ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Стол в большой комнате был накрыт с запасом на двенадцать персон, хотя гостей ожидалось девять. Лидия Егоровна выставляла салатники в одну линию, как когда-то выставляла коробки конфет на ленте контроля качества. Сорок лет она отбраковывала брак на кондитерской фабрике, и привычка отбраковывать осталась при ней навсегда.
Даша вошла первой, потому что несла подарок — эмалевое панно в раме, тёплая медь под прозрачным синим стеклом, работа на четыре недели вечеров. Артём шёл следом с двумя пакетами и букетом.
— С днём рождения, Лидия Егоровна, — сказала Даша. — Это ВАМ. Я сама делала, по старой технологии, перегородчатая эмаль.
— Положите куда-нибудь, — ответила свекровь, не поворачиваясь. — Артём, иди сюда, помоги стол раздвинуть. Витя уже час как здесь, он-то приехал вовремя.
Виктор сидел во главе стола и чистил мандарин. Его жена Юля стояла у серванта и протирала фужеры — у неё было двое детей, старший бегал по коридору, младшая спала в спальне, и Юля за весь день так и не присела.
— Юль, ты фужеры трёшь или полируешь? — бросил Виктор. — Мы до полуночи не сядем.
— Я почти закончила, — тихо сказала Юля.
— Она у нас медленная, но красивая, — хмыкнул Виктор. — Одно из двух всегда работает.
Даша поставила панно на комод, рядом с фотографиями. Артём взял её за руку и сжал пальцы.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — ответила Даша. — Я просто постою, пока меня не позовут.
Сели за стол в половине шестого. Лидия Егоровна разлила наливку, подняла рюмку и повела речь, которую явно писала заранее, потому что говорила ровно и без пауз.
— Шестьдесят пять лет, — сказала она. — Два сына, двое внуков. Виктор мне род продолжил, за это ему отдельное спасибо. А второй мой сын пока в поиске.
— В каком поиске? — спросил Артём. — Я женат.
— Я же говорю — в поиске, — повторила Лидия Егоровна и посмотрела на Дашу. — ВЫ, Дарья, не обижайтесь, я при всех скажу, как есть. Четвёртый год пошёл, а в доме ни детского крика, ни нормального обеда. Одни стекляшки цветные да печка ваша муфельная. Порода не та. У ВАС мать одна тянула, отец сбежал — и ВЫ такая же будете, пустая.
За столом стало очень тихо. Кто-то из гостей опустил глаза в тарелку.
Даша не успела ничего сказать. Артём поставил рюмку на скатерть и поднялся — медленно, будто ему мешал стул.
— Повтори, — потребовал он.
— Что повторить? — Лидия Егоровна пожала плечами. — Я правду сказала. Мать я тебе или нет?
— Мать, — кивнул Артём. — Поэтому ты сейчас встанешь и извинишься перед моей женой. При всех, как и сказала.
— Ещё чего, — фыркнула она. — Сядь и ешь.
— Мама, — Артём произнёс это слово спокойно. — Даша не порода. Даша — человек, который четыре года варит тебе твой клюквенный морс, потому что ты его любишь, и возит тебе таблетки. Ты знаешь, сколько стоит вещь, которую она тебе принесла? Ты даже упаковку не сняла.
— Нашёл чем мерить, — вмешался Виктор. — Ма права. Мужик приходит домой — а там мастерская, горелки, пинцеты. Юль, вот ты хоть готовишь. Хоть что-то же ты умеешь.
— Витя, — попросила Юля.
— Что «Витя»? Я двадцать лет Витя.
— Ты сейчас обоих обидел, — сказал Артём брату. — Свою жену и мою. Талант. Идиот.
— Не начинай, — поморщился Виктор. — Праздник же.
Даша сидела прямо, держа под столом край скатерти. Она подняла глаза и сказала — тихо, но её услышали:
— Лидия Егоровна, я ВАМ ничего плохого не сделала. Ни разу. Вы можете меня не любить, это ВАШЕ право. Но говорить про мою мать при гостях — это уже не про любовь и не про правду. Это свинство.
— Ах, ВЫ ещё и отвечаете, — приподняла брови свекровь. — Артём, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
— Слышу. Достойно разговаривает, — сказал Артём. — Лучше, чем ты.
