Галина Петровна шла через сквер не ради свежего воздуха, дышать в городе было решительно нечем.
Она просто срезала угол по пути к остановке.
Сентябрь в этом году выдался тяжелым, придавливающим к земле.
Небо висело низко, серое, как застиранная простыня, и воздух был плотным, влажным.
Пакет с продуктами врезался в ладонь, оставляя на коже багровые, зудящие полосы.
Галина перехватила ручки и поморщилась: опять набрала лишнего.
Три банки зеленого горошка по скидке, килограмм муки, пачка маргарина…
Зачем все это, если тащить тяжело, а спина потом отомстит ноющей болью?
Но сработала вечная привычка: надо брать, пока дешево, зима длинная.
Это было сильнее здравого смысла, это жило в ней на уровне памяти.
Она остановилась у раскидистого клена, чтобы перевести дух.
Поставила пакет на мокрый асфальт и распрямила скрюченные пальцы.
Суставы щелкнули, отозвавшись глухим прострелом в плечо.
Галина поправила лямку сумки, которая вечно сползала, и огляделась.
На крайней скамейке, у самой урны, сжавшись в комок, сидел человек в буром пальто.
Люди, спешащие с работы, обходили эту скамейку по широкой дуге.
Женщины брезгливо поджимали губы, мужчины отводили глаза.
Все боялись заразиться чужой неудачей.
От фигуры пахло сырым подвалом и той особенной, кислой безнадежностью.
Галина хотела пройти мимо, у неё у самой дома кран течет и сапоги просят каши.
Но взгляд зацепился за руки человека.
Грязные, с въевшейся чернотой, они лежали на коленях ладонями вверх, беспомощно, как у ребенка.
В сумке лежал еще теплый пирожок с капустой.
Галина купила его в кулинарии, но аппетит пропал еще три остановки назад.
Она вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается привычная ворчливая жалость.
Не к нему даже, а к самой себе: вот так сядешь однажды, и никто не подойдет.
Она подошла ближе, стараясь не дышать носом.
— Возьмите, — сказала она, положив пирожок на край скамейки.
— С капустой, тесто толстовато, но начинки много.
Если у вас изжога, то лучше не ешьте, там лука не жалеют.
Человек шевельнулся и поднял голову.
Лицо скрывала грязная вязаная шапка и густая седая щетина.
Но глаза из-под нависших бровей сверкнули неожиданно цепко.
Они были не мутными, а пугающе ясными и внимательными.
— Брезгуете? — хрипло спросил он голосом, заржавевшим от молчания.
Он не потянулся к еде, только смотрел на неё.
— Устала, — честно ответила Галина, врать этому странному человеку не хотелось.
— Ешьте, пока теплый, а то остынет и станет как резина.
Человек медленно протянул руку и взял пирожок.
Его пальцы едва заметно дрогнули.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— А вы идите, дождь собирается, у вас зонта нет.
Галина удивленно моргнула и посмотрела на небо.
Тучи действительно сгустились, наливаясь тяжелой водой.
— И то верно, — буркнула она, подхватывая свои банки.
— Промокнете тут совсем, хоть бы газету подстелили.
Она поплелась к остановке, чувствуя спиной его тяжелый взгляд.
Вечер прошел в привычной борьбе с бытом.
Квартира встретила её запахом пыли и старых книг.
Галина включила свет в прихожей, лампочка мигнула и загорелась вполнакала.
Надо бы поменять, да стремянку доставать лень.
Ужин она так и не разогрела, попила кефира с булкой.
За окном, в свете фонаря, плясали мокрые ветки тополя.
В квартире было зябко, батареи еще не включили.
Галина накинула пуховый платок, доставшийся от мамы, он грел лучше любого пледа.
Спать легла рано, чтобы не жечь свет попусту.
И тут началась главная битва ночи.
Её противником был диван.
Старый диван-книжка, купленный еще в девяностые, когда был жив Сергей.
Тогда он казался роскошью с бархатистой обивкой.
Сейчас это был инструмент пытки.
Пружина посередине выбилась окончательно.
Галина знала её характер наизусть: ляжешь на бок — вопьется в ребро.
Приходилось искать компромисс, сворачиваясь и подкладывая свернутое одеяло.
— Ну чего ты скрипишь? — шепотом ругала она мебель.
Диван отвечал ехидным лязгом.
Спина ныла, ноги крутило на погоду.
Дом жил своей жизнью: за стеной бубнил телевизор, где-то плакал ребенок.
