Тамара лежала на кровати и чувствовала, как с каждой минутой силы покидают её тело.
Вчера вечером она ещё могла управляться по дому, а сегодня проснулась и поняла, что не может подняться. По телу разливалась слабость, руки отказывались шевелиться, ноги тоже будто не принадлежали ей. Сначала Тома все это списала на усталость. В агентстве, где она трудилась дизайнером уже пятый год, накопилось столько срочных заказов, что приходилось задерживаться допоздна почти каждый вечер, а порой она и вовсе приносила работу домой, и сидела до полуночи над макетами.
И ладно бы еще, если б была возможность отдыхать, когда есть время. Нет, об отдыхе Тамара только и могла мечтать. Ее свекровь, только заметив, что Тамара прилегла или присела, сразу находила для нее занятие: то — хлеба нет, иди купи… то — мусор вынеси… то — постельное белье погладь… то — окна мыть пора, причем сию минуту… то — шторы поменяй, а то уже пылью пропахли…
И вот результат – ни сил, ни желания шевелить даже пальцами.
Тома попыталась приподняться на локтях, но руки предательски задрожали и она бессильно опустилась обратно на подушку. От этого короткого усилия голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги, а сердце забилось так тревожно и часто, что стало даже страшно. Тамара закрыла глаза и замерла, боясь пошевелиться, пока неприятное головокружение не отпустило.
Хорошо, что на работе у неё накопилось несколько неиспользованных отгулов и она смогла взять небольшую передышку на недельку. Думала, что станет легче, но уже третий день она дома, а легче не становится. Наоборот, с каждым утром просыпается с ощущением, что кто-то выкачал из неё все жизненные соки, оставив лишь пустую оболочку.
Сегодняшний день оказался самым трудным. Если раньше она ещё могла вставать, заниматься потихонечку домашними делами, то теперь даже повернуть голову набок казалось непосильной задачей. Тело отказывалось слушаться. Тома лежала неподвижно и впервые в жизни по-настоящему испугалась.
А вдруг это навсегда? Вдруг она больше никогда не сможет встать с этой постели? Мысли эти были такими пугающими, что слёзы сами собой покатились по щекам. Тома не вытирала их – руки не поднимались. Она просто лежала и плакала.
Надо было сразу обратиться в поликлинику. Как только почувствовала странную слабость, нужно было сходить к терапевту, сдать анализы. Но Тома решила, что это просто усталость, что отдохнёт немного и всё пройдёт. Она вообще не любила ходить по врачам, считала, что любая хворь пройдёт сама, стоит только хорошо выспаться и не нервничать. Теперь же она проклинала свою беспечность.
Телефон лежал на прикроватной тумбочке, на расстоянии вытянутой руки. Обычно Тома без труда дотягивалась до него, но сейчас даже эта короткая дистанция казалась непреодолимой преградой.
В гостиной громко работал телевизор. Оттуда доносились приглушённые голоса – какой-то очередной сериал, который свекровь смотрела уже два часа без перерыва, и не заходила в комнату невестки. Обычно к этому времени Роза Романовна успевала сделать Тамаре как минимум три замечания: то пол вымыт с разводами, то в холодильнике шаром покати. Тома привыкла к этим ежедневным упрёкам, научилась пропускать их мимо ушей и лишь кивала в ответ, не вступая в споры. Но сегодняшняя тишина казалась ей подозрительной.
Неужели затишье перед бурей? Мелькнула тревожная мысль, и Тома постаралась прогнать её прочь. Сейчас она была слишком слаба, чтобы выслушивать очередные претензии или оправдываться. Ей хотелось просто лежать неподвижно, закрыть глаза и провалиться в беспамятство, чтобы не чувствовать этой душащей слабости и не думать о том, что, возможно, она умирает.
Вчера вечером Слава предупредил, что сегодня задержится. Его друг Андрей приглядел участок под строительство загородного дома и попросил Славика съездить с ним после работы, оценить. Слава разбирался в строительстве лучше многих профессионалов.
