ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КЛЮЧИ
Елена сняла с брелока две латунные бородки и положила их на тумбу под зеркалом. Металл тихо звякнул о лакированное дерево. В прихожей пахло польскими духами и жареным луком с кухни.
— Вот ключ от квартиры, вот от почтового ящика, — сказала она ровно. — Больше ничего вашего у меня нет.
— Лена, не дури, — Маргарита Львовна стояла в проёме комнаты, придерживая рукой дверной косяк. — Ты сейчас на эмоциях.
— Пусть так.
Тимофей молча поднял с пола спортивную сумку. Он старался не опираться на левую ногу, но получалось плохо, и он всё равно качнулся. Елена подставила плечо так привычно, что это выглядело не помощью, а походкой на двоих.
— Он тебя за собой утянет, — сказала мать уже громче. — Через год будешь мыть его в ванне и считать копейки на бинты.
— Если придётся — буду.
— Дура.
— Возможно. Зато мы вместе.
Елена открыла дверь. На площадке горела одна лампочка из трёх, пахло сыростью и кошками, где-то сверху грохотала «Ласковый май». Девяносто четвёртый год делал вид, что весна.
— Идём, Тимофей Петрович, — сказала она нарочито официально, чтобы не разреветься.
— Я всё сделала правильно! — крикнула Маргарита Львовна им в спину.
Дверь ударилась о косяк так, что с потолка подъезда посыпалась известковая крошка. Елена не повернула головы. Она держала жениха под локоть и считала ступеньки, потому что считать было легче, чем думать.
***
Во дворе стояла «шестёрка» Севы Кукарцева — ржавая, с привязанным проволокой глушителем.
— Живые? — спросил Сева, высунувшись в окно. — Садитесь.
— Мы к вам надолго, — предупредила Елена.
— Да хоть навсегда, мне мастерская всё равно одному велика.
Тимофей сел назад, вытянув ногу вдоль сиденья. Елена видела в зеркале его лицо: правая половина обычная, левая — стянутая розовыми рубцами от виска к подбородку. Она смотрела на эту половину уже полгода и давно перестала её видеть отдельно.
— Лена, — сказал он тихо. — Зря ты так с матерью.
— Не «зря». И не начинай жалеть её при мне, у меня на это нет сил.
— Она ведь не со зла.
— Тимофей. Человек может быть не со зла и при этом полностью неправ.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КАК ЭТО НАЧАЛОСЬ
Знакомство назначили на воскресенье. Елена три дня подбирала слова и ни одного не подобрала.
Квартира Ветлицких занимала полэтажа в новом кирпичном доме: импортный гарнитур, хрусталь, видеомагнитофон, на стене — ковёр, который мать упорно называла «гобеленом». Аркадий Петрович, бывший инженер по снабжению, в девяносто первом оказался в нужном кабинете и с тех пор ездил на служебной «Волге».
— Мама, я прошу только об одном, — сказала Елена утром. — Не надо его разглядывать.
— Я никого никогда не разглядываю, — ответила Маргарита Львовна, поправляя салфетку.
— Вы разглядываете даже колбасу на прилавке.
— Колбаса, Леночка, бывает порченая. И люди тоже.
Тимофей пришёл в семь. Он принёс букет гвоздик и коробку вафельного торта — на большее у Гришиных денег не было. Мать приняла торт двумя пальцами и унесла на кухню, как унесли бы мокрый зонт.
— Проходите, проходите, — пела она. — Что же вы в дверях? Ах, ступенька… Осторожно, у нас порожек высокий.
— Спасибо, я привык.
— Авария, да? Лена рассказывала. Это на производстве?
— На трассе. Бензовоз.
— Какой ужас. И давно?
— Два года и четыре месяца.
Маргарита Львовна поцокала языком с таким сочувствием, что Елена почувствовала во рту вкус железа.
