Зинаида Борисовна умирала.
Воздух в палате был тяжелым, пропитанным лекарствами и чем-то еще, необъяснимо кислым. Я стояла у окна, просто чтобы дышать, и смотрела на серый больничный двор.
Тридцать лет. Тридцать лет я ждала этого момента, когда женщина, методично отравлявшая мою жизнь, наконец-то исчезнет.
Она была монстром. Идеальным, классическим монстром из анекдотов про свекровь. Она пыталась сорвать нашу свадьбу с Егором, закатив скандал в ЗАГСе. Она говорила мне гадости при детях, когда они были маленькими. Она лгала ему обо мне, обвиняя в расточительстве и лени.
Егор гладил ее сухую, пергаментную руку. Мой бедный, мой святой Егор, вынужденный всю жизнь разрываться между двумя огнями.
— Мам, ну что ты. Лене и так тяжело. Мы все здесь.
Зинаида Борисовна медленно повернула голову. Ее глаза, тусклые и глубокие, нашли меня у окна. Она поманила меня пальцем.
Я сжала зубы и подошла. Чувство брезгливости боролось с долгом.
Ее губы едва шевелились.
— Прости…
Я кивнула. Что тут скажешь? Мне не было ее жаль. Я чувствовала только пустоту и усталость.
Ее рука, ледяная и слабая, нашарила мою. Пальцы разжались, и в мою ладонь упал крошечный, туго свернутый комок бумаги.
Я сжала его, не подав вида.
Егор ничего не заметил. Он смотрел на мать с такой сыновней любовью, что у меня привычно заныло под ложечкой. Мой Егор. Мой идеальный, заботливый, прекрасный муж.
Он был светом, а она — тенью, что вечно пыталась этот свет затмить.
На поминках Егор держался молодцом. Принимал соболезнования, следил, чтобы у всех всего хватало. Я была рядом, идеальная скорбящая невестка, принимая лицемерные вздохи ее подруг.
Вранье. Я чувствовала только облегчение. Конец войне.
Уже дома, стягивая с себя тесное черное платье, я вспомнила про записку. Она прожгла дыру в кармане.
Я развернула ее в ванной, включив воду, чтобы Егор не услышал шелеста.
Кривой, старческий почерк. Всего четыре слова.
«Твой муж тебе врет. Гараж».
Я смяла бумажку. Какая же… Какая же дрянь. Даже уходя, не смогла удержаться, чтобы не плюнуть ядом.
Лжет. Мой Егор? Человек, который не мог без меня дышать?
«Гараж».
Ну, конечно. Ее больная тема. Наша «священная война».
Гараж был единственным местом в доме, куда мне был заказан вход.
— Леночка, солнце, не обижайся, — говорил Егор все эти тридцать лет, мягко улыбаясь. — Там мои химикаты. Реактивы для хобби. Опасно. Я боюсь за тебя.
Я и не лезла. Хобби так хобби. Мужчине нужно свое пространство.
Зинаида Борисовна бесилась.
— Что он там прячет? Почему ты, как овца, веришь?
— Потому что я его люблю, Зинаида Борисовна. А вы — нет.
Я всегда думала, что это ревность. Материнская, уродливая ревность к женщине, которая забрала ее мальчика.
Я бросила бумажку в мусорное ведро. Но она не уходила из головы.
Вечером Егор сидел на кухне. Уставший, красивый. Мой.
— Тяжело, — сказал он, глядя в стену. — Мама… она сложная была.
Я подошла и обняла его.
— Все хорошо, родной. Теперь все будет хорошо.
Он кивнул.
— Я, наверное, завтра в гараж съезжу, — вдруг сказал он. — Надо там… прибраться. Выкинуть старье.
Я замерла.
За тридцать лет он ни разу не называл то, что в гараже, «старьем». Это всегда были «проекты», «реактивы», «оборудование».
— Я с тобой, — сказала я как можно беззаботнее. — Помогу.
Его улыбка стала жесткой. Той самой, которую я видела, когда он говорил с матерью.
— Нет, милая. Не надо. Там опасно. Я сам.
Он встал и поцеловал меня в лоб. Поцелуй был холодным.
Ночью я лежала без сна.
«Твой муж тебе врет».
Ее последние слова. «Прости».
О чем она просила прощения? За то, что была монстром?
