— Давай же! — прорычал Кирилл.
Дверной замок щелкнул с третьей попытки — ключ никак не хотел попадать в скважину, скрежетал металлом о металл, выдавая трясущиеся руки того, кто стоял на лестничной клетке. Когда дверь наконец распахнулась, в прихожую ворвался сквозняк и резкий, химический запах дешевого автомобильного ароматизатора «Елочка» вперемешку с вонью паленого сцепления.
Кирилл не вошел — он ввалился в квартиру, будто за ним гнались волки. Его лицо, обычно бледное и немного одутловатое, сейчас пошло красными пятнами, а на лбу блестела крупная испарина. Он с силой захлопнул за собой дверь и швырнул связку ключей с брелоком в виде логотипа известного автоконцерна на тумбочку. Бросок был нервным, нерасчетливым: ключи проскользили по гладкой поверхности, сбили банку с мелочью и с грохотом рухнули на кафельный пол. Медяки раскатились по углам, но Кирилл даже не посмотрел вниз.
— Ну и чего ты уставилась? — рявкнул он, сдирая с себя куртку так, словно она горела. Молния заела на середине, и он с треском рванул ткань, чуть не порвав подкладку. — Живой я, живой! Скажи спасибо, что вообще доехал на этом корыте до дома.
Ольга стояла в дверном проеме гостиной. Она не вышла встречать мужа в прихожую, не бросилась помогать ему раздеться. Она стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и её взгляд был тяжелым, как могильная плита. Пять минут назад она стояла у окна и видела всё собственными глазами. Она видела, как белый кроссовер, её гордость и подарок родителей, влетел во двор на неадекватной скорости. Видела, как машину занесло на повороте, как она вильнула задом, перескочила бордюрный камень и с тошнотворным, слышным даже на третьем этаже хрустом впечаталась передним бампером в ограждение газона.
— Ты пьяный? — спросила Ольга. В её голосе не было вопроса, скорее утверждение факта, требующее протокольного подтверждения. Она говорила тихо, но от этого тона у Кирилла обычно сводило скулы.
— Я трезвый как стекло! — взвизгнул он, наконец стянув куртку и бросив её прямо на пол, поверх рассыпанной мелочи. — Это твоя тачка пьяная! Или тот криворукий идиот, который её проектировал! У неё тормоза ватные, ты знала? Ты вообще хоть раз проверяла тормозную систему? Жмешь педаль, а она плывет, как в масле! Я чуть в столб не вошел на перекрестке, пришлось ручником работать! Это не машина, а капсула смерти!
Кирилл тяжело дышал, раздувая ноздри. Адреналин бил в голову, мешая мыслить логически, и он инстинктивно выбрал лучшую защиту — нападение. Он прошел мимо жены в комнату, не разуваясь. Грязные ботинки с толстой подошвой оставляли на светлом ламинате жирные черные следы уличной грязи и реагентов. Он специально топал громче обычного, метя территорию своим негодованием.
Ольга медленно повернула голову, провожая его взглядом. След от ботинка пересек стык паркетной доски. Это было последней каплей, но она сдержалась. Сейчас не время говорить о грязи на полу.
— Ты взял ключи без спроса, — произнесла она, заходя следом за ним в гостиную. — Я же просила: не трогай машину. У тебя нет ни страховки, ни опыта. Твои права лежат на полке три года, ты забыл, где находится педаль сцепления.
— Ой, вот только не надо этого занудства! — Кирилл рухнул в кресло, вытянув ноги и раскинув руки, занимая собой как можно больше пространства. — «Моё, моё, не трогай». Мы семья или где? Мне нужно было срочно по делам, пацанов встретить. Не на автобусе же мне трястись, как лоху последнему, когда под окнами гниет полтора миллиона рублей?
— И теперь эти полтора миллиона выглядят как груда металлолома, — Ольга кивнула в сторону темного окна, за которым во дворе одиноко мигала аварийка её разбитого автомобиля. — Я видела, как ты парковался. Ты снес всё ограждение. Бампер висит, крыло всмятку, фара разбита.
Кирилл фыркнул и полез в карман джинсов за пачкой сигарет. Пальцы у него всё еще мелко дрожали, и он никак не мог подцепить сигарету.