***
За столом было почти прилично. Отец расспрашивал про цены на бензин, мать подкладывала салат и улыбалась, Тимофей отвечал спокойно и кратко. Он вообще говорил мало, но никогда не говорил глупостей.
— А родители ваши чем заняты? — спросила Маргарита Львовна.
— Мама была крутильщицей на прядильно-ткацкой. Отец — слесарем-наладчиком.
— «Была»?
— Фабрику остановили в девяносто втором. Сейчас мама торгует на рынке носками и колготками, отец чинит людям стиральные машины.
— То есть не работают, — подытожила мать.
— Работают, — ответил Тимофей. — Просто фабрики больше нет.
— Мама, — вмешалась Елена. — Перестаньте.
— Я ничего не сказала, я уточнила. Уточнять — не преступление.
***
Беда началась после чая, когда разговор свернул на занятия Тимофея.
— Лена говорит, вы художник, — сказала Маргарита Львовна. — Рисуете?
— Нет. Рисует Сева. Я собираю растения и выкладываю их поверх графики.
— Выкладываете… гербарий?
— Можно и так назвать. Берёзовый лист, стебель тысячелистника, крылатки клёна, мох. Под стекло, в раму.
— Господи, — мать прижала ладонь к груди. — Это же из кружка «Умелые руки». Мы такое в четвёртом классе на картон клеили.
— Мама, — Елена поставила чашку. — Эти «картонки» уходят в салон Берг по четыреста долларов за штуку. Последнюю купил немец из Ганновера.
В комнате стало тихо. Отец крякнул и потянулся за сигаретами.
— Сколько? — переспросила мать.
— Четыреста. Я сама носила деньги в обменник.
— Лена, иди-ка принеси варенье из кладовки.
— Мама…
— Варенье. Малиновое. Третья полка.
***
Елена ушла. Потом она миллион раз прокручивала эти полторы минуты и понимала: мать специально выбрала кладовку — дальнюю, с тугой дверью.
Маргарита Львовна наклонилась через стол и заговорила быстро, тихо, почти ласково.
— Тимофей, давайте по-взрослому. Вы видели её фотографии с конкурса?
— Видел.
— Вице-мисс. Второе место, лента, корона, предложения из Москвы. За ней ходил сын директора рынка, ходил банкир с машиной охраны. А она ездит с вами на автобусе и сушит вам траву под прессом.
— Я знаю.
— Нет, вы не знаете. Вы знаете, как вам хорошо. А я знаю, как ей будет через десять лет.
— Маргарита Львовна…
— Вы же калека, — сказала она, по-прежнему не повышая голоса. — Я не хочу вас обидеть, я называю вещи своими именами. Нога, лицо, пенсия по инвалидности и гербарий. Посмотрите на неё и посмотрите на себя. Вы ей не пара, и вы сами это прекрасно понимаете, потому и молчите.
Тимофей очень медленно положил вилку на блюдце.
— Понимаю, — ответил он. — Каждое утро, у зеркала.
— Вот и умница. Отпустите девочку.
— Это не мне решать.
— А кому? Ей? Ей двадцать три, у неё в голове романтика и жалость. Жалость, молодой человек, выгорает за четыре года, а нога у вас останется.
***
Елена вернулась с банкой. Она стояла в дверях и слышала последние фразы — не все, но достаточно.
— Мама, — сказала она очень спокойно. — Вы сейчас торгуете мной, как мясом на базаре.
— Я тебя спасаю!
— Вы меня оцениваете.
Маргарита Львовна встала. Лицо у неё пошло пятнами — не от стыда, от бешенства.
— Да, оцениваю! Потому что я тебя растила не для коляски и уток! Я тебя на танцы возила через весь город, я тебе платье на конкурс шила из импортной портьерной ткани, я по ночам выкройки резала! Ты у меня — капитал! Единственный, который в этой стране ещё чего-то стоит!
— Я человек, мама.