Он повернулся к Даше и подал ей руку.
— Собирайся. Мы уезжаем.
— Артём, — начала Даша, — может, не надо так…
— Надо, — сказал он. — Если я сейчас сяду обратно, завтра тебя будут называть пустой уже без всяких извинений. Это начинается один раз.
Лидия Егоровна рассмеялась и махнула рукой, как отмахиваются от мухи.
— Уезжай. Через неделю прибежишь. Кушать захочешь — прибежишь.
— Не прибегу, — ответил Артём. — И панно забираем. Ты его всё равно в шкаф уберёшь или ещё хуже выбросишь.
Он снял работу с комода, отдал Даше и вывел её в коридор. Виктор крикнул вслед что-то про гордость, которая до добра не доводит. Дверь закрылась.
В машине Даша долго молчала, держа панно на коленях.
— Ты рассорился с матерью из-за меня, — сказала она наконец.
— Я не рассорился, — ответил Артём. — Пусть так, но надо.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Дальше пошли месяцы, о которых Даша потом старалась не вспоминать подробно. Первым сдулся её основной заказчик — частная галерея отменила серию эмалевых икон на меди, сославшись на смену владельца. Половина суммы была потрачена на материалы: серебряная проволока, стекло, краски, порошки.
— Верну через полгода, — сказала она Артёму. — Я найду.
— Не надо мне возвращать, — сказал муж. — У нас общий кошелёк.
— У нас общий кошелёк, в котором лежит твоя зарплата, — ответила Даша. — Я четвёртый месяц как украшение.
Артём тогда работал наладчиком эскалаторов — ездил по торговым центрам, вокзалам и метро, лазил в шахты, менял ступени и цепи. Работа тяжёлая, грязная и почему-то плохо оплачиваемая в первые годы. Он брал ночные выходы, потому что ночью платили полуторную ставку.
— Я тебя почти не вижу, — сказала Даша однажды.
— Зато ты видишь, что я не с матерью обедаю, — усмехнулся он. — Дашка, всё нормально. Год перетерпим.
А Лидия Егоровна перетерпевать не собиралась. Она начала звонить родне и знакомым, и в каждом разговоре была одна и та же линия: сын отбился от рук, невестка его настроила, ведьма с горелками, довела мать до сердечных капель.
— Мне звонила ваша тётя Рая, — сказала Даша Артёму. — Спрашивала, правда ли, что я запретила ВАМ… тебе видеться с матерью.
— Что ты ответила?
— Ничего. Я положила трубку и потом сидела как дура.
— Ты не дура, — сказал Артём. — Ты вежливая. Это лечится.
Виктор в это время звонил брату раз в месяц, и каждый разговор начинался одинаково.
— Ну что, герой, — говорил он. — Мать по врачам ходит. Из-за тебя.
— Мать по врачам ходит тридцать лет, — отвечал Артём. — С удовольствием.
— Ты хоть понимаешь, что ты теперь вне семьи?
— Я понимаю, что ты каждый день подкалываешь Юлю при детях, а она молчит. Вот это я понимаю.
— Юля — моя жена, что хочу, то и говорю.
— Ты и матери так же подпеваешь, — сказал Артём. — Она про Юлю что-нибудь ляпнет, а ты сразу: «Ма права». Ты вообще головой думаешь, Вить? На чей стороне?
— На выгодной, — засмеялся Виктор. — И, между прочим, не прогадаю.
Даша в эти месяцы похудела, стала плохо спать и взяла подработку — расписывала сувенирные значки для городского музея, копеечную работу, зато с оплатой сразу. Она сидела в углу съёмной квартиры с лупой на лбу и складывала в коробку значки с гербами.
— Артём, — сказала она в одну из ночей, — я хочу тебе кое-что предложить, и ты не злись.
— Говори.
— Помирись с ней. Без меня. Я останусь дома, я не поеду ни на один праздник. Вы будете ездить вдвоём с Виктором, как раньше, и всё встанет на места. Я правда не хочу быть причиной.
Артём сел на пол рядом с её стулом, чтобы смотреть снизу вверх.
— Ты не причина, — сказал он. — Причина — то, что человеку разрешили однажды, и он привык. Если я поеду без тебя, я подпишусь под тем, что тебя можно не звать. А потом будет: «Дарью не берите, она у вас пустая». И я стану сыном, который привозит матери извинения за свою жену.
