Дверной замок скрежетнул, напоминая звук гвоздя, с силой проведенного по стеклу. Звук был коротким, но в ночной квартире он прогремел как выстрел.
Полина замерла под одеялом, мгновенно превратившись в слух. В груди гулко ухало, словно там работал огромный, ржавый кузнечный молот, отбивая ритм прямо в горло.
На электронном циферблате будильника светились ядовито-зеленые цифры: 03:14.
Кирилл не должен был быть здесь. Поезд из командировки прибывал только завтра, к обеду. Она планировала приготовить его любимую солянку, погладить рубашки.
В прихожей зажегся свет. Полоска упала на пол спальни, разрезая темноту.
От мужа пахло не поездом, не дорожной пылью и не сладким чаем из подстаканника.
Пахло мокрым октябрьским асфальтом, дешевым табаком, который он курил только в моменты крайнего напряжения, и пугающей, ледяной трезвостью.
Этот запах мгновенно заполнил пространство, вытесняя уютный аромат лавандового саше.
Он не пошел в душ, хотя всегда был помешан на гигиене. Не заглянул в детскую к близнецам, Пашке и Соне, хотя обычно, возвращаясь, первым делом шел поцеловать спящих детей.
Он прошел прямо в спальню, не снимая тяжелых осенних ботинок. Грязные следы остались на бежевом ковролине.
— Да, я дома. Она спит. Накачана под завязку, я двойную дозу подсыпал в сок вечером, — голос Кирилла звучал буднично, сухо.
Так он обычно заказывал запчасти для машины или обсуждал с прорабом поставку цемента. Никаких эмоций. Просто бизнес.
Полина дышала через раз, стараясь, чтобы одеяло не вздымалось. В голове мелькнула спасительная, глупая мысль: «Любовница».
Пусть это будет любовница. С изменой можно жить. Можно развестись, можно кричать, бить дорогие тарелки, делить вилки и ложки. Это понятно. Это по-человечески. Это больно, но это не смертельно.
— Нет, план меняем. Ждать неделю нельзя, — продолжил муж, отойдя к окну. Он закурил прямо в спальне.
Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно. — Деньги с наследства упали на счет сегодня вечером. Я проверил через приложение. Тридцать два миллиона четыреста тысяч. Риелтор сработал быстро, бабкину квартиру продали вместе с мебелью.
Полина стиснула зубы так, что челюсть заныла. Эти деньги… Наследство от бабушки, плюс проданная дача родителей, которую они переписали на неё, чтобы помочь молодой семье. Они берегли каждую копейку. Мечтали о большом доме с верандой, где дети будут бегать босиком по теплому дереву.
«Полечка, мы построим там крепость, купим собаку, лабрадора, как ты хотела», — говорил Кирилл месяц назад, целуя её пальцы. В его глазах тогда плескалось тепло, похожее на расплавленный мед.
Теперь в его голосе был только лязг затвора.
— Какой к черту развод? Ты смеешься? — Кирилл говорил тихо, но с такой злобой, что воздух в комнате казался наэлектризованным. — При разводе придется делить всё пополам.
А деньги только что пришли, они формально общие, пока я их не вывел. Мне нужна вся сумма. Я вложился в тот участок под застройку, партнеры ждать не будут, там счетчик тикает на миллионы в день.
Сердце Полины пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Не любовница. Это было страшнее. Это была яма, из которой не выбраться.
— Слушай сюда. Завтра вызовем частную бригаду. Я уже договорился. Диагноз куплен. Острый маниакально-депрессивный психоз с агрессией к детям.
Соседи подтвердят, что она была странная — я последние два месяца не зря её теми таблетками пичкал под видом американских витаминов. Она сама не помнит, что творила.
Полина почувствовала, как кожа на голове начала гореть, словно её облили кипятком. Странный, физический зуд прошел волной от затылка ко лбу.
В этот момент, в одну секунду, цвет её волос менялся, пигмент умирал от ужаса, убивая в ней молодую женщину, оставляя кого-то другого. Древнего. Испуганного. Но живого.