– Ты не против, если я задержусь на пару часов? – спросил он вчера.
Тома и тогда чувствовала лёгкую слабость, но не подала виду. Она улыбнулась мужу и ответила, что, конечно же, не против, пусть едет, поможет другу.
– Ты только телефон держи включённым, – попросила она, – вдруг мне что-то понадобится.
Слава удивился:
– А что может понадобиться? Мама же дома.
– Да, конечно, – согласилась Тома, но внутри кольнуло смутное беспокойство. Роза Романовна была свекровью, но не той заботливой матерью, которая бросится помогать при первых признаках недомогания. Она скорее скажет, что невестка симулирует или просто ленится.
Роза Романовна никогда не отличалась внимательностью к Томе. С первого дня, как Слава привёл в дом молодую жену, свекровь дала понять, что Тома здесь чужая. Она не прогоняла её, но каждое слово, каждый взгляд буквально кричали об этом.
– Наша квартира, – говорила она, – мы с мужем на неё заработали, Славик здесь вырос. А ты пришла на всё готовое.
Тома молчала, не спорила, старалась быть полезной и незаметной. Она убирала, готовила, стирала, делала всё по дому, чтобы Роза Романовна не могла упрекнуть её в тунеядстве. Но свекровь находила тысячи поводов для замечаний: то суп недосолен, то рубашки выглажены не так, то в прихожей пыль на комоде.
Славик старался не вмешиваться в эти женские разборки. Он любил жену и мать, но предпочитал оставаться в стороне, делая вид, что не замечает холодной вражды между ними. Тома его не винила. Она понимала, как трудно мужчине выбирать между двумя самыми близкими женщинами. Поэтому терпела, сглаживала конфликты и никогда не жаловалась мужу на свекровь.
Сейчас же, лёжа в своей комнате и чувствуя, как силы тают с каждой минутой, Тамара вдруг подумала – а если она умрёт здесь, никто даже не заметит? Роза Романовна будет сидеть в гостиной и смотреть свои сериалы, а Слава приедет поздно ночью и увидит её холодное бездыханное тело. От этой мысли по спине пробежали мурашки, и Тома попыталась крикнуть, но из горла вырвался только слабый хрип.
Она попробовала ещё раз – громче. Но голос сорвался, превратившись в сухой кашель. В груди засаднило, в горле пересохло, а в глазах снова защипало от слёз.
Телефон на тумбочке завибрировал. Тома посмотрела на экран – он горел голубоватым светом, но буквы были слишком мелкими, чтобы разглядеть имя звонящего. Возможно, Слава.
Она снова попыталась пошевелиться. Напрягла все мышцы, сосредоточилась на том, чтобы оторвать от постели хотя бы одну руку. Пальцы дрогнули, ладонь приподнялась на пару сантиметров, а потом безвольно упала обратно на одеяло. Тома зажмурилась.
– Помогите, – прошептала она одними губами, – Помогите, мне плохо.
Но никто не пришёл.
Тома закрыла глаза, и перед ними поплыли чёрные круги. Сознание начало медленно отключаться, проваливаясь в темноту. Тома попыталась удержать его, сопротивляться, но тело не слушалось, а мысли становились всё более бессвязными.
«Я умираю», – пронеслась последняя осознанная мысль, прежде чем сознание утонуло в чёрном омуте.
Она не видела снов – только бесконечную чёрную пустоту, в которой исчезали все звуки, все ощущения, все мысли. Ей было тепло и спокойно, как бывает только в самом глубоком забытьи, когда тело отдыхает от боли и тревог.
А потом этот покой разорвал резкий, пронзительный женский крик.
– Тамарка! Ты слышишь меня?!