— Мне тяжело, — сказала Даша. — Я чувствую себя виноватой всё время. Утром просыпаюсь — и уже виновата.
— За что?
— За то, что ты поругался с ней. За то, что у нас нет детей. За то, что у меня нет заказов. За всё сразу.
— Дашка, — сказал Артём, — вина — вещь адресная. Виноват тот, кто сделал. Ты ничего не делала. Тебе просто очень громко сказали, что ты виновата, и ты поверила.
Через месяц в их жизни случилось ещё одно: Даша попала в больницу с воспалением, пролежала девять дней, и врач сказал осторожно и длинно, что с беременностью, скорее всего, будут сложности. Артём приехал сразу после ночной смены, в рабочей куртке, и просидел у кровати до вечера.
— Я у тебя теперь совсем неудачная жена, — сказала Даша.
— Слушай меня внимательно один раз, — ответил он. — Я женился не на функции. Если будут дети — хорошо. Если не будут — мы что-нибудь придумаем. Ты меня поняла?
— Поняла.
— А матери моей об этом знать не нужно вообще ничего.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Бабушку Артёма звали Агния Семёновна, ей было восемьдесят четыре, и она жила в посёлке Лисьи Горки, в доме на Приборной улице — рядом со старой метеоплощадкой, где сорок с лишним лет снимала показания, писала в журнал температуру, давление и количество осадков и передавала сводки на узел связи. Она выходила на площадку четыре раза в сутки и в снег, и в гололёд. Такая работа делает человека наблюдательным и не склонным к красивым словам.
Дом был крепкий — сруб под обшивкой, фундамент высокий, участок двадцать соток, а главное, сарай с хорошей печью, который когда-то был мастерской деда.
Каждый год на майские вся родня приезжала к Агнии Семёновне «помогать». Помощь заключалась в шашлыках.
В тот май Артём привёз Дашу, и Лидия Егоровна демонстративно не села с ними за один стол — ушла в дом и весь вечер разговаривала оттуда, через порог.
— Мама, иди к нам, — позвал Артём.
— Я с посторонними не ем, — ответила она.
— Лида, — сказала Агния Семёновна спокойно, — ты у меня в доме. Значит, посторонних тут определяю я.
— Мам, ну ты же видишь, кого он привёз.
— Вижу. Девочку вижу. Худую только.
Виктор в тот день разложил на столе бумаги — распечатки с сайта объявлений.
— Ба, я тут посчитал, — начал он. — Участок у тебя двадцать соток, до города сорок минут. Если дом снести и разбить на два по десять — это совсем другие деньги. Тебе-то он зачем, такой большой?
— А я, по-твоему, уже не живу? — спросила Агния Семёновна.
— Живёшь, конечно. Я же на будущее.
— Вить, убери со стола, — сказал Артём.
— А тебе-то что? — прищурился брат. — Тебе тут всё равно ничего не светит. Ты у нас теперь отрезанный ломоть.
— Мне и не надо. Просто убери бумажки, она ещё жива.
— Убери, — согласилась бабушка. — И налей мне компота.
После обеда Даша тихо ушла в сарай — там стояла дедова печь, и Даша не смогла пройти мимо. Она открыла дверцу, посмотрела на кладку, потрогала колосники.
— Что, нравится? — спросила Агния Семёновна, подойдя сзади с палочкой.
— Очень, — сказала Даша. — Простите, я без спроса зашла.
— Спрос — вот он я. Ты чем занимаешься-то?
— Эмалью. Медь, стекло, обжиг. Восемьсот градусов. Это старинная техника.
— Восемьсот, — повторила бабушка. — А печь у тебя какая?
— Маленькая, настольная. На большие вещи не хватает.
— Ага, — сказала Агния Семёновна и ничего больше не добавила.
В июле она оступилась на крыльце и сломала шейку бедра. Операцию сделали, но восстановление в восемьдесят четыре года — история долгая и неприятная: перевязки, дыхательная гимнастика, боль по ночам, унизительные бытовые мелочи.
Лидия Егоровна приезжала в больницу два раза и оба раза с претензией к медсёстрам. Виктор привёз пакет с яблоками и просидел одиннадцать минут.