— Человек! — мать рассмеялась коротко и зло. — Человеком быть хорошо, когда в холодильнике мясо. А когда талоны — надо быть красивой и умной. Умом ты, как видно, не выросла.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СТЕКЛО
Через неделю Маргарита Львовна приехала в мастерскую — без предупреждения, в белом плаще, с пакетом апельсинов.
Мастерская располагалась в полуподвале бывшего ЖЭКа: трубы под потолком, лампы дневного света, запах клея, пыли и сухой травы. Вдоль стен сушились под прессами снопы, в банках стояли кисти, на столе лежало большое стекло.
— Заходите, — сказала Елена. — Только осторожно, у нас тут всё хрупкое.
— Я вижу, — мать обвела взглядом подвал. — Богато живёте.
Тимофей работал. Он сидел на табурете, низко склонившись, и пинцетом укладывал на лист тончайшие крылатки ясеня. Под ними просвечивал рисунок Севы: женский профиль, выполненный пером.
— Это что же получается, — проговорила Маргарита Львовна. — Рисует один, клеит другой, а деньги — пополам?
— Пополам, — кивнул Тимофей.
— А договор?
— Какой договор, мы друзья с училища.
— Понятно, — мать усмехнулась. — Друзья. А подписывает работы кто?
— Сева. У него рука поставлена, красиво выходит.
— И фамилия там, разумеется, его.
Тимофей поднял голову. Он впервые за встречу посмотрел ей прямо в глаза, и Елена заметила, как мать невольно отвела свои — не от шрамов, от взгляда.
— Там стоит «Кукарцев и Гришин».
— Через «и», — уточнила Маргарита Львовна. — А в бумагах салона — через запятую или вообще без вас? Вы накладные видели? Квитанции? Хоть одну?
Повисла пауза. Снаружи проехал трамвай, стёкла в рамах мелко задрожали.
— Мама, зачем вы приехали? — спросила Елена.
— Посмотреть, во что вкладывается моя дочь.
***
Дальше случилось то, что Елена потом вспоминала как в замедленной съёмке.
Мать подошла к стеллажу, где стояла готовая работа — та самая, под стеклом, заказанная салоном для немецкого покупателя. Венок из полевых трав поверх перового рисунка, две недели работы, восемьсот долларов по договорённости.
— Вот это и есть ваш шедевр? — она взяла раму двумя руками.
— Поставьте, — тихо сказал Тимофей.
— Трава под стеклом. Сорняки с обочины. И за это люди платят валюту?
— Мама, поставьте на место.
— Да тут пыль одна…
Маргарита Львовна повернулась — слишком резко, зацепив локтем край стола. Рама выскользнула. Стекло ударилось углом о бетонный пол и лопнуло с сухим, коротким звуком, похожим на выстрел из стартового пистолета. Травы взметнулись и легли на пол серой пылью.
Елена не закричала. Она опустилась на корточки и стала собирать осколки голыми руками, пока Тимофей не перехватил её запястье.
— Не надо. Порежешься.
— Это была случайность, — быстро сказала мать. — Я не нарочно.
— Знаете, что самое мерзкое? — Елена подняла голову. — Я вам верю. Вы действительно не нарочно. Вы просто не считаете это вещью, которую нельзя трогать. Вы вообще ничего нашего не считаете настоящим.
— Лена, не устраивай сцену.
— А я и не устраиваю. Я ухожу. От тебя.
***
Они собрали вещи за сорок минут. Мать сначала ходила следом и объясняла, потом села в кресло и замолчала, потом закурила.
В прихожей Елена сняла с брелока две латунные бородки и положила их на тумбу под зеркалом.
С этого всё и началось.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ГОД
Год вышел бешеный. Они с Тимофеем жили в мастерской, за фанерной перегородкой, спали на раскладушке, мылись в душевой соседнего общежития за бутылку коменданту.
