Виктор вошёл в квартиру в рабочей куртке, на которой засохли рыжие потёки медного лака. Он снял ботинки, поставил у порога сумку с инструментом и услышал из комнаты бодрый голос тёщи. Она рассказывала кому-то по телефону, какие у неё будут окна в новом доме — «панорамные, как в кино». Виктор потёр ладонью шею и прошёл в ванную мыть руки.
Он крыл медью купол колокольни в соседнем районе — шестую неделю висел на лесах, на ветру, отбивая листы киянкой. Работа редкая, платят прилично, но и жилы вытягивает не хуже деревенского покоса. Восемь часов на высоте, потом два часа на стройке у тестя с тёщей, потом сюда, в двушку, где четыре взрослых человека делили сорок восемь квадратов. Он уже привык не считать, сколько спит.
— Витя, ты голодный? — Настя выглянула из кухни. — Там котлеты остались.
— Потом. Мне ещё смету на крышу пересчитать.
— Какую крышу? — тут же встряла Тамара Петровна, закончив разговор. — Нашу?
— Вашу, — сказал он. — Других у меня нет.
Тёща села на табурет посреди коридора, как командир на высоте. Она всегда садилась так, чтобы перекрыть проход и чтобы никто мимо не прошмыгнул.
— Виктор, ты мне только скажи честно: мы к Новому году заедем или нет?
— Заедете, если денег хватит. Мягкая кровля, водосток, крыльцо. Плюс электрику доделать.
— А сколько это?
— Четыреста тысяч. Может, четыреста пятьдесят.
— Ой, — тёща махнула рукой. — Ну это же немного.
Виктор посмотрел на неё долго, молча, вытирая руки полотенцем. Он мог бы напомнить, что за полтора года «немного» уже набралось на два миллиона с лишним. Что его родители продали дачу, куда ездили тридцать лет, и отдали ему деньги без единого вопроса, только отец сказал: «Смотри, сын». Но он промолчал, потому что помнил ту ночь, когда посёлок выгорел до фундаментов. Кто-то весной пустил пал по сухой траве, ветер сделал все остальное, дома полыхали как спички.
— Тамара Петровна, я найду. Не переживайте.
— Вот за это я тебя и люблю, — тёща поднялась и хлопнула его по плечу. — Настюха, слышишь? Мужик у тебя золотой. Ты цени.
— Я ценю, — отозвалась дочь из кухни.
***
Через неделю умер Настин дед. Хоронили в четверг, поминали в пятницу, а в субботу Тамара Петровна выложила на стол бумаги и сказала торжественно, как ведущая на церемонии:
— Ну что, Настенька. Отец мой тебя любил. Дарственную ещё в марте оформил, всё честь по чести. Квартира твоя.
Настя листала документы медленно, шевеля губами. Две комнаты, хрущёвка, четвёртый этаж, кухня шесть метров, окна во двор. Дед прожил там сорок лет, и сорок лет всё оставалось как при жизни бабушки: ковёр на стене, буфет, гардины из плюша.
— Комнаты маленькие, — сказала она.
— Зато центр. Такая в наше время миллиона четыре с половиной стоит, если не пять, — тесть Геннадий Иванович почесал живот. — А то и больше.
Виктор слушал это из коридора, застёгивая рабочую куртку. Он вернулся на кухню и сел напротив жены.
— Настя. Это ведь всё решает.
— Что решает? — она подняла глаза.
— Стройку. Долг. Всё сразу. — Он говорил ровно, потому что боялся говорить иначе. — Продаём квартиру деда. Четыреста пятьдесят — на крышу и отделку, родители твои заезжают. Остальное возвращаете мне за стройку. И мы квиты. И родителям моим дачу купим обратно, если они захотят. Хотя бы половину.
На кухне стало тихо. Геннадий Иванович перестал жевать. Тамара Петровна очень внимательно принялась поправлять салфетку под хлебницей.
— Квартиру получила по дарственной и остаётся моей. И ни о какой продаже речи быть не может, — сказала жена ошарашенному мужу.
Виктор моргнул. Он даже улыбнулся — не от веселья, а потому что лицо само сложилось в кривую гримасу.
— Повтори.
— Что повторить? Ты слышал. Дед подарил мне. Лично мне. Это не совместно нажитое, юристы так говорят.
— Ты уже и с юристами успела?
— Юлька узнавала. У неё двоюродный брат в этом разбирается.
— Юлька, — повторил он. — Прекрасный источник права.