— Да там царапина! — отмахнулся он, наконец достав сигарету и сунув её в рот незажженной. Он знал, что курить в квартире нельзя, но сейчас ему нужно было что-то вертеть во рту, чтобы скрыть нервный тик. — Полирнуть тряпочкой — и будет как новая. Ты лучше о другом подумай. Я, может быть, жизнь тебе спас. Если бы ты завтра поехала на работу на этом ведре, эти тормоза могли бы отказать на трассе. А я, как опытный водитель, сразу почувствовал неладное. Машина не держит дорогу, её ведет вправо! Это заводской брак!
Ольга смотрела на мужа с брезгливостью, которую уже невозможно было скрыть. Он сидел в её любимом кресле, в грязной обуви, испортив дорогую вещь, которую она берегла, и при этом умудрялся строить из себя героя-спасителя, испытателя, который чудом выжил в схватке с неисправной техникой.
— Опытный водитель? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Кирилл, ты путаешь газ и тормоз. Неделю назад ты спрашивал меня, почему машина не заводится, когда рычаг стоит на «D». Ты не водитель. Ты вандал, который взял чужую вещь и уничтожил её.
— Не смей со мной так разговаривать! — он резко подался вперед, сжав подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Я мужик! Я лучше знаю, как должна вести себя техника! А то, что твой папаша подсунул нам дешевку — это к нему вопросы. Наверняка купил битую, восстановленную, сэкономил на любимой дочурке, а теперь Кирилл виноват? Конечно, проще всего свалить всё на меня!
— При чем тут папа? — Ольга сделала шаг к нему, её лицо окаменело. — Машина была новой, из салона, в пленке. Я на ней полгода езжу, ни одной царапины. Ты сел за руль один раз — и привез мне кусок искореженного железа.
— Потому что ты ездишь как пенсионерка! — заорал он, вскакивая с кресла и опрокидывая журнальный столик, стоявший рядом. — А машине нужно давать продышаться! Я дал газу, хотел проверить динамику, а она не тянет! Её повело! Это конструктивный дефект! Я тут вообще потерпевший! Я стресс получил, пока боролся с этим неуправляемым корытом!
Он прошел мимо Ольги, намеренно задев её плечом, и направился в сторону кухни. Ему срочно нужно было выпить, чтобы заглушить страх, который всё еще пульсировал в висках, и ту неприятную мысль, что ремонт будет стоить больше, чем он зарабатывает за три месяца. Но признавать это он не собирался. Никогда.
На кухне царил полумрак, разбавленный лишь холодным свечением диодной подсветки над рабочей зоной. Кирилл, тяжело ступая, подошел к холодильнику и рванул дверцу на себя с такой силой, что стеклянные банки внутри жалобно звякнули. Он долго шарил на полках, сдвигая кастрюли и контейнеры с едой, пока не извлек запотевшую банку дешевого пива. Открывашку искать он не стал — примерился к краю новой столешницы, которую они установили всего месяц назад, и резким движением ударил по крышке. Раздался хруст, и вместе с шипением пены на пол полетела мелкая стружка ламинированного покрытия.
Ольга, стоявшая в дверном проеме, даже не вздрогнула. Она смотрела на свежий скол на столешнице, белеющий на темном фоне, как открытая рана. В этом варварском жесте было всё отношение Кирилла к их дому, к её труду, к вещам, которые не он покупал.
— Не смотри на меня так, будто я фамильный фарфор расколол, — буркнул он, заметив её взгляд. Кирилл сделал жадный, долгий глоток, кадык на его тонкой шее судорожно дергался. Пена потекла по подбородку, капая на футболку, но он лишь небрежно утерся тыльной стороной ладони. — Подумаешь, царапина. Замажешь маркером. Вы, бабы, вечно из мухи слона раздуваете.
Он оперся поясницей о раковину, скрестив ноги, и посмотрел на жену с вызовом. В его позе, расслабленной и наглой, сквозило желание продолжить конфликт, но теперь уже на его условиях. Страх первой минуты прошел, уступив место привычной желчи и желанию оправдать собственное ничтожество.