Огромный бетонный муравейник, где каждый одинок в своей ячейке.
Утро началось не с кофе, а с дрожи стекол.
Старые деревянные рамы мелко вибрировали.
Ложечка в стакане на столе звенела.
С улицы доносился низкий, утробный рокот, от которого холодело внутри.
Галина с трудом сползла с дивана, держась за поясницу.
Вставать было больно, тело за ночь задеревенело.
Она сунула ноги в старые тапочки и пошаркала к окну.
Отодвинула штору и замерла.
Двор, их обычный серый двор, преобразился.
Вдоль бордюра, заехав на газон, выстроилась колонна.
Десять черных, лакированных машин.
Огромных, как танки, в их боках отражалось серое небо.
Возле машин стояли люди в черных пальто.
Они не курили, просто стояли и смотрели на подъезды.
Это было страшно, так не приезжают в гости.
Так приезжают на захват.
— Господи, — прошептала Галина, прижимая ладонь к груди.
— Неужто у Верки с третьего сын опять в долги влез?
В дверь позвонили.
Три коротких, вежливых, но настойчивых звонка.
Галина замерла посреди коридора.
В зеркале отразилась взлохмаченная женщина в халате с пятном.
Звонок повторился.
Ей стало вдруг все равно: ну убьют и убьют, зато спина болеть перестанет.
Она подошла к двери и посмотрела в глазок.
На площадке стоял высокий мужчина в расстегнутом пальто.
Лицо гладко выбритое, пахнущее дорогим лосьоном.
За его спиной маячили двое охранников с каменными лицами.
Галина накинула цепочку и приоткрыла дверь.
— Вам кого? — спросила она дрогнувшим голосом.
Мужчина улыбнулся одними губами.
В сетке морщинок вокруг его глаз она увидела что-то знакомое.
— Галина Петровна? — голос был глубокий и уверенный.
— Прошу прощения за ранний визит.
— А пирожок был неплох, только соли маловато.
Галина почувствовала, как ноги становятся ватными.
— Вы… — выдохнула она.
— Вы тот, с лавочки?
— Ну какой я дед, Галина, мне всего сорок восемь.
— Просто жизнь иногда требует маскарада.
— Виктор меня зовут.
— Можно я войду, дует у вас из подъезда страшно.
Она сняла цепочку, пальцы не слушались.
Виктор вошел, заполнив собой тесную прихожую.
— Я слышал вчера, как вы домой заходили.
— Одышка на третьем этаже, да и диван ваш слышно даже на улице.
— Как вы на нем спите, это же мучение?
— Привыкла, — пролепетала Галина, запахивая халат.
— К плохому привыкать нельзя, это вредно.
— Собирайтесь.
— Куда? — испугалась она.
— Просто оденьтесь, сейчас придут люди и будут шуметь.
Дальше началось какое-то наваждение.
В квартиру вошли четверо крепких парней.
Они быстро подхватили старый диван.
— Куда?! — вскрикнула Галина. — Там белье внутри!
— Белье выложите, — спокойно скомандовал Виктор.
— А этот инструмент инквизиции — на свалку.
— Не дам! — Галина встала в дверях.
— Это память, мы его с мужем покупали!
Виктор подошел к ней.
— Галя, память — она в голове и в сердце.
— А в этом диване только пыль и твоя больная спина.
— Я отвезу его на дачу, в беседку, будешь сидеть и вспоминать.
— Но спать на нем я тебе не дам.
К вечеру в квартире стояла новая кровать с хорошим матрасом.
И холодильник привезли новый, тихий.
Мастера починили текущий кран за пять минут.
Соседи сошли с ума от любопытства.
Весь двор гудел, обсуждая «олигарха» и новый диван.
Виктор стал приезжать часто.
Он не дарил охапки роз, но привозил корзины с фруктами.
Вечером он снимал пиджак и просил поесть чего-то домашнего.
Галина кормила его рассольником и жареной картошкой.
— Почему я? — спросила она однажды.
— Виктор, посмотри на меня, мне под полтинник, характер скверный.
Он покрутил в руках чашку с отбитым краем.
— От молодых сквозняк, Галя, они пустые.
— А ты мне пирожок отдала, последний, не побоялась.
— От тебя теплом тянет, а я замерз сильно.
Через три месяца он сказал:
— Хватит мне по пробкам ездить.
— И подъезд твой сыростью пахнет.
— Собирайся ко мне, дом за городом, сосны.
— Мне хозяйка нужна, а то прислуга совсем распустилась.