— Упечем в закрытый стационар в области, там главврач мой должник, он мне должен по гроб жизни за ту аварию.
Через полгода признаем недееспособной через суд. Опекунство на мне, квартира и деньги тоже. А потом… потом видно будет. В таких заведениях долго не живут. Может, сердце слабое окажется. Тромб оторвется.
Он говорил о ней как о сломанном холодильнике, который выгоднее сдать на утилизацию, чем чинить. Расчетливо. Безжалостно.
— Детей? Детям скажем, что мама заболела. Что мама устала. Всё, давай. Завтра в восемь будь готов. Машина с санитарами должна быть у подъезда, пока она не прочухалась от лекарств. Я сейчас переведу деньги на свой офшор, пока она в отключке, и всё. Дело сделано.
Кирилл сбросил вызов и начал стягивать галстук. Шелк зашуршал, словно ядовитая змея, ползущая по песку.
Полина лежала, глядя в темноту закрытыми глазами. Перед внутренним взором вспыхивали воспоминания последних недель.
Вот он приносит ей красивую баночку с яркой этикеткой.
«Ты бледная, Поль, устаешь с детьми. Пей, это лучший комплекс, я специально заказал».
А она пила. И чувствовала, как сознание становится ватным, как мир теряет краски. Как хочется спать сутками. Как она забывала выключить газ под чайником. Как кричала на Пашку из-за пролитого молока, хотя раньше никогда не повышала голоса.
Это был не стресс. Это была подготовка. Он методично, день за днем, делал из неё сумасшедшую.
Ей нельзя скандалить. Нельзя плакать. Если она сейчас встанет и устроит сцену — он просто скрутит её. Он сильнее. Он скажет, что у неё припадок. И завтра бригада приедет уже на всё готовое, и никто ей не поверит.
Она услышала, как Кирилл вышел на кухню. Скрипнула дверца холодильника. Звякнула стеклянная бутылка. Потом звук наливаемой воды.
У неё было, может быть, минут двадцать. Пока он поест. Пока пойдет в душ — он не ляжет в постель грязным, не такой он человек.
Полина медленно, по миллиметру, сдвинула тяжелое, душное одеяло. Её руки не дрожали. Тело стало деревянным, чужим, но абсолютно послушным. Инстинкт самосохранения отключил эмоции, оставив только голые рефлексы.
Нужно встать. Взять детей. И бежать. Прямо сейчас. В чем есть.
Она сползла с кровати на пол, стараясь не касаться половиц пятками, наступая только на мягкую часть стопы. В коридоре горел свет — желтый треугольник падал из кухни, разрезая темноту.
Кирилл что-то жевал. Громко, с аппетитом. Хрустел огурцом. Этот звук казался ей отвратительным, животным чавканьем людоеда.
Полина на четвереньках поползла в детскую, которая находилась напротив спальни, но ближе к выходу.
Пашка спал, раскинув руки, рот приоткрыт. Соня свернулась калачиком, обнимая плюшевого зайца с оторванным ухом. Им было по пять лет. Они тяжелые. Если одевать их сейчас — проснутся, начнут капризничать.
Одевать нельзя.
Полина сгребла в охапку их комбинезоны, шапки и ботинки, лежавшие на стуле. Тихо вынесла их в коридор, положила у самой входной двери. Вернулась.
Взяла с полки два теплых пледа.
Она подошла к сыну.
— Паша, — едва слышный шепот. — Тсс. Мы играем в разведчиков. Нужно молчать.
Сын сонно моргнул, ресницы дрогнули.
— Мам?
— Молчи. Папа спит. Это секретная миссия.
Она завернула его в плед прямо поверх пижамы, как куколку. Подхватила на руки. Он был тяжелый, обмякший со сна.
Вынесла в коридор, положила на пуфик. Пашка тут же закрыл глаза.