— Знаешь, Оля, я даже рад, что так вышло, — вдруг заявил он, покручивая банку в руках. — Это знак свыше. Эта машина — она же просто издевательство над здравым смыслом. Твой папаша, этот великий благодетель, он ведь специально купил тебе именно это ведро. Он же знал, что я в машинах разбираюсь, что я люблю скорость, драйв. А он подсовывает нам «овощ» с мотором от газонокосилки.
— Папа подарил машину мне, а не тебе, — холодно заметил Ольга, проходя к столу и отодвигая стул, но не садясь. Ей хотелось сохранить дистанцию, возвышаться над ним, хотя бы визуально.
— Ой, да брось ты! — Кирилл скривился, словно съел лимон. — «Тебе». Мы же семья, у нас общий бюджет, общие планы. Он прекрасно понимал, что за рулем буду ездить я, потому что ты боишься лишний раз перестроиться в потоке. Но он, сука, хитрый. Он специально выбрал этот бабский цвет, этот убогий вариатор, который воет, как пылесос, стоит чуть придавить гашетку. Это же плевок мне в лицо, Оля! Он хотел показать: «Смотри, зятек, ты никто, ты на нормальную тачку не заработал, так что жуй, что дают».
Кирилл отхлебнул еще пива, его глаза заблестели нездоровым блеском. Он распалялся всё больше, упиваясь собственной теорией заговора. Ему было жизненно необходимо поверить в то, что мир несправедлив к нему, а окружающие только и делают, что строят козни.
— Нормальные мужики на таком не ездят, — продолжил он, тыча пальцем в сторону окна. — Это позор. Я когда подъехал к бару, пацаны чуть со смеху не умерли. Белый перламутр! Серьезно? Это же маркер: «За рулем либо блондинка, либо подкаблучник». Мне пришлось оправдываться, говорить, что моя в ремонте, а это так, подменная. А ты знаешь, как это унизительно?
Ольга смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается ледяная пустота. Она видела перед собой не мужа, а чужого, злобного человека, сотканного из комплексов и зависти. Десять лет брака вдруг сжались до размера этой жалкой сцены на кухне. Она вспомнила, как Кирилл часами просиживал на форумах, обсуждая характеристики спорткаров, которые никогда не сможет себе позволить, как критиковал машины друзей, называя их «кредитными помойками». Всё это время она думала, что это просто мужские разговоры. Теперь она понимала: это была защитная реакция неудачника.
— Ты разбил машину не потому, что она плохая, — тихо произнесла Ольга. — И не из-за вариатора. Ты разбил её, потому что ненавидишь тот факт, что она у меня есть. Тебя бесит, что я сажусь в чистый салон, включаю музыку и еду на работу, а ты толкаешься в метро.
Слова попали в цель. Лицо Кирилла перекосило. Он оторвался от раковины и сделал шаг к столу, с грохотом поставив банку на поверхность.
— Да, бесит! — выплюнул он. — Бесит! Потому что это несправедливо! Я пашу как проклятый, я кручусь, верчусь, а всё достается тебе на блюдечке с голубой каемочкой только потому, что ты удачно родилась у папочки-бизнесмена. Я талантливее, я умнее, я лучше вожу, но вынужден ездить на маршрутке, пока ты царапаешь диски о бордюры! Ты же даже не ценишь это! Для тебя это просто игрушка, очередной гаджет. А для меня автомобиль — это статус, это свобода!
Он схватил со стола салфетку и начал рвать её на мелкие кусочки, разбрасывая их вокруг себя как конфетти.
— И знаешь что? — он наклонился к ней через стол, дыша перегаром. — Я сделал одолжение, что вообще сел в это корыто. Я пытался научить его ездить. Я хотел выжать из него хоть что-то похожее на характер. А то, что она не выдержала, — это проблема производителя. И твоего отца, который сэкономил и купил брак. Так что не надо на меня вешать всех собак. Я тут жертва обстоятельств и чужой жадности.
Ольга молчала, глядя, как кусочки белой бумаги медленно оседают на пол, смешиваясь с грязью от его ботинок. В её голове складывался пазл. Он не просто взял машину покататься. Он хотел её сломать. Неосознанно или специально, но он хотел уничтожить символ её превосходства, опустить её на свой уровень, в грязь и проблемы.
