— Ты зачем опять закрыла дверь? — Валентина Николаевна дёрнула ручку и тут же постучала костяшками по полотну, хотя смысл стучать после попытки войти был уже довольно странным. — Оля, я с тобой разговариваю!
Ольга сидела на краю узкой кровати и несколько секунд смотрела на дверь. Рядом на складном столе лежал закрытый ноутбук, возле стены стояли две дорожные косметички, которые они со Стасом так и не разобрали до конца. В комнате всё напоминало, что они здесь временно. По крайней мере, так они думали в первый день.
— Я слышу, — ответила Ольга.
— Тогда открой.
— А что случилось?
— Мне теперь ещё объяснять надо, зачем я захожу в комнату в собственной квартире?
Ольга встала и отодвинула защёлку. Валентина Николаевна вошла сразу, даже не дождавшись, пока невестка отойдёт от двери.
— Вот это убери, — сказала она и ткнула пальцем в маленькую металлическую защёлку. — Сегодня же.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Значит, я её поставила не просто так.
— Ты её поставила на моей двери.
— В комнате, где мы со Стасом сейчас живём.
— В моей квартире.
Они уже не первый раз ходили по этому кругу, только раньше никакой защёлки не было. Раньше Ольга пыталась разговаривать спокойно, потом просила, потом объясняла. Валентина Николаевна каждый раз искренне не понимала, зачем взрослым людям от неё закрываться.
Когда у Ольги и Стаса сорвалась аренда новой квартиры, они приняли предложение его родителей без особых сомнений. Старое жильё нужно было освободить, новое хозяева в последний момент передумали сдавать, а искать что-то за два дня было неудобно и дорого. Стас тогда сказал, что у родителей есть свободная комната, они поживут там максимум три месяца и спокойно найдут нормальный вариант.
— Мама не чужая, — уверял он. — Перетерпим немного. Зато не будем хватать первую попавшуюся квартиру.
Ольга и сама считала решение разумным. Три месяца — не три года. Вещи они сложили в коробки и сумки, часть отвезли на хранение, взяли только необходимое и поселились у родителей Стаса.
Комната, которую им выделили, раньше использовалась скорее как запасная. Там стояла узкая кровать, небольшой шкаф и старый складной стол. Стас в первый же вечер сказал, что ничего переставлять не надо: они всё равно скоро уедут. Ольгу это устраивало. Она поставила ноутбук на стол, дорожные косметички оставила возле стены, одежду разложила так, чтобы не занимать лишнего места. Даже половину сумок не распаковала.
Валентина Николаевна, наоборот, с первого дня вела себя так, будто приезд сына с женой вообще ничего в доме не изменил. Она могла войти, забрать покрывало в стирку, переставить сумку, открыть окно, потому что «душно», или принести чистое бельё и тут же начать перекладывать то, что лежало на стуле.
— Валентина Николаевна, не надо, я сама разберу, — остановила её Ольга уже на второй день.
— Да что тут разбирать? Я тебе помочь хочу.
— Спасибо, но я сама.
— Какие вы сейчас все самостоятельные, — без злости, но с явным недоумением ответила свекровь. — Стас вообще никогда не возражал, если я у него убиралась.
Ольга тогда ещё улыбнулась. Стасу было тридцать три, но мать совершенно спокойно вспоминала, как убиралась у него в комнате, будто он всё ещё школьник. Ольга не собиралась делать из этого проблему. Ей было важнее пережить эти несколько недель без лишних конфликтов.
Поэтому сначала она многое пропускала. Если Валентина Николаевна входила без стука, Ольга просто просила так не делать. Если передвигала косметичку — ставила обратно. Если задавала слишком личный вопрос, отвечала коротко или переводила разговор. Она действительно старалась помнить, что живёт не у себя. Только Валентина Николаевна воспринимала это совсем иначе: раз Ольга молчит, значит, её всё устраивает.
Уже вечером первого дня Валентина Николаевна открыла дверь в комнату без стука, пока Ольга переодевалась.
— Ой, да чего ты дёрнулась? — удивилась она. — Я полотенца принесла.
— Валентина Николаевна, вы хотя бы стучите, пожалуйста.
— Да я же не чужой человек.