Елена уволилась из Дома быта и целиком ушла в сушку, сортировку, подбор оттенков. Она научилась различать семнадцать видов сухого зелёного.
Деньги пошли. Берг брала всё, иностранцы разбирали серию «Русское поле», какой-то финн заказал двенадцать работ в гостиничный холл.
— Лена, — сказал однажды Тимофей, протирая стекло газетой. — У нас на книжке три тысячи долларов.
— Я знаю. Я считала.
— Может, квартиру?
— Квартиру. И твоим родителям холодильник, у них «Саратов» второй месяц течёт.
Валентина Сергеевна, когда привезли холодильник, плакала в прихожей и совала Елене в карман скомканные купюры с рынка. Пётр Ильич молча пожал сыну руку и ушёл курить на балкон.
***
А потом Сева перестал отвечать на пейджер.
Сначала это выглядело пустяком: уехал к родне, запил, загулял. Потом Елена пришла в салон Берг и увидела в витрине их общую работу — «Сентябрь», венок из рябиновых листьев поверх мужского профиля. Подпись внизу была одна: «В. Кукарцев».
— Инга Матвеевна, — сказала Елена. — Где вторая фамилия?
— Леночка, деточка, а она там и не стояла никогда, — галеристка смотрела удивлённо. — У меня все бумаги оформлены на товарищество «Гравюра». Учредитель — Всеволод Георгиевич. Я плачу ему, он платит вам. Что у вас там внутри — не моё дело.
— Он не платил нам четыре месяца.
— Это к нему.
— А немецкий контракт?
— Подписан им. На восемнадцать работ. Половину он уже отгрузил.
Елена вышла на улицу и минут пять стояла, глядя на мокрый асфальт. В голове звучал материнский голос: «Накладные видели? Хоть одну?»
***
Сева нашёлся через неделю — в новой куртке, с новым дипломатом.
— Тима, ну ты пойми, — говорил он, не глядя на друга. — Юридически — моя контора. Я регистрировал, я взятку давал, я налоги плачу. Ты, по бумагам, никто. Прикладчик.
— Я делал половину работы.
— Половину! Я рисую, это искусство. Ты траву клеишь. Это, извини, оформление.
— Сева, — сказала Елена. — Назовите сумму, и закончим.
— Пятьсот. По-дружески.
— Долларов?
— Рублей, Леночка. Пятьсот тысяч рублей. Это, между прочим, зарплата учителя за полгода.
Тимофей встал. Он стоял, опираясь на край стола, и его перекошенное шрамами лицо было совершенно спокойным.
— Уходи, — сказал он. — Пока я тебя помню другим.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ПРАВА НАПОЛОВИНУ
Суды в девяносто пятом были странным местом, но Елена оказалась упрямее системы.
Она подняла всё: черновые эскизы, где рукой Тимофея были проставлены схемы раскладки; фотоплёнки, которые он по старой привычке отщёлкивал на каждом этапе; показания двух сотрудниц салона; письмо финского заказчика, где чёрным по белому значились два имени; заключение эксперта из института культуры.
Через одиннадцать месяцев судья признала соавторство. Кукарцев выплатил часть выручки и утратил право подписывать серию единолично. Деньги пришли не все, но имя вернулось.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала Елена вечером. — Мама предупреждала. Слово в слово.
— Она предупреждала не о Севе, — ответил Тимофей. — Она предупреждала обо мне.
— А попала в него.
***
Маргарита Львовна появилась в декабре. Она стояла в дверях мастерской — в том же белом плаще, только плащ был уже не белый, а серо-сизый, с вытертыми манжетами. Без сумки. Без апельсинов.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здравствуйте, мама. Проходите, у нас тепло.
— Мне… Лена, мне нужно поговорить.
Елена поставила чайник. Тимофей, не говоря ни слова, вышел покурить на улицу.