Или за то, что не смогла докричаться до меня раньше?
Утром Егор уехал.
Я стояла у окна, провожая взглядом его машину. Он сказал, что сначала на кладбище, потом по делам, а потом в гараж.
— Ты дома побудь, отдохни, — сказал он. — Дети после обеда приехать обещали.
Он поцеловал меня. И снова этот холодный, чужой поцелуй в лоб.
Как только машина скрылась, я рванула к шкафу. Ключи. У него всегда была огромная связка.
Я перебирала их, но ключа от гаража не было. Конечно. Он был у него с собой. Всегда.
Тридцать лет он носил этот ключ на отдельном брелоке, в кармане брюк. Никогда не оставлял.
«Там мои химикаты. Опасно».
Я ходила по дому, и дом казался чужим. Вот диван, который мы выбирали вместе. Вот фотографии наших детей — Сони и Никиты. Счастливые, улыбающиеся. Наша идеальная жизнь.
Ложь.
Я подошла к его столу. Я никогда не лазила в его вещах. Это было табу. «Мы же доверяем друг другу, Леночка».
Я выдвинула ящик. Бумаги, контракты. Он занимался какими-то поставками оборудования. Я никогда не вникала. Он говорил, что это скучно, и я верила.
Зачем любящему мужу врать?
Вспомнился разговор с Зинаидой Борисовной. Лет десять назад.
— Он по ночам уходит, Лена. Я слышу, как машина заводится.
— Он ездит в лабораторию, Зинаида Борисовна. У него проект.
— В три часа ночи? — она хмыкнула. — Какой проект, дурочка? Он тебе лапшу на уши вешает, а ты и рада.
Я тогда страшно обиделась.
— Не смейте! Он не такой! Он меня любит!
— Любит он только себя. А ты — удобная ширма.
Я выскочила из ее комнаты, хлопнув дверью.
А ведь она была права. Он уезжал. Я просыпалась, а его не было. Утром он возвращался, пахнущий морозом и… чем?
Я всегда думала, что «химикатами». Но сейчас я поняла, что у этого запаха было другое имя.
Чужие духи. Едва уловимый, сладковатый аромат.
Я села на пол. Меня замутило.
Приехали дети. Соня, моя красавица, обняла меня.
— Мам, ты как? Тяжело, да? Бабушка хоть и была… ну… сложная, а все равно.
Никита, серьезный, как всегда, сел рядом с отцом. Егор уже вернулся. Он был спокоен и светел.
— Да, — сказал Егор, наливая сыну коньяк. — Мать есть мать.
Он посмотрел на меня.
— Я, кстати, в гараже прибрался. Вывез три мешка хлама.
— Пап, ты выкинул мои старые приставки? — засмеялся Никита. — Я думал, они там на вечном хранении.
— И их тоже, — улыбнулся Егор. — Там теперь чисто.
Чисто.
Я смотрела на него. На его красивые, ухоженные руки. На то, как он любит наших детей.
И я видела ложь. Она была во всем. В его спокойствии. В его улыбке.
— Егор, — сказала я, сама не узнавая своего голоса. Он прозвучал глухо. — Дай мне, пожалуйста, ключ от гаража.
Дети замолчали. Разговор замер.
Егор медленно поставил бокал.
— Зачем, милая?
— Я хочу… хочу посмотреть. Что ты там выкинул. Может, что-то нужное.
Он смотрел на меня долго. Не улыбаясь.
— Лена, мы же говорили. Это мое место. Там еще остались реактивы. Это опасно. Я не хочу, чтобы ты дышала этой дрянью.
— Пап, ну что там опасного? — вмешался Никита. — Мы там в детстве лазили, пока ты замок не сменил.
Егор резко повернулся к сыну.
— Я просил. Не лезть.
— Мам, ну чего ты завелась? — Соня взяла меня за руку. — Папина «берлога». Святое.
Они все были против меня. Они все верили в его сказку.
— Я просто хочу ключ, — повторила я.
— Я его потерял, — спокойно ответил Егор, отворачиваясь. — Когда хлам выносил, видимо, выпал где-то. Надо будет новый замок ставить.
Он врал. Он врал мне в лицо, при детях.
И в этот момент я поняла. Зинаида Борисовна не была монстром. Она была единственным человеком, кто видел правду. А я… я была идеальной слепой дурой.