Ольга тогда промолчала. На следующий день свекровь снова вошла без предупреждения, чтобы забрать чашку. Потом — чтобы спросить, нужна ли им чистая наволочка. Потом — просто потому, что искала зарядку Стаса.
Каждый раз причина была мелкая и вроде бы даже бытовая. Только Ольгу раздражала не причина. Её раздражало, что дверь для Валентины Николаевны вообще ничего не значила.
— Мам, стучи хотя бы, — один раз сказал Стас, когда мать вошла утром и начала открывать окно.
— Господи, какие нежные стали. Я тебя с младенчества видела, а теперь должна у собственной комнаты разрешения спрашивать?
— Не у комнаты, а у нас.
— Так я же вам плохого не делаю.
На этом разговор закончился. Валентина Николаевна считала вопрос исчерпанным, Стас тоже не захотел продолжать, а Ольга решила, что ещё раз объяснит сама.
Но потом начались документы.
Ольга работала за ноутбуком и иногда приносила домой бумаги. Ничего секретного государственного уровня там не было, обычные рабочие распечатки и записи. Однажды она вернулась из магазина и увидела, что папка на столе лежит раскрытая.
— Вы брали мои бумаги? — спросила она у свекрови.
— Я стол протирала, они мешали.
— А зачем папку открывали?
— Да не открывала я специально. Она сама раскрылась. Что ты так нервничаешь?
Через несколько дней Валентина Николаевна спросила за ужином:
— Оля, а что это тебе вчера за сумма на телефон пришла?
— Какая сумма?
— Ну уведомление банковское. Я зашла, у тебя телефон на столе лежал, экран загорелся.
Ольга положила вилку.
— И вы прочитали уведомление?
— Оно перед глазами было.
— Это мой телефон.
— Я его даже в руки не брала.
— Но сумму запомнили.
— Да что там запоминать? Я просто увидела. И вообще, чего ты так реагируешь? Я же не спрашиваю, куда ты деньги прячешь.
Стас тогда неловко усмехнулся и попытался перевести разговор. Ольга не стала устраивать спор за столом, но вечером сказала мужу, что ей всё это уже не нравится.
— Я телефон специально экраном вниз теперь кладу, — сказала она. — Ты понимаешь, насколько это нелепо?
— Ну маме просто интересно.
— Мне тоже много чего интересно. Я же не читаю её сообщения через плечо.
— Она сообщение не читала, там уведомление выскочило.
— Стас, она не просто увидела. Она запомнила сумму и спросила меня о ней за ужином.
— Согласен, неприятно.
— Не «неприятно». Это вообще не её дело.
Стас кивнул, но Ольга уже знала этот его кивок. Он означал не согласие, а желание поскорее закончить разговор. Так было и с дверью: он вроде бы признавал, что мать делает не совсем правильно, но всякий раз находил причину не спорить с ней серьёзно.
— Она специально ничего не высматривает, — ответил Стас. — Просто мама такая. Ей всё надо знать.
— Мне от этого легче должно стать?
— Нет. Я ей скажу.
— Ты уже говорил про дверь.
— Скажу ещё раз.
Он действительно сказал. Правда, Ольга услышала только конец разговора в коридоре.
— Мам, ну не трогай Олины вещи, ладно?
— А я и не трогаю.
— Просто она нервничает.
— Так пусть не разбрасывает ничего, если нервничает.
После этого Стас пришёл в комнату и сообщил, что всё уладил.
— Что именно ты уладил? — спросила Ольга.
— Поговорил с ней.
— И?
— Она сказала, что специально ничего не смотрит.
— Стас, ты серьёзно сейчас?
— Оль, ну а что я должен сделать? Устроить дома войну из-за папки?
Ольга тогда решила не спорить. Они действительно были гостями, пусть и не на один вечер. Ей не хотелось превращать временное проживание в ежедневную ссору.
Только дальше стало хуже.
В один из будних дней Ольга пришла домой раньше обычного. Валентина Николаевна была на кухне и почти сразу спросила:
— Ну что, ты к врачу ещё пойдёшь или уже всё?
Ольга остановилась.
— К какому врачу?
Свекровь замялась всего на секунду.
— Ну… у тебя там бумаги лежали.
— Какие бумаги?
— Оль, не начинай. Обычные бумаги.
Ольга быстро пошла в комнату. На складном столе стояла рабочая папка. В ней среди других документов лежали бумаги из клиники, которые Ольга специально убрала внутрь, чтобы они не валялись отдельно. Папка была закрыта, но порядок листов изменился.