— Ты закончил? — спросила она, когда поток его красноречия иссяк, и он снова потянулся к банке.
— Нет, не закончил! — Кирилл ударил кулаком по столу. — Мы сейчас решим этот вопрос раз и навсегда. Я не собираюсь чувствовать себя виноватым за то, что техника подвела. И платить я не буду. Пусть платит тот, кто купил это недоразумение. У твоего отца денег куры не клюют, для него этот ремонт — как мне за хлебом сходить. Вот и звони ему. Скажи: «Папочка, твоя машинка сломалась, дай денег». Ты же умеешь просить, ты всю жизнь только это и делаешь.
Кирилл победоносно ухмыльнулся, уверенный, что нашел идеальный выход. Он переложил ответственность, унизил жену и сохранил свои деньги. В его искаженной реальности это была чистая победа. Но он не заметил, как изменился взгляд Ольги. В нём больше не было ни обиды, ни укора. Там остался только холодный расчет и презрение, с каким смотрят на раздавленного таракана.
В кухне повисла тишина, но это была не та тишина, которая успокаивает. Это была тяжелая, душная пауза перед ударом грома, когда воздух становится электрическим и от него начинают ныть зубы. Ольга смотрела на мужа, и пелена, годами застилавшая ей глаза, окончательно спала. Перед ней сидел не партнер, не любимый человек, а чужой, завистливый паразит, который только что расписался в собственной ничтожности.
Кирилл, не замечая перемены в её взгляде, продолжал упиваться своей «гениальной» идеей. Он снова потянулся к банке с пивом, его пальцы, толстые и влажные, оставили на алюминии мутные следы. Он чувствовал себя победителем: он нашел виноватого, он снял с себя ответственность, и теперь можно было расслабиться.
— Ну чего ты молчишь? — он хмыкнул, откидываясь на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его весом. — Звони давай. Сейчас самое время. Поплачь в трубку, скажи, что испугалась. Папа пришлет эвакуатор, еще и денег подкинет на такси. Мы же не гордые, правда? Если дают — надо брать. Тем более, он тебе должен за такой подгон бракованный.
Ольга сделала глубокий вдох. Воздух, пропитанный запахом дешевого хмеля и перегара, обжег легкие, но придал ей сил. Она шагнула к столу, резко, хищно, так что Кирилл невольно вжался в стул.
— Ты действительно считаешь, что это нормально? — её голос был тихим, но в нем вибрировала такая сталь, что звон посуды в шкафу показался бы мелодичным перезвоном по сравнению с ним. — Ты разбил чужую вещь, дорогую вещь, и теперь требуешь, чтобы её владелец еще и заплатил за твое варварство?
— Да не варварство это! — Кирилл поморщился, словно от зубной боли. — Я же объяснил: это стечение обстоятельств! И вообще, это просто кусок железа. Подумаешь, бампер треснул. На скорость не влияет. Чего ты трагедию устраиваешь из-за железки?
В этот момент Ольга взорвалась. Не истерикой, не слезами, а холодным, расчетливым бешенством, которое копилось в ней месяцами. Она ударила ладонью по столу так, что пустая банка подпрыгнула и покатилась на пол, расплескивая остатки пива.
— Ты разбил мою машину, которую подарил мне отец, и теперь говоришь, что это просто железо? А чинить кто будет? Снова папа? Тебя бесит, что у меня есть машина, а у тебя нет, и ты специально её гробишь! Ты жалок в своей злобе! Я не дам тебе больше ни копейки, и ключи ты увидишь только во сне!
Кирилл замер, раскрыв рот. Банка с грохотом упала на пол, лужа пива медленно растекалась к его носкам, но он этого не заметил. Слова жены ударили его больнее, чем он ожидал. Она озвучила то, что он прятал даже от самого себя в самых темных уголках подсознания. Она назвала его жалким.
— Чего ты сказала? — просипел он, медленно поднимаясь. Его лицо начало наливаться пунцовой краской, вены на шее вздулись толстыми жгутами. — Я жалок? Я?! Да я пашу на этот дом! Я содержу тебя! А ты меня куском хлеба попрекаешь из-за какой-то жестянки?