Она вздрогнула всем телом, и сознание рывком вернулось в реальность. Веки дрогнули, открылись с трудом, будто их склеили густым клеем. Перед глазами поплыли размытые пятна – белый потолок, жёлтое пятно люстры, тёмный силуэт, склонившийся над кроватью. Тамара моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать зрение, и увидела перекошенное от злости лицо свекрови.
Роза Романовна стояла в своём любимом фланелевом халате в выцветший цветочек. На голове у свекрови торчали нечёсаные мелкие кудряшки, напоминая взлохмаченное птичье гнездо. Глаза Розы Романовны горели праведным гневом.
– Ты что, оглохла? Я тебе который раз говорю!
Тома смотрела на свекровь и не сразу начала понимать отдельные слова.
– Это же надо, целый день проваляться в постели! – кричала женщина, и её голос всё повышался. – Муж скоро с работы придёт, а кастрюли пустые! Я что, должна на старости лет тебя обслуживать? Ты в этом доме кто? Невестка или гостья в дорогом отеле?
Тамара попыталась приподняться на локтях, но руки снова отказали, и голова бессильно упала на подушку. В висках стучало, во рту пересохло, а перед глазами плясали чёрные мушки. Она хотела сказать, что не может, что у неё нет сил, что она больна, но язык прилип к нёбу, и из горла вырвался только хриплый, сухой звук.
– Нечего мне тут прикидываться! – Роза Романовна подскочила к кровати и одним резким движением сорвала с Тамары одеяло. – Лежать будешь, когда помрёшь! А сейчас вставай, и бегом на кухню! Хватит нежиться! Хочешь, чтобы я за тебя всё делала? Ленивица!
Холодный воздух коснулся Томиных ног, и по телу пробежала крупная дрожь. Она лежала в тонкой ночной рубашке, и озноб бил её мелкой, противной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал.
Роза Романовна нависала над ней, как коршун над беспомощным птенцом. Её глаза метали молнии, а голос становился всё громче и злее.
– Вставай, я сказала! Или ты хочешь, чтобы я Славику рассказала, какая ты белоручка? Что ты целыми днями валяешься, а я всё делаю?
Тамара ничего не отвечала. Она знала, что это бесполезно. Свекровь всегда была такой – злой, требовательной, не терпящей возражений. Сколько Тома ни пыталась угодить ей, как ни старалась быть хорошей невесткой, Роза Романовна находила тысячу поводов для недовольства. Тома привыкла молчать, не жаловалась мужу, не рассказывала родителям, как ей живётся под одной крышей с этой женщиной.
Она всегда думала, что сможет терпеть, что любовь к Славе перевесит все трудности, что со временем свекровь привыкнет к ней, примет её. Но годы шли, а Роза Романовна не менялась. Она только становилась злее и требовательнее.
Родители Томы были против того, чтобы они жили с матерью Славы после свадьбы. Мама, узнав о планах дочери, долго качала головой и вздыхала:
– Томочка, ты не представляешь, что это такое – жить со свекровью под одной крышей. Я по себе знаю. Мы с папой сначала у его мамы жили, я чуть с ума не сошла. Ты же молодая, тебе своя семья нужна, своё пространство. Мы можем помочь с арендой, или у нас пока поживёте, разместимся как-нибудь.
Но Тома упрямо мотнула головой. Ей казалось, что у них всё будет по-другому, что Слава не такой, как другие мужчины, что он защитит её от материнского давления, что Роза Романовна полюбит невестку, как дочь. Наивные, глупые надежды.
– Всё будет хорошо, мам, – говорила Тома, – Мы договорились, что будем жить отдельно, но когда накопим на ипотеку. Это же временно.
Временное растянулась на пять долгих лет.
Сейчас, лёжа на холодной постели и слушая крики свекрови, Тома остро пожалела о своей тогдашней самоуверенности. Как же она ошибалась! Как же глупо было думать, что доброта и терпение смогут растопить лёд в сердце Розы Романовны. Свекровь видела в ней только врага, конкурентку, которая отняла у неё сына. И никакие старания, никакие уступки не могли изменить этого отношения.