Она ничего не сказала о содержании этих бумаг ни тогда, ни потом. Дело вообще было не в том, что именно там написано. Это касалось только её, и именно поэтому Ольга положила бумаги внутрь папки, а не оставила сверху.
Самым неприятным было даже не то, что Валентина Николаевна их прочитала, а то, что свекровь уже успела заговорить об этом со Стасом. Он, вернувшись домой, осторожно спросил Ольгу, хочет ли она ему что-то рассказать. Ольга сначала не поняла, о чём речь, а потом догадалась.
— Тебе мама сказала?
— Она упомянула.
— Что именно?
— Оль, я не хочу лезть, если ты сама не хочешь говорить.
— Вот и не лезь. И ей скажи, чтобы не лезла.
Стас замолчал. Он явно считал, что правильно поступает, не расспрашивая жену дальше, но Ольгу в тот момент задело другое: ему даже не пришло в голову сначала возмутиться тем, откуда мать вообще получила эту информацию. Для него главным было не содержание разговора, а то, как не допустить очередной ссоры.
Ольга прошлась по комнате, взяла папку и показала мужу.
— Посмотри. Здесь были рабочие листы, потом эти бумаги, потом ещё несколько распечаток. Чтобы их увидеть, надо было открыть папку и перелистать. Они сами перед глазами не возникли.
— Я понял.
— Нет, ты просто говоришь «понял». Я хочу, чтобы ты действительно понял. Я теперь не могу оставить здесь документ и быть уверенной, что его никто не прочитает.
— Хорошо, я поговорю.
— Ты это уже говорил.
— А что ещё я могу сделать?
— Для начала не оправдывать её заранее.
Стас вернулся вечером и сразу понял, что что-то произошло.
— Ты чего такая?
— Твоя мама читала мои бумаги из клиники.
— В смысле читала?
— В прямом. Она знает, что там написано.
— Может, случайно увидела?
Ольга посмотрела на него так, что Стас сам отвёл взгляд.
— Они лежали внутри папки среди рабочих документов.
— Понял. Я поговорю.
— Нет, Стас. Ты не просто «поговоришь». Ты объяснишь ей, что мои вещи брать нельзя. Вообще. Ни папки, ни телефон, ни документы.
— Хорошо.
— И заходить без стука тоже нельзя.
— Хорошо, Оль.
Через полчаса Валентина Николаевна сама позвала сына на кухню. Ольга не собиралась подслушивать, но дверь в комнату была открыта, и голоса были слышны.
— Я ничего такого там не увидела, — раздражённо говорила свекровь. — Случайно папку открыла, а теперь из меня сделали неизвестно кого.
— Мам, Оля злится.
— А ты ей объясни, что нечего личное на столе бросать. Дом общий, я убираюсь, вещи перекладываю. Я что, должна вокруг её бумажек кругами ходить?
— Ну просто не смотри в них.
— Да не смотрела я! И вообще, сынок, ты теперь из-за каждой её претензии будешь мне замечания делать?
Дальше Стас говорил тише, и Ольга уже не разобрала слов.
Когда он вернулся, она спросила:
— Ну?
— Я сказал.
— Что она ответила, я слышала. Что ты ответил потом?
— Оль, давай ты просто не будешь оставлять ничего личного на виду.
Ольга несколько секунд даже не поняла, что он сказал.
— Что?
— Мы же знаем, какая мама. Ну не изменишь ты её за пару месяцев. Убирай важное в сумку, в чемодан, куда-нибудь ещё. Зачем каждый раз заводиться?
— То есть проблема в том, что я неправильно прячу свои вещи?
— Я не это сказал.
— Именно это.
— Я сказал, как избежать этих ситуаций.
— А ей избежать этих ситуаций никак нельзя? Например, не открывать мою папку?
— Можно. Но требовать от неё менять все привычки в её же доме… Оль, ну это бессмысленно.
Тогда Ольга впервые подумала не о свекрови, а о Стасе. До этого её раздражала Валентина Николаевна. Теперь же она смотрела на мужа и понимала, что он не видит в происходящем ничего достаточно серьёзного, чтобы хоть раз твёрдо сказать матери «нет».