— Ба, ты держись, — сказал он. — Ты у нас железная.
— Железная, — согласилась бабушка. — Иди уже, ты на часы смотришь.
А сидела с ней Даша. Каждый день, сорок минут на электричке и двадцать пешком. Поднимала, переворачивала, мыла, кормила с ложки в первые дни, читала вслух старые журналы наблюдений, которые бабушка попросила привезти из дома.
— Даш, тебе оно надо? — спросила Агния Семёновна на второй неделе. — Я тебе кто?
— ВЫ — бабушка моего мужа, — сказала Даша. — И ВЫ единственная в этой семье, кто ни разу меня не унизил.
— Негусто.
— Мне хватило.
Артём приезжал после смен, возил бабушку на процедуры, сам выносил и мыл, сам делал перевязки, когда медсестра не успевала. Он взял отпуск без содержания и три недели жил в посёлке, чтобы к выписке подготовить дом: убрать пороги, поставить поручни в коридоре и в санузле, сколотить пандус на крыльцо, перевесить дверь.
— Артём, ты же без денег останешься, — сказала Даша.
— Останусь, — согласился он. — Зато она будет ходить по своему дому, а не сидеть.
Осенью бабушка встала. Сначала с ходунками, потом с палочкой. К Новому году дошла до калитки и обратно.
А Лидия Егоровна в это время обзванивала родню с новой версией событий.
— Даша-то у них к бабке подбирается, — говорила она в трубку. — Ходит, суетится. Думаешь, просто так? Двадцать соток, милая моя. Двадцать!
— Мама, — сказал ей Артём по телефону, — ты хоть понимаешь, что говоришь?
— Я жизнь понимаю, — ответила она. — И, кстати, зря стараетесь. Дом мой будет, я единственная дочь. А после меня — Витин. Я так решила.
— Ты решила за человека, который жив.
— Я решила как мать.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
В феврале Агния Семёновна позвонила дочери сама и сказала, что хочет оформить дом при жизни, по дарственной, чтобы потом не было свары.
Лидия Егоровна приехала через два часа, в пальто и при полном боевом расчёте.
— Наконец-то ты образумилась, — заявила она с порога. — Витя — старший внук, у него дети, ему жить. Всё правильно.
— Я про Витю ничего не говорила, — заметила бабушка.
— Мам, ну а кому ещё? Артёму? Он за юбку свою держится.
— Я хочу, чтобы всё было по закону, — ответила бабушка. — Чтобы никто потом не бегал по судам и не позорил мою фамилию. Ты в этом понимаешь лучше меня. Организуй.
И Лидия Егоровна организовала. Она делала это с удовольствием и размахом человека, который устраивает собственный триумф.
Она сама записала мать к лучшему нотариусу города. Сама повезла её в поликлинику и выбила справки — от терапевта, от невролога, от психиатра: дееспособна, ориентирована, отдаёт отчёт своим действиям. Сама настояла на видеофиксации сделки, дважды сказав нотариусу при свидетелях:
— Пишите на камеру, обязательно пишите. Мать у меня в ясном уме, память лучше моей. Чтобы потом ни один умник не оспорил.
Она оплатила услуги правового и технического характера, сама сходила за выпиской из реестра, сама привезла документы на дом и землю. Бабушка сидела в коридоре и молчала.
В кабинете нотариус разложил бумаги и начал читать вслух.
— Договор дарения. Даритель — Агния Семёновна. Одаряемый — Артём…
— Виктор, — поправила Лидия Егоровна.
— Артём, — повторил нотариус.
В кабинете стало очень тихо.
— Тут ошибка, — сказала Лидия Егоровна. — Это опечатка, поправьте. Мама, скажи им.
— Нет ошибки, — сказала Агния Семёновна. — Дом и участок — Артёму. Я так хочу.
— Мама!
— Лида, не кричи на людях. Я тебя просила организовать, а не выбирать за меня.
— Я… я же… — Лидия Егоровна задохнулась. — Я справки собирала! Я платила! Я врачей обошла!
— Спасибо, — кивнула бабушка. — Ты очень помогла. Теперь эту сделку никто не развалит.