Вернулась за Соней. Дочь заворочалась, хныкнула.
— Пить хочу…
— Потом, солнышко, потом.
Полина замерла. На кухне стих звук жевания. Стул скрипнул.
Она прижала Соню к себе, закрыв ей рот ладонью. Мягко, но твердо. Девочка испуганно замерла.
— Кто там? — голос Кирилла прозвучал настороженно.
Полина не дышала.
— Показалось, — буркнул он сам себе и снова открыл холодильник.
Полина вынесла Соню в коридор.
Теперь самое страшное. Дверь. И ключи.
Ключи от её старой машины висели на крючке. Она сняла их, зажав металл в кулаке, чтобы не звякнул. Свои ботинки надевать не стала — долго шнуровать. Сунула ноги в старые стоптанные угги, стоявшие у порога.
Замок был старый, но надежный. Нужно было отодвинуть засов и повернуть «барашек».
Она взялась за холодный металл засова. Медленно. Очень медленно.
Смазка внутри загустела. Засов шел туго.
Щелк.
Звук был тихим, но в тишине квартиры он прогремел как гром.
— Полина? — Кирилл вышел из кухни.
Он стоял в конце коридора, держа в руке надкушенный бутерброд. Его глаза расширились, когда он увидел жену в пижаме, закутанных в пледы детей на полу и кучу одежды у двери.
— Ты куда собралась? — его голос был вкрадчивым, но в нем уже звенела угроза. — Ночь на дворе. Иди спать. Тебе приснился кошмар.
Полина не стала отвечать. Разговоры закончились.
Она рванула ручку двери вниз. Распахнула её настежь. Сквозняк из подъезда ударил в лицо.
— Стоять!! — рявкнул Кирилл, бросая бутерброд на пол и бросаясь к ней.
Полина схватила Пашку за шкирку пледа, как котенка, и буквально вышвырнула на лестничную площадку. Потом Соню.
Кирилл был уже в двух шагах. Его лицо исказилось маской ярости.
Полина выскочила следом и со всей силы захлопнула тяжелую металлическую дверь перед его носом.
Удар. Он врезался в дверь с той стороны.
Полина дрожащими руками вставила ключ в верхний замок. Провернуть. Два оборота.
Из-за двери донесся глухой вой и удары.
— Открой, сука! Я тебя убью! Открой, хуже будет!
— Мама, мне страшно! — заплакала Соня.
— Бежим! — скомандовала Полина.
Она подхватила детей, одежду, и они побежали вниз. Босиком по бетону, путаясь в пледах.
Третий этаж. Второй. Первый.
Домофон пискнул, выпуская их в сырую, промозглую ночь.
Старенькая «Нива», которую отец подарил ей десять лет назад, стояла в самом темном углу двора, под тополем. Кирилл ненавидел эту машину. Называл «ржавым ведром», требовал продать. Но Полина не отдавала. Это был подарок отца.
Теперь это «ведро» было их ковчегом.
Она закинула детей на заднее сиденье вместе с одеждой. Прыгнула за руль.
Ключ в замок зажигания. Поворот.
Двигатель натужно захрипел: «Вжи-вжи-вжи…» И затих.
Аккумулятор. Старый, слабый аккумулятор.
Полина посмотрела на окна своей квартиры на четвертом этаже. Там вспыхнул свет. Окно распахнулось.
— Я вижу вас! — заорал Кирилл сверху. — Я сейчас спущусь, я тебе башку оторву!
— Ну же, милая, ну же, ласточка, — шептала Полина, гладя руль. — Папа же тебя перебирал, ты же крепкая…
Она вытянула рычаг «подсоса» на себя. Выжала сцепление.
Поворот ключа.
«Вжи-вжи… Ррррр!»
Мотор чихнул, выбросил облако сизого дыма и ровно затарахтел.
Полина врубила первую передачу. Машина прыгнула вперед, переваливаясь через высокий бордюр, сминая кусты сирени.