На следующий день Ольга купила маленькую внутреннюю защёлку. Никаких сложных замков, никакой переделки двери. Стас увидел её вечером и нахмурился.
— Ты это зачем купила?
— Затем, что хочу хотя бы переодеваться спокойно.
— Мама увидит — будет скандал.
— А если не поставить, скандал будет у нас с тобой.
— Оль…
— Я не прошу поставить замок на входную дверь. Просто защёлку изнутри.
Стас не помогал, но и не мешал. Ольга установила её сама.
Первые два дня Валентина Николаевна ничего не говорила. Ольга даже решила, что свекровь заметила защёлку и просто промолчала. Стас тоже расслабился и вечером сказал, что, может быть, зря они вообще столько обсуждали эту тему.
— Видишь, никто не умер, — сказал он.
— Потому что пока никто не пытался войти.
— Оль, ну не ищи заранее конфликт.
— Я его как раз не ищу. Я поставила одну маленькую защёлку, чтобы больше никому ничего не объяснять.
На третий день Валентина Николаевна дёрнула дверь утром, когда Ольга собиралась на работу.
— Закрыто почему?
— Я переодеваюсь.
— Я полотенца принесла.
— Оставьте, пожалуйста, снаружи.
После этого свекровь демонстративно положила полотенца на стул в коридоре.
Но настоящий скандал случился вечером, когда Ольга закрыла комнату, чтобы спокойно разобрать вещи, а Валентина Николаевна снова попыталась войти. Именно после этого она потребовала снять защёлку.
— У меня в доме не будет запертых помещений, — повторила она, стоя теперь уже внутри комнаты. — Мне это не нравится.
— А мне не нравится, что ко мне заходят без стука.
— К тебе? Это моя комната вообще-то.
— Мы здесь живём временно, но живём. Я имею право закрыть дверь, когда переодеваюсь, работаю или просто хочу побыть одна.
— Право она имеет! — Валентина Николаевна усмехнулась. — Стас придёт, я с ним поговорю. Пусть он объяснит тебе, что тут не гостиница.
— Отлично. Поговорите.
Стас пришёл примерно через час. Мать встретила его ещё в коридоре.
— Сынок, ты видел, что твоя жена на дверь приделала?
— Видел.
— И тебя это устраивает?
Стас снял куртку и посмотрел на Ольгу, которая вышла из комнаты.
— Я говорил, что будет скандал.
— Не уходи от вопроса, — сказала Ольга. — Тебя устраивает, что твоя мама заходит сюда когда хочет?
— Оль, мы уже обсуждали.
— Нет, ты каждый раз объясняешь мне, как я должна приспособиться.
— Потому что мы живём у родителей временно!
— Вот именно. Временно. Я не прошу переписать на меня квартиру. Я прошу стучать в дверь и не рыться в моих вещах.
— Никто у тебя не роется! — вмешалась Валентина Николаевна. — Сколько можно это повторять?
— Вы читали мои документы.
— Они лежали в моём доме!
— В моей папке.
— На моём столе!
— Мам, хватит, — негромко сказал Стас.
— Нет, не хватит! Я теперь должна ходить по квартире на цыпочках, потому что Оля решила тут свои порядки устанавливать? Сегодня защёлка, завтра она ключ врежет, послезавтра мне скажут на кухню по расписанию заходить!
Ольга перевела взгляд на мужа.
— Скажи ей.
— Что сказать?
— Что дверь будет закрываться, если нам это нужно.
Стас потёр ладонью шею.
— Оль, может, действительно снять её? Нам же ещё максимум пару месяцев тут жить.
— То есть опять я?
— Что опять ты?
— Опять я должна сделать так, чтобы твоей маме было удобно.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Это уже давно идёт.
— Оля, я тебя прошу, давай без крика.
И вот тогда она не выдержала.
— Да сколько можно заходить в нашу комнату без стука и лазить по моим документам?! Я уже ничего личного здесь оставить не могу, потому что твоя мать считает, что имеет право проверять всё в своём доме! А от тебя каждый раз одно и то же — потерпи, не спорь, не обижай маму!
Стас растерялся. Валентина Николаевна открыла рот, но Ольга продолжила, уже обращаясь только к мужу:
— Я после клиники попросила тебя один раз нормально поговорить с ней. Один раз. Ты вместо этого сказал мне прятать вещи. Я поставила защёлку — ты опять предлагаешь мне её убрать. Что дальше? Телефон с собой в ванную носить? Сумку под подушкой держать?