***
— Аркадия сняли в августе, — начала мать, глядя в чашку. — Там недостача по базе, восемьдесят миллионов. Он клянётся, что подставили. Может, и подставили. Квартиру переписали на кредиторов, «Волгу» забрали ещё в сентябре. Живём у Фаины, в её двушке, вчетвером с её сыном.
— Я слышала. Мне звонила тётя Фая.
— Слышала и не приехала.
— Не приехала.
Маргарита Львовна кивнула, будто получила ожидаемый ответ.
— Я не за деньгами, — сказала она. — Хотя да, за деньгами. Но сначала за другим.
— Говорите.
— Я была права насчёт этого вашего Кукарцева?
— Были.
— Я говорила: бумаги, подписи, накладные. Я это видела за версту, потому что я тридцать лет живу среди таких, как он. Твой отец сам такой, Лена. Я вышла за него, когда он ходил в стоптанных ботинках, я его тянула, я его ставила, и я знаю породу: кто пристроился, тот не делится.
— И что из этого следует?
— А из этого следует, — мать подняла глаза, и они были красные, но сухие, — что я умею распознавать подлецов и совершенно не умею распознавать порядочных. Я их просто не встречала. Я решила, что их не бывает.
Елена молчала.
— Я смотрела на твоего Тимофея и видела не человека, а статью расходов. Нога, лицо, пенсия. Я считала, сколько он у тебя заберёт. Мне в голову не пришло посчитать, сколько он даст.
— Он дал мне себя, мама. Этого много.
— Теперь вижу, — Маргарита Львовна поставила чашку. — Он сейчас вышел на мороз без куртки, чтобы я могла при тебе поплакать. Аркадий за двадцать шесть лет ни разу не вышел.
***
Тимофей вернулся через двадцать минут, с инеем в волосах.
— Чай остыл, — сказал он. — Подогреть?
— Тимофей, — Маргарита Львовна поднялась. — Я назвала вас калекой.
— Я помню.
— Я прошу прощения. Не потому, что мне теперь негде жить. А потому, что это было неправдой.
Он помолчал, глядя куда-то поверх её плеча — на стеллаж, где под прессом сохли васильки.
— Знаете, Маргарита Львовна, вы ведь в тот вечер сказали одну верную вещь. Что я каждое утро смотрю в зеркало и всё понимаю. Понимаю до сих пор. Просто я решил, что это моё дело, а не Ленино.
— А она решила, что это её дело.
— Она вообще многое решает сама. Вы её такой вырастили.
Мать коротко, беззвучно хмыкнула.
***
Они не бросились друг другу в объятия. В этой семье так не умели.
Елена сняла матери комнату в двух кварталах — не роскошную, с тараканами на кухне, но отдельную. Устроила её в салон Берг: принимать работы, вести учёт, проверять накладные.
На этом месте Маргарита Львовна оказалась незаменима — она действительно видела подлеца за версту, и за полгода трижды предотвратила то, чего Елена и Тимофей не разглядели бы в упор.
— Мам, — сказала как-то Елена, подписывая бумаги. — Вы были правы наполовину.
— Я знаю, — ответила та, не отрываясь от столбиков цифр. — Беда в том, что половина, в которой я ошиблась, была важнее.
***
Через два года у них родилась дочь. Назвали Полиной.
Маргарита Львовна приходила по средам, приносила творог с рынка и гуляла с коляской вдоль речки — в старом плаще, с прямой спиной, как ходят женщины, которые когда-то считали себя избранными, а потом научились считать по-другому.
Однажды Елена услышала, как мать говорит внучке над кроваткой, думая, что в комнате никого нет:
— Запомни, маленькая. Красивое лицо — это удача. А не отвернуться от человека с некрасивым — это характер. Удача кончается, а характер остаётся. Твоя мама это поняла в двадцать три. Я — в пятьдесят один.
Елена постояла в коридоре, вытерла глаза ладонью и тихо ушла на кухню ставить чайник. 🌿