Из подъезда вылетел Кирилл. В одних трусах и ботинках. Он бежал за машиной, размахивая руками, что-то орал, но его голос тонул в шуме мотора и ветра.
Она выжала газ. Старая «Нива» набрала скорость, увозя их прочь из этого двора, из этой жизни, от этого человека.
Фары выхватывали из темноты куски мокрой трассы. Дождь сменился мокрым снегом, который налипал на стекло. Дворники скрипели, с трудом справляясь с жижей.
Полина ехала уже три часа. Город остался далеко позади.
Она остановилась на обочине только один раз — одеть детей. Руки тряслись, она никак не могла попасть в пуговицы, но Пашка, увидев её состояние, вдруг стал серьезным и начал помогать одевать сестру.
— Мам, мы от папы убежали? — спросил он тихо.
— Да, сынок.
— Он злой стал. Он вчера мою машинку сломал. Просто так. Наступил и раздавил.
Полина обняла сына, глотая слезы. Дети всё видели. Дети всё чувствовали. А она, взрослая дура, закрывала глаза.
Телефон она выбросила в реку, когда проезжала по мосту через Оку. Кирилл мог отследить её. У него везде были программы слежения — «Родительский контроль», локаторы. Он контролировал каждый её шаг.
Куда ехать? Вариант был только один.
Родители. Деревня Сосновка. Глушь, триста километров от цивилизации. Там нет асфальта, нет газа, а интернет только у дачников.
Кирилл знал, где живут тесть с тещей. Но он не знал, на что она способна.
Стрелка бензина плясала около нуля. Лампочка горела тревожным оранжевым глазом.
— Мам, я есть хочу, — захныкала Соня.
— Скоро, родная. У бабушки блины будут. Потерпи.
В голове билась одна мысль: деньги.
«Я сейчас переведу деньги на свой офшор», — сказал он.
Сейчас почти шесть утра. Банки открываются в девять. Но онлайн-банкинг работает круглосуточно.
Если он еще не перевел… Если он думает, что она просто сбежала в истерике и где-то прячется в городе… У неё есть шанс.
Но нужен компьютер. И интернет.
До Сосновки оставалось двадцать километров разбитой грунтовки.
Деревня встретила их серым, промозглым рассветом и запахом печного дыма.
Дом родителей стоял на отшибе, у самого леса. Крепкий сруб из потемневшей лиственницы. Забор высокий, надежный — отец строил на века.
Полина заглушила мотор. Тишина, наступившая после рева двигателя, оглушала.
Она забарабанила в ворота.
— Папа! Мама! Откройте!
Лай собак. Шаги. Скрип снега.
— Кого там нелегкая несет? — хриплый бас Николая Петровича.
— Папа, это я! Полина!
Засов загремел. Николай Петрович, в накинутом на плечи ватнике и с двустволкой в руке, распахнул калитку. Увидев дочь — седую, с безумными глазами, и внуков, дрожащих от холода, — он побелел.
— Господи Иисусе… Вера! Вера, беги сюда!
Через десять минут дети сидели на кухне, укутанные в пуховые платки, и пили горячее молоко с медом. Вера Ивановна, плача, гладила Полину по голове, по её странной седой пряди.
Полина рассказывала. Быстро, сбивчиво. Про таблетки. Про разговор. Про деньги.
Николай Петрович слушал молча. Он сидел у печи, и его крупные руки сжимались в кулаки так, что суставы хрустели.
— Значит, психоз, — медленно произнес он. — И в дурку. И деньги забрать.
— Папа, деньги еще на общем счету. Он не успел перевести ночью, банки крупные суммы тормозят до утра. Мне нужен интернет. Срочно.
— У нас нет интернета, дочка. Ты же знаешь.
— У соседей! У Витьки, сына тети Вали! Он программист, он говорил, что спутник поставил!
— Витька здесь, в отпуске. Беги. Я с тобой.
Они бежали через огороды, ломая сухие стебли подсолнухов.