Нотариус задал положенные вопросы: понимает ли даритель значение своих действий, добровольно ли, нет ли давления. Агния Семёновна ответила чётко, как сорок лет отвечала на узле связи, когда диктовала сводку. Камера писала.
Она подписала. Потом достала из сумки вторую, самодельную бумагу — не для нотариуса, для себя.
— Вите, — сказала она, — отдаю машину деда, «Волгу», она на ходу, документы в порядке. И мотоцикл с коляской, который он всегда просил. Пусть владеет.
— Ба, ты шутишь? — Виктор приехал к вечеру, когда всё уже было подписано, и стоял в прихожей с ключами от своей машины в руке. — Мотоцикл? Сорокалетний мотоцикл?
— Ты его любил в детстве.
— Я тебе яблоки возил!
— Один раз, — сказала Агния Семёновна. — Одиннадцать минут. Я по часам смотрела, у меня привычка профессиональная.
— Да ты же старая, тебя обработали! — Виктор повысил голос. — Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я всю жизнь измеряла и записывала. Я и вас измерила. Артём приехал и стал делать. Даша приехала и стала делать. Ты приехал и стал считать сотки. Вот и вся сводка.
Артём узнал обо всём последним — ему позвонил нотариус и попросил подъехать. Он стоял в кабинете и трижды переспросил.
— Бабуль, зачем? — спросил он потом в посёлке. — Я ничего не просил.
— Именно поэтому, — ответила Агния Семёновна. — И не жди, пока я помру. Я не собираюсь быть подарком после похорон. Я хочу при жизни посмотреть, как вы тут живёте.
— Мы тебя не выгоним.
— А вот это я знаю, — сказала она. — Я потому и подписала.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Первые дни Лидия Егоровна была в состоянии, близком к боевому. Она обзвонила трёх юристов и каждому рассказывала одно и то же: мать не в себе, невестка ведьма, сын под влиянием.
Первый юрист спросил, есть ли медицинские заключения. Она ответила: есть, я сама собирала. Второй спросил, была ли видеозапись. Она ответила: была, я сама настояла. Третий выслушал и сказал прямо:
— Лидия Егоровна, ВЫ своими руками собрали идеальный пакет документов. Дееспособность подтверждена тремя специалистами, сделка нотариальная, есть видеофиксация, даритель жива и внятна. Оспорить это невозможно.
— Но я же мать! У меня право!
— У ВАС есть право наследовать то, что останется после смерти. На сегодня не остаётся ничего. Собственник распорядился имуществом при жизни. Это его законное право.
— А если я скажу, что меня ввели в заблуждение?
— ВЫ не сторона сделки, — терпеливо объяснил юрист. — ВЫ сопровождающее лицо. ВАС никто ни во что не вводил, ВЫ сами всё организовали и оплатили. Более того, ВЫ дважды на камеру заявили, что ВАША мать в ясном уме. Эта запись работает против ВАС.
Она положила трубку и долго сидела.
Потом начался второй акт — семейный. Виктор приехал к матери и разговаривал с ней так, как никогда раньше.
— Ты же говорила, что всё решено! — кричал он в коридоре. — Ты говорила: я мать, я решаю! Я под это кредит взял, я машину новую брал, я рассчитывал!
— Витя, я не знала…
— Ты не знала? Ты не знала?! Ты мне двадцать лет пела, что дом наш! Я из-за твоих песен брата потерял!
— Ты его сам потерял, — сказала Юля.
Она стояла в дверях с младшей на руках.
— Ты чего влезла? — обернулся Виктор.
— Я не влезла. Я годы в стороне стояла, пока ты за мамой повторял, какая я медленная, какая я никакая. Я собрала вещи, Витя. Мы с детьми переезжаем к моей сестре.
— Юль, ты в своём уме? Куда ты пойдёшь?
— Куда-нибудь, — сказала Юля. — Я сахарные цветы делаю на заказ. У меня очередь на четыре месяца вперёд, ты никогда не спрашивал. Я не пропаду.
— Юля, — вмешалась Лидия Егоровна, — не глупите. Вы же без него никто.
— Я без него — я, — ответила Юля. — А с ним я была «медленная, но красивая». Спасибо, наелась.
Она ушла. Виктор побежал следом, потом вернулся, потом снова ушёл. В итоге он остался в квартире с матерью, в тридцати восьми метрах, с кредитом, со старой «Волгой» во дворе и мотоциклом под брезентом.