— Ты не содержишь меня, Кирилл, — отрезала Ольга, не отступая ни на шаг. — Ты живешь в моей квартире, ешь продукты, которые покупаю я, и ездишь на машине, которую заправила я. Ты даже пиво это купил на деньги, которые перевела тебе я сегодня утром, потому что твоя зарплата «задерживается» третий месяц подряд.
— Заткнись! — заорал он, срываясь на визг. — Не смей считать мои деньги! Я мужик, у меня временные трудности! А ты меркантильная тварь, которая только и думает о бабках и тряпках!
Кирилл рванул из кухни в прихожую. Его движения были дергаными, хаотичными. Он споткнулся о порог, чуть не упал, но удержал равновесие, хватаясь за стену и оставляя на светлых обоях грязный отпечаток ладони. Он искал глазами ключи, которые швырнул полчаса назад. Ему нужно было вернуть контроль. Ключи были символом власти, символом того, что он решает, когда и куда ехать.
Ольга поняла его намерение мгновенно. Она оказалась в коридоре быстрее. Ключи всё еще валялись на полу, среди разбросанной мелочи, блестя хромированным брелоком в свете тусклой лампочки.
Кирилл бросился к ним, но Ольга, не заботясь о том, как это выглядит, наступила на связку ногой в домашнем тапке, а затем быстрым движением наклонилась и подхватила их. Холодный металл впился ей в ладонь, и это ощущение придало уверенности.
— Отдай! — прорычал Кирилл, надвигаясь на неё. Он был выше и тяжелее, его тень полностью накрыла её. — Отдай ключи, сука! Я завтра же погоню её в сервис к Ашоту, и чтобы духу твоего там не было! Я сам решу этот вопрос!
— Нет, — твердо сказала Ольга, сжимая кулак так, что побелели костяшки. Она спрятала руку за спину. — Ты больше никогда не сядешь за этот руль. Никогда. Ты не имеешь права к ней прикасаться.
— Это мы еще посмотрим! — он сделал выпад, пытаясь схватить её за руку, но Ольга резко отшатнулась к стене. — Ты моя жена, всё в этом доме общее! Машина общая! Я имею право ей пользоваться! Отдай ключи, иначе я за себя не ручаюсь!
В его глазах плескалось безумие. Это была уже не просто семейная ссора, это была битва за остатки его уязвленного самолюбия. Он понимал, что если сейчас не заберет ключи, то окончательно превратится в пустое место. Он готов был вырвать их силой, сломать ей пальцы, лишь бы снова почувствовать тяжесть брелока в кармане, лишь бы доказать, что он здесь главный.
— Попробуй, — тихо сказала Ольга, глядя на него с отвращением, как на бешеную собаку. — Попробуй отнять. И тогда ты вылетишь отсюда прямо сейчас, в одних трусах и с разбитым лицом.
Кирилл остановился в полушаге. Его грудь ходила ходуном, кулаки сжимались и разжимались. Он не ожидал такого отпора. Он привык, что Ольга сглаживает углы, идет на компромиссы, молчит. Но перед ним стояла другая женщина — жесткая, чужая и готовая бить в ответ.
— Ах так… — прошипел он, и его губы скривились в злой усмешке. — Угрожаешь мне? В моем же доме? Ну ладно. Ладно. Ты сама напросилась. Думаешь, ты такая крутая с этими ключами? Да эта машина — гроб! Я тебе одолжение делал, что ездил на ней! А теперь живи с этим сама! Чини, плати, возись с ней! Но учти, ни копейки из семейного бюджета на этот ремонт не пойдет. Я замораживаю все счета. Посмотрим, как ты запоешь, когда тебе жрать будет нечего, принцесса.
Он блефовал, и они оба это знали. Никаких счетов у него не было, кроме карты с долгом по кредитке. Но признать поражение он не мог. Он отступил на шаг, пытаясь сохранить лицо, но в тесном коридоре, заваленном его же грязной одеждой, это выглядело нелепо.
— Ты жалок, Кирилл, — повторила Ольга, и это слово ударило его сильнее, чем пощечина. — Ты думаешь, дело в деньгах? Дело в том, что ты гнилой человек. Ты ломаешь всё, к чему прикасаешься, потому что не можешь вынести, что что-то может быть красивым и целым без твоего участия.
