минутная слабость. Бросил её там, без денег, без билета.
Он поднял на мать глаза, полные мольбы и боли. В них плескалась такая тоска, такая глубокая зависимость, что Тамаре стало по-настоящему страшно за него.
— И что? — тихо, почти шепотом спросила она. — Антон, она спала с твоим отцом. В твоей постели. Ты забыл удар?
— Я знаю, мам, знаю! — вскрикнул он, и в голосе его прорезались истеричные, высокие нотки. — Я все помню! Но она плачет, мам. Она сказала, что это была чудовищная ошибка. Что он её запутал, надавил, что она была пьяна и не соображала… Что она любит только меня, всегда любила.
— Ошибка? — Тамара шагнула к нему, сжимая в руке мокрую тряпку, как оружие. — Сынок, это не ошибка, это не случайно разбитая чашка. Это подлость, осознанная и циничная. Она смеялась над тобой, пока ты спал.
Антон покачал головой, словно отгоняя её слова, как назойливых мух. Он возвел вокруг себя стену отрицания, через которую не пробивались ни логика, ни гордость, ни здравый смысл.
Он всегда был таким — Идеалистом, верящим в лучшее в людях, даже когда они вытирали об него ноги. Лера всегда вила из него веревки, и он всегда прощал, боясь остаться один.
— Ей некуда идти, мам. У неё никого нет в этом городе, кроме меня. Я не могу её бросить в такой беде, я не такой, как отец.
— Ты не бросаешь её, — твердо сказала Тамара, пытаясь докричаться до его разума. — Ты спасаешь себя от разрушения.
— Нет, — он упрямо мотнул головой и перехватил сумку поудобнее. — Я еду за ней. Мы снимем квартиру, любую, хоть комнату. Попробуем начать сначала, с чистого листа. Все ошибаются, мам.
Тамара смотрела на него и не узнавала своего ребенка. Где тот мужчина, который час назад в праведном гневе ударил отца в лицо? Где та сила, та ярость?
Всё растворилось, исчезло без следа. Растаяло под одним звонком женщины, которая виртуозно умела дергать за нужные ниточки его души.
Это была не любовь, о которой пишут в книгах. Это была болезнь, тяжелая зависимость, патология. И он был болен смертельно, неизлечимо.
— Если ты сейчас уйдешь, Антон, — произнесла Тамара очень тихо, чеканя каждое слово, — ты выберешь грязь. Ты предашь не меня, я переживу. Ты предашь самого себя.
Антон поморщился, как от острой зубной боли, его лицо исказила гримаса страдания.
— Не начинай, мам, пожалуйста. Я и так… мне и так тошно. Я не могу иначе, понимаешь? Прости.
Он решительно шагнул к двери, боясь передумать. Обошел ведро с грязной водой, обошел мать, стараясь не задеть её даже плечом, словно она была заразной.
Щелкнул замок, выпуская его на волю, в ловушку. Дверь открылась, впуская в дом шум улицы, гудки машин и свежий ветер, который не принес облегчения.
— Я позвоню, как устроимся, — бросил он, не оборачиваясь, глядя в пол.
Дверь захлопнулась, отрезая его от материнского дома. Тамара осталась стоять посреди прихожей, маленькая и одинокая фигурка в большом пустом доме.
В руке она всё еще сжимала мокрую, пахнущую хлоркой тряпку, с которой капала вода.
Кап. Кап. Кап. Звук падения капель на чистый пол был оглушительным.
Дом был чист, стерилен. Паразитов выгнали, вытравили. Но вместе с ними ушла и жизнь, оставив после себя вакуум.
Тамара посмотрела на закрытую дверь сухими глазами. Она понимала своим женским чутьем, что он не вернется.
Или вернется, но уже совсем другим человеком — окончательно сломленным, готовым терпеть любые унижения, любые измены ради жалкой иллюзии любви и нужности.
Она медленно разжала онемевшие пальцы. Тряпка с влажным шлепком упала на пол, расплывшись серой лужей.
Тамара тяжело опустилась на тумбочку для обуви, сгорбилась и закрыла глаза, погружаясь в темноту.
В доме было тихо, абсолютно тихо. И эта идеальная тишина была страшнее любого крика, любой ругани. Она была пустой и бесконечной.