— Замуж зовешь? — усмехнулась она, скрывая страх.
— Зову, паспорт бери, завтра распишемся без шума.
Эпилог
Прошло полгода.
Жизнь в загородном доме напоминала дорогой санаторий.
Тихо, сытно, стерильно.
Участок был обнесен высоким забором, по дорожкам ходила охрана.
Галина привыкла, что не надо считать копейки.
Привыкла, что спина больше не болит.
Но иногда, по вечерам, её охватывала тоска.
Ей не хватало городского шума и необходимости куда-то бежать.
Она чувствовала себя птицей в золотой клетке.
Виктор её берег, но о делах не рассказывал: «Меньше знаешь — крепче спишь».
И старый телефон отобрал, подарил новый, в котором она ничего не понимала.
В тот четверг Виктор улетел в столицу по делам.
Галина осталась одна, если не считать охраны.
Дождь барабанил по крыше террасы, сбивая листья.
Покой разорвал резкий сигнал домофона.
Охрана сообщила: «К вам родственники, скандалят, грозят полицией».
У Галины похолодело внутри.
Из родни у неё была только сестра Лариса.
Они не общались двадцать лет, с тех пор как делили наследство матери.
Лариса тогда прокляла её на пороге нотариальной конторы.
— Пропустите, — деревянным голосом сказала Галина.
К крыльцу подкатило нечто ржавое и гремящее.
Из старой машины вывалилась Лариса — раздобревшая, в ярком тесном пуховике.
Следом вылез племянник Пашка, угрюмый парень в спортивном костюме.
Лариса взлетела на крыльцо, оттолкнув охранника.
В дом ворвался запах дешевых духов и табака.
— Галочка! Сестричка! — завопила она.
— Еле нашли тебя, затворницу нашу!
Она сжала Галину в душных объятиях.
Пуховик был холодным и мокрым.
— Ну, показывай хоромы! — Лариса жадно бегала глазами по холлу.
— Живешь как царица, а мы в хрущевке друг у друга на головах.
Они прошли в гостиную.
Пашка прошел в грязной обуви по белому ковру и плюхнулся в кресло.
— Чётко, — оценил он.
— Тёть Галь, а пароль от интернета какой?
— Чай будете? — спросила Галина дрожащим голосом.
— Коньячку бы, — хмыкнул Пашка.
Лариса села на диван и улыбка сползла с её лица.
Глаза сузились, обнажив хищное выражение.
— Дело к тебе есть, семейное.
— Ты в шоколаде, удачно пристроилась.
— Только несправедливо это, Галя.
— Родная кровь бедствует, делиться надо.
Она достала сигареты и закурила прямо в комнате.
— Лариса, здесь не курят!
— Плевать, прислуга уберет.
— Пашке нужна квартира и машина нормальная.
— Твоему мужу это копейки.
— Уходите, — Галина попятилась. — Я вам ничего не должна.
— Мамину квартиру ты забрала, я отказ написала.
— Написала, — кивнула Лариса.
— А помнишь, как ты его написала?
— Паш, включи.
Племянник достал старый кассетный диктофон и нажал кнопку.
Сквозь треск пленки раздался молодой, испуганный голос Галины.
«Лариса, подпиши, что ты была там… Если узнают, что мама умерла до оформления…»
«Это уголовка, я не хочу в тюрьму… Помоги…»
Галина почувствовала, как кровь отлила от лица.
Она помнила этот звонок, минуту дикого отчаяния и страха потерять жилье.
— Ты записала? — прошептала она. — Двадцать лет назад?
— Я запасливая, — усмехнулась Лариса, стряхивая пепел на дорогой стол.
— Срок давности вышел, но твой муж печется о репутации.
— Заголовок в газетах: «Жена бизнесмена обманула государство и сестру-инвалида».
— У меня и справка есть, что я инвалид, спина болит.
Пашка спрятал диктофон.
— Так что, теть Галь? Квартира нужна.
— Или мы к мужу твоему пойдем, или к журналистам.
Лариса взяла с полки статуэтку и повертела в руках.
— Мы поживем у тебя пока, дом большой.
— Скажешь мужу — родня соскучилась.
— А дернешься — сама понимаешь.
В прихожей хлопнула тяжелая входная дверь.
Послышались голоса охраны и чей-то уверенный бас.
Лариса и Пашка переглянулись с наглостью победителей.
Галина посмотрела на прожженный стол и грязные следы на ковре.
Сказка кончилась.
В этой битве неё не было оружия.