— Я тебя предупредил! — заорал он, не зная, что еще сказать, как заглушить её правду. — Ключи на стол! Живо! Или я разнесу эту хату к чертям!
Он схватил с вешалки зонт-трость и с размаху ударил им по стене. Штукатурка посыпалась на пол, оставив глубокую вмятину. Это был акт бессильной ярости, демонстрация силы, которой не было. Ольга даже не моргнула. Она видела, что он перешел черту, за которой диалог заканчивается и начинается война на уничтожение.
Зонт отскочил от стены и с сухим стуком упал на пол, словно перебитая палка. В воздухе зависла мелкая белая пыль от штукатурки, медленно оседая на плечи Кирилла, который тяжело дышал, глядя на дело рук своих. Вмятина на обоях была глубокой, уродливой, как и всё, что происходило в этой квартире последние полчаса. Этот удар должен был напугать Ольгу, заставить её сжаться в комок, отдать ключи и попросить прощения за свой длинный язык. Так всегда работало с матерью, так работало с бывшими. Страх — лучший аргумент, когда заканчиваются слова.
Но Ольга не сжалась. Она стояла у зеркала, всё так же пряча руку с ключами за спиной, и смотрела на него не со страхом, а с каким-то медицинским интересом, словно наблюдала за буйным пациентом в палате. Это спокойствие взбесило Кирилла окончательно. Оно уничтожало его, превращало его ярость в дешевую клоунаду.
— Ты думаешь, я шучу? — прохрипел он, делая шаг вперед. Его ботинок наступил на сломанный зонт, раздался хруст пластика. — Ты думаешь, я позволю какой-то бабе указывать мне, на чём ездить? Я муж! Я глава этой семьи! А ты ведешь себя как крыса, которая зажала кусок сыра!
— В этой семье ты глава только над пультом от телевизора, — спокойно ответила Ольга. — И то, пока я не куплю новые батарейки. Ты только что испортил стену. Ремонт, который мы делали год назад. Ты понимаешь, что ты сейчас стоишь в куче мусора, который сам же и создал? Ты разрушитель, Кирилл. Ты черная дыра.
— Заткнись! — заорал он и бросился на неё.
Это не было похоже на киношную драку. Это было грязно, нелепо и страшно. Кирилл, отяжелевший от пива и собственной злобы, попытался схватить её за плечи, чтобы встряхнуть, выбить из неё эту надменность. Его пальцы, липкие и грубые, вцепились в ткань её домашней кофты. Ольга дернулась в сторону, ткань затрещала, но не порвалась.
Она действовала инстинктивно, без паники. Резко уйдя влево, она ударила его локтем, отталкивая от себя. Не больно, но обидно. Кирилл по инерции пролетел вперед и врезался бедром в острый угол обувницы. Боль прострелила ногу, и он взвыл, разворачиваясь с перекошенным от ненависти лицом.
— Ах ты тварь… — прошипел он, и в его глазах полыхнуло что-то совсем звериное. — Руки распускаешь? На мужа? Ну всё, ты доигралась.
Он замахнулся. Широко, размашисто, целясь ладонью ей в лицо. Ему хотелось стереть это выражение превосходства, превратить её лицо в то же месиво, в которое он превратил бампер машины. Он хотел, чтобы ей было больно так же, как больно сейчас его уязвленному самолюбию.
Ольга не завизжала и не закрыла глаза. Она резко присела, уходя с линии атаки. Тяжелая рука Кирилла со свистом рассекла воздух и с глухим звуком врезалась в висящую на вешалке куртку, ударившись костяшками о деревянную панель шкафа.
— Ты жалок! — выкрикнула она, отскакивая к двери в ванную. — Посмотри на себя! Ты пытаешься ударить женщину, потому что не можешь справиться с собственной завистью! Ты неудачник, Кирилл! Ты ноль! И ты знаешь это!
Кирилл стоял, баюкая ушибленную руку. Боль немного отрезвила его, но ярость никуда не делась — она просто стала холодной и тягучей, как гудрон. Он понимал, что прямо сейчас, в эту секунду, он потерял всё. Не только ключи от машины. Он потерял власть. Он потерял статус. Он больше не мог притворяться хозяином положения.