Он продал мотоцикл через месяц и пропил меньше, чем хотел бы, потому что денег вышло немного. «Волгу» не продал — она не заводилась после зимы, а на ремонт не было.
Лидия Егоровна пыталась звонить Артёму трижды.
— Сынок, — сказала она в первый раз, — приезжай, поговорим.
— О чём?
— О доме. Ты же понимаешь, что это несправедливо. Витя с детьми, а ты…
— Мам, — сказал Артём. — Ты за четыре года ни разу не назвала мою жену по имени. Ты звала её «эта», «ВЫ, Дарья» и «порода». Давай ты сначала научишься говорить «Даша», а потом мы поговорим про справедливость.
Во второй раз она позвонила осенью, когда Виктор уехал на вахту и не звонил.
— Я одна, — сказала она. — У меня давление.
— Вызывай врача, — ответил Артём. — Я в шахте, я на смене. Я приеду в субботу, привезу продукты и лекарства. Дверь открой.
— Один приедешь?
— С женой.
— Тогда не надо, — сказала Лидия Егоровна.
— Хорошо, — ответил Артём. — Продукты оставлю под дверью. Всё, что ты сейчас получишь, — это моё уважение к слову «мать». Больше у меня для тебя ничего нет.
Она стояла у закрытой двери, слушала шаги на лестнице и понимала одну очень простую вещь: она выиграла тот праздничный вечер. Она красиво поставила невестку на место при девяти гостях, её тогда поддержал старший сын, все замолчали и опустили глаза, и это была победа. Ей хватило её ровно на четыре года.
***
В посёлке Лисьи Горки весной пахнет талой землёй и дымом, и в мае у калитки на Приборной улице зацветает старая слива.
Агния Семёновна дожила до девяноста, и все эти годы прожила в своём доме, в тёплой комнате с поручнями, которые Артём когда-то привинтил перед выпиской. Умерла она в своей кровати, во сне, весной, отдав последние указания накануне вечером — где лежат журналы наблюдений и кому их передать в музей метеослужбы.
Дедов сарай Артём перестроил под мастерскую: выровнял пол, подвёл трёхфазный ток, поставил вытяжку. Даша купила большую муфельную печь, и первая же серия эмалей ушла в галерею, а вторая — в Москву, на выставку.
— Смотри, — сказала она однажды, снимая перчатки, — у меня заказов на год вперёд.
— Я же говорил, — ответил Артём. — Тебе просто печи большой не хватало.
— Мне не печи не хватало, — сказала Даша. — Мне не хватало, чтобы никто не стоял за спиной и не объяснял, что я пустая.
— Ты не пустая. Ты полная до краёв, я с тобой живу, я знаю.
Через два года у них родился сын. Роды были тяжёлые, врачи готовили к худшему, а получилось хорошо — четыре двести, орал так, что слышали в коридоре. Назвали Семёном, в честь бабушкиного отца.
Юля приезжает к ним с детьми на каждые каникулы. Она открыла маленькую кондитерскую студию, учит делать сахарные цветы, и её младшая дочь лепит розы лучше всех в группе.
— Даша, — сказала Юля однажды на крыльце, — ВЫ тогда, на том дне рождения, единственная за столом ответили ей вслух. Я это запомнила. Я потом четыре года эту фразу в голове носила, пока не решилась.
— ВЫ бы и сами решились, — ответила Даша.
— Может быть. Но быстрее — когда видишь, что так можно.
Виктор иногда звонит Артёму — обычно с просьбой. Артём помогает деньгами два раза в год, ровно столько, сколько считает нужным, и никогда не напоминает про сотки и бумажки с сайта объявлений.
А Лидия Егоровна живёт в своих тридцати восьми метрах. Ей семьдесят с лишним, она ходит в поликлинику, стоит в очереди и рассказывает соседкам, что у неё два сына, оба выросли хорошие, и внук есть, Семёном зовут.
Соседки спрашивают, часто ли внук приезжает.
— Часто, — отвечает она. — Очень часто.
Фотографию Семёна ей прислала Даша — одну, на день рождения, без подписи. Лидия Егоровна носит её в паспорте и показывает всем, кто согласен посмотреть.