Вечером я сказала, что у меня болит голова, и легла спать раньше.
Я не спала. Я лежала и слушала, как он ходит по дому. Как принимает душ. Как ложится рядом и почти мгновенно засыпает.
Я ждала.
В три часа ночи я встала. Тихо, как тень.
Его брюки висели на стуле. В кармане тихо звякнуло.
Я вытащила связку. Вот он. Отдельный брелок. Тот самый ключ.
Я накинула халат и вышла из дома.
Гараж стоял в конце нашего двора. Темный, молчаливый.
Сердце билось так, что казалось, он сейчас проснется от этого стука.
Я вставила ключ в замок.
Он повернулся с тугим, ржавым щелчком.
Дверь поддалась не сразу. Она заскрипела так, что у меня остановилось сердце. Я замерла, прислушиваясь.
В доме было по-прежнему спокойно.
Я шагнула внутрь, нащупала на стене выключатель.
Тусклая лампа мигнула и зажглась.
Никаких химикатов. Никакой лаборатории.
Первое, что я увидела, — это идеальный, почти стерильный порядок.
С одной стороны — да, стояли мешки. Видимо, тот самый «хлам», о котором он говорил. Рядом — пустые стеллажи, на которых раньше, как говорил Никита, хранились приставки и прочее барахло.
Он действительно «прибрался». Он вывез все, что могло служить прикрытием.
Но он не знал о записке.
Вдоль дальней стены стоял массивный металлический верстак, заваленный инструментами. А рядом — огромный, до потолка, шкаф-стеллаж.
Я подошла к нему. Он выглядел монолитным. Но что-то в нем было не так.
Запах. Здесь пахло не маслом и не бензином. Пахло пыльной бумагой и… чем-то неуловимо знакомым. Тем самым сладковатым парфюмом, который я списывала на паранойю.
Я толкнула стеллаж. Он не поддался.
Я осмотрела его внимательнее. Внизу, у самого пола, были едва заметные колесики, утопленные в раму.
Я уперлась плечом. И стеллаж медленно, почти беззвучно, отъехал в сторону, открывая проход.
За ним была еще одна дверь. Маленькая, обитая железом. И в ней — еще один замок.
Ключа на связке Егора не было.
Паника подкатила к горлу. Я начала шарить руками по стенам, по верстаку.
Под верстаком, прилепленный на магнит, я нашла его. Маленький серебристый ключ.
Он идеально вошел в скважину.
Дверь открылась в крошечную комнатку без окон. В ней стоял только сейф и металлический картотечный шкаф.
Сердце не билось. Оно провалилось куда-то в желудок.
Я дернула ручку картотеки. Не заперто.
Верхний ящик. Папки.
Первая папка. «Воробьева Е.А.». Моя.
Я открыла ее. Мои старые паспорта. Копии свидетельств о рождении Сони и Никиты. Какие-то выписки с моих счетов. Фотографии. Вся моя жизнь, аккуратно каталогизированная.
Второй ящик. «Смирнова К.П.».
Я открыла папку.
На меня смотрел Егор. Только это был не Егор. Это был «Смирнов Андрей Петрович». Паспорт. Настоящий, с водяными знаками.
А под ним — фотографии.
Егор… «Андрей»… обнимал другую женщину. Моложе меня. Светленькая, улыбчивая.
И рядом с ними стояли двое детей. Две девочки, лет восьми и десяти. Они были так похожи на него.
У меня подогнулись колени.
Я вытащила следующую папку. «Козлова М.В.».
И снова паспорт. «Козлов Олег Васильевич». И снова его лицо.
И снова женщина. Темненькая. И маленький мальчик на руках.
Он целовал ее в макушку. Фотография, видимо, была сделана у роддома.
Ящик за ящиком.
«Попова С.И.». Паспорт. «Попов Иван Сергеевич». Жена.
Три. Три другие семьи.
Три других паспорта. Три других имени.
Он не просто изменял мне. Он жил. Жил тремя другими жизнями.
«Химикаты». «Лаборатория».
Я посмотрела на сейф. Он был заперт. Я обыскала стол, заглянула под него.
Под сиденьем стула, в маленьком тканевом кармашке, который был почти не виден, я нашла еще один ключ.
Я открыла сейф.
Внутри лежали пачки денег. Аккуратные, в банковских упаковках.