— Неудачник, говоришь? — тихо произнес он, и от этого шепота стало страшнее, чем от крика. Он сплюнул на пол, прямо на чистый коврик. — А кто ты без своего папочки? Кто ты без этой машины? Ты просто серая мышь. Я сделал тебя женщиной, я терпел твои капризы, твою холодность в постели. Я жил с тобой из жалости!
— Ты жил со мной, потому что тебе негде жить! — Ольга выпрямилась, её грудь вздымалась от адреналина, но голос был твердым, как гранит. — Ты присосался ко мне, к моей семье, к моему комфорту. Ты ненавидел нас, но жрал за наш счет. И эта машина… Ты разбил её специально. Я видела твои глаза, когда ты рассказывал про аварию. Тебе было приятно! Тебе было приятно ломать то, что тебе не принадлежит!
Кирилл шагнул к ней, но остановился. Что-то в её позе — напряженной, готовой к новой атаке — подсказало ему, что следующего промаха она не допустит. И что она готова на всё.
— Ты подавишься своими ключами, — выплюнул он. — Думаешь, победила? Хрен тебе. Я сделаю твою жизнь адом. Ты будешь приходить домой и бояться включить свет. Ты будешь вздрагивать от каждого шороха. Я тебе устрою такую сладкую жизнь, что ты сама приползешь ко мне и будешь умолять забрать эту тачку, лишь бы я успокоился.
— Попробуй, — Ольга сузила глаза. — Только учти: сегодня ты спишь на полу. На кухне. В той грязи, которую развел. В спальню ты больше не войдешь. А если тронешь хоть пальцем мои вещи или попытаешься снова подойти к машине — я вышвырну твои шмотки с балкона. И мне плевать, что подумают соседи. Мне плевать на твою репутацию, которой и так нет.
— Ты не посмеешь, — оскалился он, но в его голосе уже не было уверенности.
— Посмею. Ты разбил бампер, а я разобью твою жизнь, если ты не исчезнешь с моих глаз прямо сейчас, — она указала рукой в сторону кухни. — Пошел вон.
Кирилл стоял еще несколько секунд, буравя её взглядом. Ему хотелось кинуться, задушить, размазать. Но где-то глубоко внутри сидел трусливый маленький мальчик, который понимал: кормушка закрылась. И если он сейчас перегнет палку, то окажется на улице, без денег, с разбитой рукой и долгами.
Он дернул плечом, поправляя сбившуюся футболку, и криво усмехнулся, пытаясь сохранить остатки лица.
— Истеричка, — бросил он с презрением. — Сама прибежишь. Куда ты денешься без мужика. Посиди, подумай. Может, мозги на место встанут.
Он развернулся и, шаркая ногами, побрел на кухню. Было слышно, как он снова открыл холодильник, что-то упало, он выругался.
Ольга осталась стоять в коридоре. Её руки, до этого крепко сжимавшие ключи, вдруг задрожали, но не от страха, а от отходняка. Она посмотрела на вмятину в стене, на грязные следы ботинок, ведущие по всему коридору, на сломанный зонт. Это была картина её брака. Грязь, разруха и поломки.
Она медленно разжала пальцы. Брелок с логотипом автоконцерна впился в кожу, оставив глубокий красный след. Она сунула ключи в карман домашних брюк, глубоко, надежно.
Из кухни донесся звук включаемого телевизора на полной громкости — Кирилл начал свою мелкую войну, пытаясь досадить ей звуком. Ольга подошла к двери спальни, вошла внутрь и повернула защелку замка. Щелчок прозвучал как выстрел, ставящий точку.
Она не плакала. Слез не было. Было только чувство брезгливости, словно она наступила в что-то липкое. Она знала, что завтра будет тяжелый день. Будет эвакуатор, сервис, счета. Будет молчаливая война в квартире, мелкие пакости, вонь перегара. Но главное она уже сделала. Она перестала быть жертвой и назвала вещи своими именами. А машина… Железо она починит. А вот того, кто сидел сейчас на кухне, починить было уже невозможно. Да и не нужно. Мусор нужно выносить, а не ремонтировать…