Витька, лохматый парень в очках с толстыми линзами, открыл дверь заспанный.
— Витя, мне нужен комп. Вопрос жизни и смерти.
Витька, увидев лицо соседа с ружьем и безумную Полину, вопросов задавать не стал. Молча пустил в комнату, где мигали мониторы и гудели серверы.
— Садись.
Полина ввела адрес банка. Руки тряслись, она дважды ошиблась в логине.
«Введите пароль». Ввела.
«Подтверждение входа. Введите код из СМС».
— Черт! — Полина ударила кулаком по столу. — Телефона нет! Я его выбросила!
— Спокойно, — Витька пододвинул стул. — Есть другой способ?
— Восстановление доступа… Через биометрию. Кирилл заставил меня сдать лицо и голос, чтобы налоги платить удобнее было.
— Пробуем.
Полина нажала «Нет доступа к телефону». Банк предложил включить камеру.
Веб-камера на мониторе загорелась синим огоньком.
«Поместите лицо в овал».
Полина смотрела на себя в монитор. И не узнавала. Из зеркала на неё смотрела старуха с молодым лицом и белой, как снег, прядью надо лбом.
«Лицо не распознано. Недостаточное сходство».
— Он не узнает меня! — Полина заплакала от бессилия. — Я поседела! Я выгляжу по-другому!
— Свет! — скомандовал Витька. — Включи настольную лампу. Убери волосы назад. Улыбнись. Биометрия считывает череп, а не цвет волос.
Полина стянула волосы в тугой узел. Направила лампу в лицо. Свет резал глаза.
— Улыбайся, Полина Николаевна. Представь, что ты уже победила, — тихо сказал Витька.
Она растянула губы в жуткой, неестественной гримасе.
Кружок на экране крутился бесконечно долго. Секунда. Две. Три.
«Личность подтверждена. Добро пожаловать, Полина Николаевна».
Она выдохнула.
Счет. Баланс: 32 450 000 рублей.
Деньги были там. Кирилл спал. Или ехал. Но он не успел.
— Куда кидать? — спросил Витька.
— Папа, давай свой счет. Пенсионный. Сбер.
Николай Петрович продиктовал цифры.
— Всё. Под ноль. И двести тысяч, что были сверху, тоже. Оставить ему три рубля.
Клик мыши.
«Операция выполняется… Успешно».
Полина откинулась на спинку стула. Её трясло крупной дрожью.
— А теперь, — сказал Николай Петрович, проверяя затвор ружья. — Пошли домой. Ждать гостей.
Кирилл приехал к полудню.
Его черный внедорожник, забрызганный грязью по самую крышу, остановился у ворот. Следом приехала серая «Газель» с красным крестом, но без номеров.
Полина смотрела на это в окно. Страха не было. Была только пустота и холодная ясность.
Кирилл вышел из машины. Он был одет в дорогое пальто, но под ним виднелась мятая рубашка. Лицо было красным, глаза налиты кровью.
Он подошел к калитке и пнул её ногой.
— Открывай! Я знаю, что ты здесь!
Николай Петрович вышел на крыльцо. Спокойно, не торопясь. В руках он держал не ружье, а топор. С ружьем были бы проблемы с законом, а топор в деревне — инструмент хозяйственный.
— Чего шумишь? — спросил он.
— Отдай мне жену и детей. Она больна. Я привез врачей.
Из «Газели» вышли двое амбалов в белых халатах. Лица у них были совсем не интеллигентные.
— Врачи, говоришь? — Николай Петрович сплюнул. — А дипломы у них есть? Или только кастеты в карманах?
— Не твое дело, старик. Полина! Выходи!
Полина вышла. Она накинула мамину пуховую шаль.
— Я здесь, Кирилл.
— Иди сюда. Быстро. Садись в машину. Мы едем домой.
— У нас нет дома, Кирилл, — сказала она громко, чтобы слышали соседи, выглядывающие из-за заборов. — Квартира в залоге у банка. Я видела документы в твоем кабинете. Ты заложил её, чтобы купить землю.