А под ними — стопки чистых бланков. Паспорта. Свидетельства о браке. Свидетельства о рождении. Печати. Клише. Маленький ламинатор.
Это была не «берлога». Это был его… его офис. Его фабрика по производству жизней.
Я вспомнила Зинаиду Борисовну.
«Любит он только себя. А ты — удобная ширма».
Она знала. Она все знала с самого начала. Она не была монстром. Она пыталась меня спасти.
Ее «Прости»… Она просила прощения за то, что не смогла. За то, что ее сын оказался чудовищем, а она не смогла докричаться до меня, слепой, влюбленной идиотки.
Внезапный звук заставил меня вздрогнуть.
На улице скрипнула калитка.
Он проснулся. Он заметил мое отсутствие. Он идет сюда.
У меня было тридцать секунд.
Руки не слушались. Я трясущимися пальцами запихивала папки обратно. Козлова, Смирнова, Попова…
Я закрыла ящики. Положила ключ от сейфа под стул. Выскочила из каморки, повернула ключ в потайной двери. Прилепила его под верстак. Придвинула стеллаж.
Он встал на место с мягким щелчком.
Я вылетела из гаража, едва не сломав ключ в замке.
Я успела добежать до крыльца, когда из-за угла дома появился он.
В халате. Сонный.
— Леночка? А ты чего тут?
Я прижала руки к груди.
— Не спится. Голова… Голова болит.
Он подошел. Обнял меня.
— Замерзла вся. Пойдем в дом, я тебе таблетку дам.
Он поцеловал меня в макушку. И я почувствовала запах. Тот самый. Сладкий.
Он шел не из гаража.
Он шел от него.
Он был у одной из них. Сегодня. Сразу после похорон матери.
Я смотрела на него. На моего заботливого, любящего мужа. На «Андрея», «Олега» и «Ивана».
И я понимала, что Зинаида Борисовна была права еще в одном.
Он псих.
Он провел меня в спальню.
Его рука, такая знакомая, лежала на моей талии. Теперь она казалась тяжелой, как свинец.
— Выпей, — он протянул мне таблетку и стакан воды.
Я послушно кивнула. Я поднесла таблетку ко рту, сделала вид, что глотнула, запивая водой. Спрятала ее под язык.
— Ложись, — он поправил подушку. — Завтра все будет по-другому.
Эта фраза заставила кровь застыть в жилах.
Завтра. Он готовил «завтра» без меня.
Я отвернулась к стене, притворяясь, что засыпаю. Он лег рядом.
Я слышала его ровное, спокойное дыхание. Как он мог спать? Как он мог так спокойно дышать, живя в этом… в этом аду лжи?
Я выплюнула таблетку в ладонь. Снотворное. Он хотел, чтобы я крепко спала.
Я лежала, не шевелясь, до шести утра. Каждый скрип дома отдавался во мне паникой.
В шесть он встал, как по расписанию. Принял душ. Я слышала, как он бреется.
Я открыла глаза.
План. У меня должен быть план.
Я не могу просто сбежать. Он найдет меня. У него деньги, документы, связи. Он — «Андрей», «Олег» и «Иван».
Но у меня есть Соня и Никита. Мои дети. Они — единственное настоящее, что было в этой жизни.
Я должна была действовать через них. И я должна была использовать его же оружие — ложь.
Я дождалась, когда он уйдет в кабинет, и позвонила Соне. Я плакала.
— Дочка… мне так… мне так плохо.
— Мамочка, что такое? — она мгновенно проснулась. — Давление?
— Нет. Мне… мне так стыдно. Перед бабушкой.
Тишина.
— Мам, ты о чем?
— Я… я была такой дрянью с ней. Все эти годы. А она… она же… Я не могу здесь находиться. Мне кажется, я схожу с ума.
Я говорила правду, просто о другом.
— Соня, пожалуйста. Приезжай. Забери меня. Я хочу к своим… в деревню. К маме.
— Мам, ну какое в деревню… — растерянно начала она.
— Пожалуйста! — мой голос сорвался. — Мне надо. И возьми Никиту. Мне нужно, чтобы вы были рядом. Оба. Скажи, что мне совсем плохо.
Я повесила трубку.
Теперь — Егор.
Я вошла в кухню, где он пил свой утренний напиток.
— Родной, — я изо всех сил старалась казаться слабой и разбитой. — Я… я больше не могу.