***
— Витя, ты чего заводишься? — Тамара Петровна наконец подала голос, сладко, будто ребёнку объясняла. — Ну девочке дед оставил. Это святое. Дедова воля.
— Дедова воля — это одно, — сказал Виктор. — А наш уговор — другое. Мы вот на этом самом месте сидели, полтора года назад. Вы, Геннадий Иванович, при мне говорили: «Вить, ты только начни, а мы отдадим, как сможем».
— Ну и отдадим, — буркнул тесть.
— Чем?
— Ну… пенсия у нас.
— Двадцать тысяч в месяц с двух пенсий — это девять лет, Геннадий Иванович. Девять. Я посчитал ещё тогда и согласился. Но сейчас есть квартира, и вопрос закрывается за неделю. И хочу напомнить мои родители продали дачу под вашу стройку.
— Это не наша квартира, — отрезала тёща. — Это Настина.
— Настя — моя жена. Мы одна семья, — он осёкся, поморщился и сказал иначе: — Мы живём вместе. И долг у нас общий.
— Долг не общий, — вмешалась Настя. — Долг родительский. Ты сам к ним поехал и сам начал строить. Тебя никто не заставлял.
Виктор медленно поставил локти на стол.
— То есть я, значит, сам. По доброй воле. Пожарище разгребал сам, фундамент лил сам, дачу родителей продавал тоже сам?
— А кто тебя просил дачу продавать? — Настя вскинула подбородок. — Я тебе говорила: не надо. Ты сам решил.
— Я говорил с твоей матерью, и твоя мать сказала: «Витенька, спаси, мы всё вернём».
— Я такого не говорила, — мгновенно ответила Тамара Петровна.
— Говорили. И писали. У меня переписка есть.
Тёща на секунду запнулась, потом расправила плечи.
— Мало ли что в телефоне пишут. Телефон — не бумага.
— Ясно, — сказал Виктор и вышел из кухни.
***
В понедельник он не перевёл бригаде ни рубля. Во вторник тоже. В среду прораб позвонил Тамаре Петровне, и она примчалась домой с рынка, красная, с двумя пакетами, задыхаясь.
— Виктор! Люди стоят! Они мне говорят: денег нет, хозяин на связь не выходит!
— Не выхожу, — согласился он, не отрываясь от чертежа.
— Ты что творишь?! Сентябрь! Через месяц холода! Крыша стоит голая!
— Вот-вот дожди, — кивнул Виктор. — Значит, есть смысл поторопиться с квартирой.
— Ты нас шантажируешь?!
— Я вам предлагаю выполнить договорённость.
Тамара Петровна бросила пакеты на пол — картошка покатилась по коридору — и села на тот же табурет, перекрывая проход.
— Тебе не стыдно? Мы погорельцы! У нас всё сгорело! Одни трусы остались!
— Сгорело у вас два года назад. С тех пор у вас участок, коробка дома, окна, отопление, скважина и моя комната, в которой вы живёте. Это немало для одних трусов.
— Ах, комната твоя?! — тёща поднялась. — Ах, мы тут лишние?!
— Вы тут не лишние. Вы тут гости, которые обещали съехать в свой дом. Я строил вам дом, чтобы вы в него заехали.
— Гена! — крикнула Тамара Петровна в комнату. — Гена, иди сюда, слышишь, как с нами разговаривают!
Геннадий Иванович вышел в трениках, посмотрел на обоих и сказал:
— Тома, не ори. .
— Вот и весь мужчина, — фыркнула она.
***
Настя вернулась вечером, и скандал начался с порога. Она бросила сумку на тумбу и пошла на Виктора, снимая на ходу куртку.
— Ты зачем мать довёл? У неё давление!
— У неё давление уже двадцать лет и удивительная бодрость на рынке.
— Ты стал злой, Витя.
— Я с долгами, — он развернулся к ней. — Настя, давай без спектакля. Два миллиона сто. Это не мои фантазии, это чеки, переводы и договоры. Половина — деньги моих родителей. Мать с отцом теперь всё лето в городе сидят, потому что их дача — вот, в их стенах и септике.
— Ну и пусть ко мне не лезут! Я им ничего не обещала!
— Обещала. Вот. — Он открыл телефон и повернул к ней экраном. — Двадцать второе апреля. «Витя, спасибо тебе, я тебя обожаю, мы всё вернём до копейки, честное слово». С твоего номера было написано.
Настя глянула, дёрнула плечом.
— Это эмоции были.
— Два миллиона тоже были эмоции?
— Ты специально коллекционируешь? — она прищурилась. — Ты что, копил на меня компромат?