— Ну зачем ты всё в кучу собираешь?
— Потому что это одна и та же история.
— Нет. Мама не желает тебе зла.
— А я вообще сейчас не про её намерения говорю! Я про тебя говорю, Стас.
— Про меня-то что?
— Проблема уже не в ней. Она хотя бы честно говорит: это её квартира, поэтому она будет делать как хочет. А ты каждый раз говоришь мне, что понимаешь, потом идёшь к ней, возвращаешься и объясняешь, что менять должна я.
— И что ты предлагаешь? Чтобы я с матерью разругался из-за защёлки?
— Я предлагаю тебе хоть раз не делать вид, что это мелочь только потому, что неудобно с ней спорить.
Валентина Николаевна шагнула ближе.
— Между прочим, это я вас сюда пустила, когда вам идти было некуда.
— И я благодарна за это, — ответила Ольга. — Но помощь не даёт права читать мои личные вещи.
— Опять ты про эти бумажки!
— Потому что вы их читали.
— Ольга, прекрати разговаривать с моей матерью таким тоном, — сказал Стас.
Ольга повернулась к нему.
— Вот. Наконец-то ты твёрдо что-то сказал. Только не ей.
— Не передёргивай.
— Я ничего не передёргиваю.
— А что ты хочешь от меня прямо сейчас?
— Чтобы ты сказал: «Мам, не входи без стука и не трогай Олины вещи. Защёлка останется».
Стас посмотрел на мать. Валентина Николаевна стояла в дверях и ждала.
— Оль, ну защёлка всё-таки лишняя, — сказал он наконец. — Давай снимем. Я ещё раз попрошу маму стучать.
Ольга кивнула. Не резко, не демонстративно. Просто кивнула, потому что больше объяснять было нечего.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Всё.
— Опять эти показательные обиды, — недовольно сказала Валентина Николаевна.
Ольга прошла к столу и отключила зарядку от ноутбука.
— Ты что делаешь? — спросил Стас.
— Собираюсь.
— Куда?
— Пока не знаю. Но завтра здесь ночевать не буду.
— Оль, ты сейчас на эмоциях.
— Возможно.
— Успокойся сначала.
— Стас, я очень долго была спокойна.
В тот вечер она больше не спорила. Сложила документы в сумку, отдельно убрала ноутбук, зарядки и рабочие вещи. Одежду взяла только ту, которая была нужна на ближайшие дни. Стас несколько раз заходил в комнату и пытался начать разговор, но каждый раз сводил всё к одному и тому же.
— Мы через пару месяцев всё равно съедем.
— Я знаю.
— Так зачем сейчас доводить до такого?
— Потому что через пару месяцев твоя мама останется твоей мамой, а ты — человеком, который считает это нормальным.
— Я не считаю нормальным.
— Тогда почему ты ни разу не сказал ей «нельзя»?
На этот вопрос Стас отвечал долго, путано, говорил о благодарности родителям, о том, что мать действительно не любит закрытые двери, что она всю жизнь такая, что переделать человека в шестьдесят лет невозможно. Ольга слушала и понимала: он всё ещё объясняет мать, хотя разговор уже давно был о нём самом.
На следующий день Ольга договорилась с коллегой, у которой временно была свободная комната. Никаких больших переездов она не устраивала. Забрала документы, технику, несколько комплектов одежды, обувь и косметички. Остальное оставила Стасу с просьбой ничего не трогать до тех пор, пока она не решит, что делать дальше.
Валентина Николаевна на этот раз в комнату не заходила. Она стояла в коридоре, пока Ольга собирала сумки, и несколько раз начинала говорить, что никто её не выгонял и что она сама всё раздула. Ольга не отвечала. Ей уже не хотелось снова доказывать, почему чужие документы остаются чужими даже в квартире родственников.
— Стас, ты ей хоть скажи, что это глупость, — наконец произнесла Валентина Николаевна.
— Мам, не сейчас.
— А когда? Когда она всем расскажет, что мы тут по её сумкам лазили?
Ольга застегнула молнию на дорожной сумке.
— Я никому ничего рассказывать не собираюсь. Я просто ухожу.