Он поднял на меня глаза. Внимательные, изучающие.
— Что случилось, Лена?
— Твоя мама… Мне так стыдно. Я вела себя… я была несправедлива. И теперь… я не могу дышать в этом доме. Все о ней напоминает.
Я видела, как в его глазах мелькнул интерес. Он верил. Ему нравилось, что я «раскаиваюсь».
— Я позвонила Соне. Пусть они с Никитой отвезут меня к маме в деревню. На… на недельку. Мне нужно прийти в себя.
Он смотрел на меня. Долгий, холодный взгляд. Он взвешивал.
Его «проект» здесь был почти завершен. Он «прибрался» в гараже. Он собирался «ставить новый замок». Мой отъезд был ему на руку.
Слабая, раздавленная горем жена уезжает «каяться» к маме. Идеально.
— Конечно, милая, — он встал и обнял меня. — Конечно. Это хорошая мысль. Проветришься.
Он улыбался.
Он отпускал меня.
Через час приехали дети. Встревоженные, сонные.
— Мам, ты нас напугала! — Соня обняла меня.
Никита молча грузил мои сумки. Я взяла только самое необходимое.
Егор поцеловал меня.
— Звони.
— Конечно, — прошептала я.
Мы отъехали. Я смотрела в зеркало заднего вида, пока его фигура не скрылась за поворотом.
— Мам, ну что случилось? — Соня повернулась ко мне с переднего сиденья. — Ты вся белая.
Никита вел машину.
— Мам, ты уверена, что это хорошая идея? Может, в больницу, провериться?
— В деревню, — твердо сказала я. — Быстрее, Никита.
Мы ехали два часа.
Когда показались первые дома моей деревни, я выдохнула.
Мы остановились у старого родительского дома.
Я вошла. Пахло деревом и сухими травами.
— Дети, — сказала я, запирая дверь на тяжелый железный засов. — Сядьте.
Они переглянулись.
— Мам, ты нас пугаешь.
— То, что я вам сейчас расскажу, — я посмотрела им в глаза. — Звучит, как бред сумасшедшей. Но вы должны мне поверить.
Я рассказала им все.
Про записку. Про ночной поход в гараж. Про потайную комнату.
— …три паспорта. «Смирнов Андрей Петрович». «Козлов Олег Васильевич». «Попов Иван Сергеевич».
Я видела, как меняется лицо Никиты.
— Мам, — Соня плакала. — Этого не может быть… Папа нас любит. Он…
— У «Андрея Петровича» две девочки. У «Олега Васильевича» — мальчик. Это другие семьи, Соня. Настоящие.
— Но… доказательства? — прошептал Никита.
— У меня их нет. Я не успела ничего взять. Но я видела… Я видела папку с моим именем. «Воробьева Е.А.». Он коллекционировал нас.
Никита встал и прошелся по комнате.
— Папка… Он всегда был помешан на папках. «Порядок в документах — порядок в голове».
— Он псих, Никита. Он не просто лжец, он опасен. Он убирал следы. Он дал мне снотворное.
Соня перестала плакать. Она смотрела на меня широко раскрытыми, испуганными глазами.
— Бабушка… Зинаида… она знала?
— Она знала. И пыталась меня предупредить. А я… я тридцать лет считала ее монстром.
Мы сидели втроем в старом доме.
Вся моя жизнь, все тридцать лет, рассыпались в пыль.
— Что… что мы будем делать, мам? — голос Никиты дрогнул.
Я посмотрела на них. Мои взрослые, мои бедные дети, у которых только что отняли отца.
— Мы будем жить.
Я встала и подошла к окну. Здесь не было замков на воротах, не было сигнализации. Но здесь было то, чего не было в том доме.
Здесь не было лжи.
— Мы будем жить, — повторила я. — По-настоящему.
Прошло две недели.
Две недели в густой, вязкой деревенской жизни. Мы кололи дрова. Мы топили печь. Мы чинили крышу сарая.
Соня и Никита взяли отпуска на своих работах, сославшись на «тяжелое состояние матери после смерти свекрови».
Мы почти не говорили о нем.
Мы сменили сим-карты. Мы отключили интернет. Мы были в вакууме.
Егор звонил. Первые три дня он обрывал старые телефоны. Потом перестал.