— Заткнись!
— А денег на выкуп земли у тебя больше нет.
Кирилл замер. Его лицо пошло пятнами.
— Что ты сказала?
— Я перевела всё. Утром. На счета отца и матери. Ты опоздал, Кирилл Анатольевич. Ты банкрот.
Он взревел, как раненый бык, и бросился на забор, пытаясь перелезть через высокие ворота.
— Я убью тебя! Верни деньги! Это деньги партнеров, они меня закопают!
— Ребята! — крикнул он санитарам. — Ломайте ворота! Вяжите всех!
Амбалы двинулись вперед.
И тут случилось то, чего Кирилл не ожидал.
Со всех дворов начали выходить мужики. Соседи. Дядя Вася с ломом. Витька-программист с бейсбольной битой. Его отец с вилами.
Деревня — это не город. Здесь все знают всех. И здесь очень не любят чужаков, которые угрожают своим.
— А ну, стоп! — гаркнул дядя Вася. — Вы чего, беспредельщики, удумали? К ветерану труда ломиться?
Санитары остановились. Огляделись. Их было двое. Деревенских мужиков — человек десять. И настроены они были серьезно.
— Кирилл Анатольевич, — сказал один из «врачей». — Мы так не договаривались. Тут криминал. Мы пас.
— Я вам заплачу двойной тариф!
— Чем платить будешь? — усмехнулась Полина. — Карта заблокирована. Я заявила об утере доступа час назад.
Санитары плюнули, сели в «Газель» и дали по газам.
Кирилл остался один перед толпой угрюмых мужиков.
— Вали отсюда, зятек, — сказал Николай Петрович, поигрывая топором. — Пока цел.
Кирилл посмотрел на жену. В его глазах был животный ужас. Он понимал, что значит «деньги партнеров». Это были не банковские кредиты.
— Ты не понимаешь, что наделала… — прошептал он. — Ты подписала мне смертный приговор.
— Нет, Кирилл. Ты сам его подписал. Когда решил сдать меня в психушку.
Он сел в машину. Двигатель взревел. Внедорожник развернулся, обдав всех грязью, и умчался в сторону трассы.
Эпилог
Прошел месяц. Ноябрь накрыл деревню плотным снежным одеялом.
Полина стояла на веранде, замешивая тесто. Она научилась печь хлеб. Настоящий, ржаной, на закваске, с тмином. Никаких сладких булок. Только суровая, честная еда.
Судов не было. Кирилл исчез. Его объявили в федеральный розыск за мошенничество, но найти не могли. Квартиру банк забрал, но Полине было плевать. У неё были деньги, надежно спрятанные на счетах родителей в разных банках.
Она поправила выбившуюся седую прядь. Она не стала её закрашивать. Это был её шрам. Её напоминание.
Дети играли во дворе с собакой. Шарик, старый цепной пес, помолодел от общения с ними.
Вдруг Шарик насторожился. Шерсть на холке встала дыбом. Он не залаял, а тихо, утробно зарычал, глядя в сторону леса.
Полина вытерла руки о передник. Вышла на крыльцо.
У леса, на кромке поля, стояла машина. Черный «Гелендваген», тонированный наглухо.
Калитка скрипнула. Во двор, шатаясь, вошел человек.
Полина не сразу узнала его.
Обросший грязной бородой, в рваной куртке, на одной ноге — кроссовок, на другой — галоша. Он хромал и прижимал руку к боку.
— Полина… — прохрипел он.
Кирилл упал на колени прямо в снег посреди двора.
— Полина, спрячь… Они нашли меня…
Полина медленно спустилась с крыльца. Отец вышел следом, сжимая ружье.
— Кто они? — спросила она.
Из черного джипа вышли трое. Они не были похожи на бандитов. Они были похожи на бизнесменов. Дорогие пальто, начищенная обувь, спокойные лица.
Один из них, высокий мужчина в очках в тонкой оправе, подошел к забору.