– Ну, я жду! – Роза Романовна подбоченилась. – Или мне полить тебя холодной водой, чтобы ты очнулась?
Тома прикрыла глаза. Ей вдруг стало всё равно. Пусть кричит, пусть даже обольёт водой – хуже, чем сейчас, уже не будет. Она чувствовала, как силы уходят окончательно, как сознание снова начинает плыть и отключаться. Голос свекрови доносился уже откуда-то издалека, как далёкий гул поезда.
И в этот момент в прихожей раздался звонок.
Роза Романовна замерла на мгновение, бросила злой взгляд на невестку и быстрыми шагами направилась к входной двери. Тома слышала, как щёлкнул замок, а потом голос свекрови неожиданно сменился на сладкий, приторный тон:
– Ой, Ирина Петровна! Олег Александрович! Какая приятная неожиданность! Проходите, проходите! Томочка отдыхает сегодня, целый день в постели провела, бедненькая. А я собираюсь ужин готовить, вы проходите, я мигом на стол накрою.
Сердце Тамары забилось быстрее. Родители пришли! Они приехали, хотя обычно предупреждали заранее. Почему сегодня они решили нагрянуть без звонка? Она хотела крикнуть, позвать их, но голос снова отказал. Только тихий, слабый писк вырвался из пересохшего горла.
Ирина Петровна прошла в комнату и остановилась на пороге, глядя на дочь.
– Тома, – сказала она строго, – одевайся. Я тебя здесь не оставлю.
Тамара непонимающе смотрела на мать, пытаясь осознать услышанное. Но Ирина Петровна уже доставала из шкафа джинсы и свитер, а Олег Александрович, появившийся в дверях следом за женой, молча оглядывал комнату и хмурился.
– Что это за крики мы слышали у дверей? – спросил отец глухим, сдерживаемым голосом, глядя куда-то в сторону гостиной. – Тома, ты что, терпишь такое отношение к себе?
Дочь попыталась ответить, но мать жестом остановила её.
– Не нужно ничего говорить, – сказала Ирина Петровна, помогая Томе сесть на кровати, – мы всё слышали и поняли. Мы забираем тебя отсюда.
Роза Романовна стояла в коридоре, суетливо переминаясь с ноги на ногу, и пыталась улыбаться.
– Да что вы, Ирина Петровна, я просто пошутила, мы с Томочкой так всегда, она знает. Томочка, скажи, ты ведь не обижаешься на меня?
Тома молчала.
– Мы уезжаем, – повторил отец, и в его голосе прозвучала такая стальная уверенность, что Роза Романовна мгновенно стушевалась, попятилась и уткнулась взглядом в пол.
Ирина Петровна помогла дочери надеть джинсы, свитер, натянуть тёплые носки. Олег Александрович взял Тому на руки – он был крупным, сильным мужчиной, работал когда-то грузчиком, и сейчас без труда донёс дочь до машины.
В машине Тома сидела на заднем сиденье, прижавшись к матери, и молчала.
– Поехали сразу в больницу, – сказала Ирина Петровна мужу.
Тамара хотела возразить, сказать, что всё обойдётся, но мать только крепче обняла ее и покачала головой:
– Молчи. Всё будет хорошо.
В приёмном покое Тому осмотрели несколько врачей, задавали какие-то вопросы, измеряли давление, брали кровь. Она отвечала вяло, с трудом подбирая слова, но врачи понимающе кивали и делали пометки в карточке.
– Нервное истощение, – сказал пожилой терапевт, – В тяжёлой форме. К тому же, выраженный авитаминоз, анемия. Нужно срочно прокапать витамины, успокоительные. Как минимум пять-шесть дней стационарного лечения. А потом – полный эмоциональный покой, правильное питание, витамины в достатке. И никаких стрессов, слышите?