— Он отпустил, — сказала Соня, пытаясь улыбнуться. — Он думает, ты просто рехнулась от горя. Ему это удобно.
— Он не отпустил, — хмуро ответил Никита, глядя в окно. — Он затаился.
Он был прав. Это затишье было хуже любого шторма.
Вечерами я садилась на крыльцо. Я смотрела на старые яблони, которые сажал еще мой отец, и впервые за тридцать лет дышала.
Но я не чувствовала себя свободной. Я чувствовала себя приманкой, которая ждет, когда за ней придет хищник.
И я думала о Зинаиде Борисовне. Я привезла с собой ее единственную фотографию, что нашла в нашем доме. Молодая, еще до свадьбы. Красивая.
— Простите меня, — шептала я, глядя в ее строгие глаза. — Я была так слепа. Вы… вы были единственным моим другом, а я…
В тот день шел дождь.
К нашему дому подъехала старая «Нива» — почтовая машина. Из нее вышла тетя Валя, местная почтальонша.
— Ленка, тебе! — крикнула она, помахав синим конвертом. — Заказное. Из Твери.
У меня похолодели руки.
Тверь. Квартира на имя «Смирнова».
— От кого? — глухо спросила я.
— Да бог знает. Фамилия странная… «Смирнова К.П.».
Никита и Соня вышли на крыльцо.
Я взяла конверт. Пальцы не слушались. «Смирнова Капитолина Петровна».
Я вскрыла его прямо там, на крыльце, под стук капель.
Внутри лежал один лист, исписанный торопливым женским почерком.
«Елена Анатольевна Воробьева. Я не знаю, кто вы. Я нашла этот адрес и ваше имя в бумагах моего мужа, Андрея Петровича Смирнова. Три дня назад он исчез».
У Сони вырвался тихий стон.
«Он забрал все деньги. Он забрал все документы, даже свидетельства о рождении детей. Я пошла в полицию, но… такого человека, как ‘Андрей Петрович Смирнов’, не существует. Паспорт фальшивый».
Никита выругался.
«Я не знаю, что мне делать. Я начала разбирать то, что осталось, и нашла папку. На ней было написано… ‘Проект №1. Воробьева. Архив’».
Я читала дальше, и буквы расплывались.
«Я не знаю, что это значит. Но там была эта фотография. И записка. Я подумала, вы должны знать».
Из конверта выпала фотография.
На ней была я. Молодая, лет двадцати пяти. И Егор. Мы стояли у роддома с крошечным Никитой на руках.
А на обороте, его знакомым, четким почерком: «Проект ‘Воробьева’. Успешно. Адаптация полная».
И к фотографии была приколота еще одна бумажка.
«На случай, если ‘Проект’ даст сбой, — гласила она. — Использовать снотворное и ‘прибраться’».
— Мама… — прошептала Соня. — ‘Прибраться’?
— Он… он собирался… — я не могла этого сказать.
— Он собирался убить тебя, мам, — ледяным голосом сказал Никита. — Как только бабушка умерла. Она была его последним якорем в этой личности. Он ‘закрывал’ проект.
Мы стояли на крыльце, оглушенные.
— Он обманул и ее, — сказала я, глядя на письмо. — ‘Смирнова’… ‘Козлова’… ‘Попова’… Он исчез ото всех.
— Он не исчез, — сказал Никита. — Он просто сбросил кожу. Он теперь кто-то другой. В другом городе.
Он казался таким спокойным. Но я видела, как ходят желваки на его скулах.
— Но он не знает, что мы знаем, — сказала Соня. — Мы в безопасности. Он думает, что ты в деревне, и…
— Он знает, — перебил Никита.
Он смотрел не на меня. Он смотрел на дорогу.
— Откуда ты знаешь? — испуганно спросила я.
— Потому что письмо из Твери шло три дня. А он… он не пользуется почтой.
Я проследила за его взглядом.
В конце нашей тихой деревенской улицы стояла черная машина. Не его. Чужая. Дорогая.
Она не ехала. Она просто стояла.
И в этот момент в калитку громко, властно постучали. Не как Егор.
Мы вздрогнули.
— Елена Анатольевна Воробьева? — раздался незнакомый, глубокий мужской голос.
Никита шагнул вперед, заслоняя меня и Соню.
— Откройте, пожалуйста. Мы по поводу вашего мужа.