— Добрый день, — вежливо произнес он. — Прошу прощения за вторжение. Кирилл Анатольевич, вставайте. Негоже валяться в снегу.
Кирилл подполз к ногам Полины, обхватил её сапоги. Он плакал.
— Отдай им деньги! Полина, отдай всё! Это общак! Это воровская касса! Я украл у них, чтобы прокрутить! Если не отдашь, они вырежут всех!
Полина подняла глаза на человека в очках.
— Это правда? — спросила она.
Мужчина улыбнулся. Улыбка была холодной, как скальпель хирурга.
— Частично. Сумма долга значительно выросла за месяц. Проценты, знаете ли. Тридцать миллионов — это только тело долга. Сейчас сумма… скажем так, удвоилась.
— У меня нет шестидесяти миллионов, — твердо сказала Полина. — Есть только то, что я забрала. Тридцать два.
— Мы знаем, — кивнул мужчина. — Мы всё знаем про ваши счета. И про то, что вы храбрая женщина. Кирилл Анатольевич нам больше не нужен. Он… отработанный материал. Пустышка.
Мужчина достал из кармана телефон, нажал пару кнопок и повернул экран к Полине.
На видео была школа. Деревенская школа в соседнем селе, куда Полина планировала отдать детей в следующем году. А потом камера сменила ракурс. Вид сверху. Дрон. Камера смотрела прямо в окна дома родителей. Прямо сейчас.
— Мы предлагаем сделку, Полина Николаевна. Вы возвращаете тридцать миллионов. Прямо сейчас.
— А остальные тридцать? — спросила она, чувствуя, как холодеют руки.
— А остальные тридцать… — мужчина снял очки и протер их платком. — Вы отработаете.
— Кем? — отец шагнул вперед, поднимая ствол.
— Не нужно, дедушка, — мягко сказал гость. — Опустите берданку. Полина Николаевна — талантливая женщина.
У неё есть характер. Она смогла обчистить собственного мужа за полчаса, не имея телефона и ресурсов. Нам нужны такие люди. Финансовый аналитик с… нестандартным подходом.
— Я не буду работать на бандитов.
— Будете, — просто сказал мужчина. — Потому что иначе Кирилл Анатольевич умрет прямо здесь, у вас на глазах. Это неприятно, но терпимо. А вот что случится с вашими детьми потом… гарантий дать не могу. Мир жесток.
Полина посмотрела на Кирилла, который трясся у её ног, превратившись в жалкое ничтожество. Посмотрела на отца, который был готов умереть, но не мог защитить от снайпера или дрона. Посмотрела на Пашку и Соню, замерших у будки Шарика.
Выбора не было.
— Откройте ворота, — сказала она отцу.
— Дочка…
— Открой, папа.
Ворота распахнулись. Черный джип въехал во двор.
— Садитесь, Полина Николаевна, — пригласил мужчина, открывая заднюю дверь. — Обсудим детали контракта. Кирилл Анатольевич, вы пока можете почистить снег. Лопата у крыльца. Отрабатывать свой хлеб начнете прямо сейчас.
Полина шагнула к машине. Она знала, что прежняя жизнь закончилась. Закончилась и жизнь в деревне. Начиналось что-то совсем другое. Страшное. Но она больше не была жертвой.
Она села в кожаное кресло джипа. Дверь захлопнулась, отрезая звуки мира.
— С чего начнем? — спросила она.
— С чая, — улыбнулся Аркадий (так звали гостя). — И с обсуждения того, как вы будете легализовывать наши доходы через вашу новую сеть пекарен. Хлеб — это вечный бизнес, не так ли?
Полина посмотрела в тонированное окно. Там, на снегу, её бывший муж, некогда успешный бизнесмен, дрожащими руками брал лопату, чтобы чистить дорожку для бандитского джипа.
Она впервые за месяц улыбнулась.
— Ржаной с тмином, — сказала она. — Начнем с него.