— Я привык вести учёт. У меня работа такая: посчитал листы — закрыл купол. Недосчитал — потекло.
— Я тебе не купол!
— Я заметил. С куполом проще договориться.
***
Юля приехала в субботу, с тортом и с очень серьёзным лицом человека, который знает жизнь. Они с Настей закрылись в комнате.
— Насть, ты только не вздумай, — говорила Юля. — Квартира — это твоя подушка. Сегодня муж, завтра не муж.
— Он не такой.
— Все не такие, пока не такие. Ты продашь, деньги уйдут в родительский дом, дом на мать оформлен, и что у тебя останется? Пшик.
— Он вложил больше двух миллионов, Юль.
— Вот пусть и гордится. Мужчина должен помогать. Ты же ему жена, а не квартирантка.
— Он говорит, что мы договаривались…
— А ты говори, что не договаривалась. Кто докажет?
Виктор постоял в коридоре, послушал и ушёл на балкон звонить Олегу.
— Олег, привет. Ты же сметы в судах защищаешь?
— Защищаю. Что у тебя, купол уронил?
— Хуже. Семью.
Он рассказал коротко, без прилагательных: суммы, даты, кто на кого оформлен, кто что писал.
— Участок на тёще? — уточнил Олег.
— На ней.
— Договоры с бригадой на кого?
— На меня. Материалы — на меня. Переводы — с моей карты на счёт прораба и на карту тестя.
— Расписка есть?
— Есть одна. Тесть писал, на шестьсот тысяч, когда я ему налом отдавал за брус. Он сам предложил, чтобы «по-честному».
Олег помолчал.
— Вить, ты понимаешь, что если это в суд, то обратно не склеишь?
— Я понимаю, что если я сейчас промолчу, меня будут доить до пенсии и ещё скажут, что я жадный.
***
Стройка встала намертво. Бригада уехала на другой объект, крыша осталась под времянкой, и первые же заморозки начали делать своё дело с недоштукатуренными откосами. Тамара Петровна ездила туда каждые выходные и возвращалась с лицом человека, который побывал на похоронах.
— Там плесень пошла! — объявила она с порога. — Витя! Там плесень!
— Продавайте квартиру — будет крыша, не будет плесени.
— Ты изверг.
— Я жестянщик, — сказал он. — Мы народ прямой.
За ужином Настя положила вилку и посмотрела на мужа так, будто уже приняла решение и теперь только ищет, куда его положить.
— Витя. Я больше не могу так жить.
— Как?
— В напряжении. Ты давишь. Ты давишь на меня, на родителей, ты превратил дом в бухгалтерию.
— Я превратил? — он даже отложил хлеб. — Хорошо. Что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе успокоиться и достроить дом. Дед умер, я в трауре, а ты мне про квадратные метры.
— Дом достроится, как только ты подпишешь договор купли-продажи.
— Тогда ставлю вопрос ребром, — Настя выпрямилась. — Или ты доводишь стройку до конца, или я уезжаю. В свою квартиру. И живу там.
Тамара Петровна испуганно посмотрела на дочь, потом на зятя. Геннадий Иванович смотрел в тарелку.
Виктор вытер рот салфеткой, аккуратно сложил её вдвое и сказал:
— Уезжай.
— Что?
— Уезжай. Ключи не забудь. И вещи забирай сразу, возить не буду.
— Ты… ты это серьёзно?
— Я уже полтора года абсолютно серьёзный человек. Это меня и погубило.
***
Она уехала в тот же вечер, злая, с двумя чемоданами и коробкой косметики, громко объясняя в подъезде соседке, что «мужчины совершенно не ценят». Родителей она не забрала — просто не подумала, а может, подумала и решила, что так Виктору будет неудобнее.
— Не мечтай о бабкиной квартире, дядя, она теперь моя, — усмехнулась племянница, не зная, что Алиса уже нашла кое-что
Алиса разбирала бабушкину шкатулку — пуговицы, старые открытки, аптечные чеки. На дне лежал плотный конверт без подписи. Внутри — расходный ордер банка: сто тысяч рублей, снятие наличными. И дата. Та самая, когда Николай унижался и просил в долг, а бабушка Зина сказала «нет».
А рядом фотография: молоденькая Даша у новенькой машины, улыбается, держит в руках толстый конверт. На обороте бабушкиным почерком: «Передала для Коли и Алисы. 14 мая».
Алиса села прямо на пол и долго смотрела в стену.
— Коля, — позвала она тихо. — Коля, иди сюда. Ты должен это увидеть