Тамара кивнула. Она лежала на больничной койке, укрытая тонким одеялом, и смотрела в белый потолок – такой же белый, как у неё дома, но почему-то совсем не давящий. Здесь, в больничной палате, ей казалось, что она впервые за долгие годы может дышать полной грудью.
Мать сидела рядом, держала её за руку и гладила по голове.
– Почему ты молчала, Тома? – спросила Ирина Петровна тихо. – Почему не сказала нам?
– Не хотела, чтобы вы волновались, – ответила Тома едва слышно. – У вас и так забот хватает.
– Глупенькая ты моя, – сказала мать и заплакала, вытирая слёзы уголком платка. – Ты наша дочь. Мы всегда будем волноваться. Но мы всегда будем и помогать. Ты поняла меня? Никогда не скрывай, если тебе плохо.
Тамара закрыла глаза и кивнула. В груди теплело, разливалось приятное спокойствие. Впервые за много дней она чувствовала себя в безопасности.
Через неделю, когда её выписали, родители приехали в больницу на машине. Они привезли с собой маленькую коробочку, перевязанную голубой ленточкой.
– Это тебе, – сказала Ирина Петровна, протягивая коробочку, – открывай.
Тома открыла крышку и увидела внутри блестящую серебряную подвеску – маленькое сердечко на тонкой цепочке.
– Чтобы помнила, что ты любима, – добавила мать.
Дочь улыбнулась впервые за последнее время. Ирина Петровна взяла её за руку и сказала:
– Тома, у нас хорошая новость. В тот день я пыталась до тебя дозвониться, чтобы об этом рассказать, но ты не отвечала, я начала переживать и папа предложил поехать и узнать, в чем дело. А как только подошли к двери, услышали крики. – Она вздохнула тяжело и махнула рукой, – ладно, даже вспоминать ен хочу, но больше не позволю этой женщине тебя обидеть.
– А что за новость-то? – Спросила Тома.
– Новость… Тетя Лена с мужем уезжают по работе на несколько лет за границу. Они предложили вам со Славой пожить в их квартире, пока их не будет. Там две комнаты, хороший ремонт, рядом метро. И никакой свекрови. Соглашаемся?
Тома застыла на мгновение, будто не веря услышанное. А потом кивнула, и слёзы снова затуманили глаза.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, мама.
Славик тоже, узнав, до чего жена довела себя своим молчанием, пожурил ее и пообещал, что сделает все, чтобы у нее не было поводов для переживаний. Они переехали в просторную квартиру с панорамными окнами и видом на городской парк. Томе казалось, что она заново родилась. Каждое утро она просыпалась с улыбкой, чувствовала, как силы возвращаются к ней.
Слава каждый вечер приносил свежие фрукты и говорил:
– Ешь, витамины идут тебе на пользу, я уже вижу, как ты расцветаешь. Я люблю тебя, Тома.
Она улыбалась ему и чувствовала, как в груди разливается тепло.
А потом они поехали в отпуск к морю. Тома купила новый купальник, яркое лёгкое платье и соломенную шляпку. Они сидели на берегу, слушали шум волн и смотрели, как солнце медленно тонет в бирюзовой воде.
– Ты счастлива? – спросил Слава, обнимая её за плечи.
– Очень, – ответила Тома и прикрыла глаза. – Я никогда не была такой счастливой.
Она вспоминала тот безумный день, злой голос свекрови, свою беспомощность и страх. Теперь всё это казалось далёким, нереальным, словно страшный сон. Она поняла, что самое страшное уже позади, и теперь впереди только светлая, долгая дорога.
Море шумело, чайки кричали над головой, и Тома вдруг поняла, что больше не боится будущего. Она чувствовала только благодарность – к родителям, к мужу, к самой себе, что не сломалась, что выдержала. И эта благодарность наполняла её изнутри чистым, живым светом, который не могла заслонить никакая тьма.