— Вот и правильно, раз тебе у нас так плохо, — ответила свекровь и ушла на кухню.
Стас после этого ещё сильнее уверился, что через пару дней всё уляжется. Ему казалось, что Ольге нужно выспаться, успокоиться и перестать видеть в случившемся что-то большее, чем тяжёлый характер его матери.
— Ты правда уходишь? — спросил он, когда она застегнула сумку.
— Да.
— Из-за вчерашнего?
— Не только из-за вчерашнего.
— Оль, ну это же ненормально. Мы взрослые люди, можно поговорить.
— Мы разговаривали.
— Ты просто обиделась.
— Пусть будет так.
Стас был уверен, что жена вернётся. Даже вечером написал ей, что мать успокоилась и что он готов ещё раз со всеми поговорить, когда Ольга перестанет злиться.
Ольга ответила только, что ей нужно время.
Следующие дни они переписывались коротко. Стас спрашивал, когда она вернётся за остальными вещами, потом предлагал сам всё привезти. Ольга отказывалась. Ей не хотелось превращать уход в новый повод для разговора с Валентиной Николаевной, а Стас всё ещё писал так, будто они просто поссорились и теперь нужно переждать.
— Я правда не понимаю, чего ты добиваешься, — сказал он во время одного звонка. — Мы же не собирались жить у мамы постоянно.
— Я ничего не добиваюсь.
— Тогда возвращайся, и спокойно ищем квартиру дальше.
— Я не вернусь туда.
— Хорошо. Не возвращайся. Но это же не значит, что надо жить отдельно от меня.
— Пока значит.
Стас раздражался именно на это «пока». Он хотел понятного срока: два дня, неделю, максимум до момента, когда они подпишут договор аренды. Ольга такого срока назвать не могла. За несколько вечеров вдали от квартиры родителей мужа она впервые заметила, насколько устала там постоянно следить за своими вещами: закрывать ноутбук, убирать телефон, проверять папки, думать, кто может войти в комнату. Но ещё сильнее её мучила мысль, что Стас так и не понял, почему она ушла.
Через несколько дней Стас прислал вариант съёмной квартиры. Она была подходящей: отдельная, нормальная по цене, недалеко от работы Ольги. Ещё неделю назад она бы обрадовалась, что поиски наконец закончились.
Стас позвонил сразу после просмотра.
— Ну всё, Оль. Я договорился. Можно заезжать хоть через три дня.
— Хорошо.
— Что «хорошо»? Я тебе фотографии отправил. Нормальная же?
— Нормальная.
— Тогда давай я внесу залог.
Ольга молчала.
— Оль?
— Стас, я туда не поеду.
— В смысле?
— В прямом.
— Ты же сама хотела съехать от родителей.
— Хотела.
— Так мы съезжаем!
— Проблема не закончится только потому, что между нами и твоей мамой будет другой адрес.
— Что ты опять начинаешь? Она туда вообще приходить не будет без звонка.
— Стас, дело уже не в том, будет она приходить или нет.
— А в чём тогда?
— В том, что ты всё это время считал нормальным, что я должна подстраиваться. Я просила тебя защитить одну простую вещь: чтобы мои личные вещи не трогали. Ты не смог даже это.
— Да я же сказал ей!
— Ты сказал ей так, чтобы потом снова объяснить мне, почему права она.
— Оль, ты сейчас реально готова разрушить брак из-за бытовой ерунды?
— Для тебя это ерунда. Для меня — нет.
— И что, всё? Просто всё?
— Я не хочу жить отдельно от твоих родителей только для того, чтобы в каждом следующем споре слышать, что я должна потерпеть, потому что твоей маме так привычнее.
Стас ещё долго пытался убедить её, что она смешивает разные вещи. Говорил, что в своей квартире они будут жить по своим правилам, что снимать защёлку он предложил только ради спокойствия, что мать действительно перегнула с бумагами, но теперь уже всё поняла. Ольга слушала и почти не спорила.
Ей было неприятно заканчивать брак из-за ситуации, которую Стас упорно называл мелкой. Только для неё дело давно перестало быть одной дверью, одной папкой или одним неудобным разговором. Она увидела, как муж будет вести себя каждый раз, когда его мать захочет чего-то, что Ольге не подходит: сначала попросит жену не обижаться, потом объяснит, что спорить бессмысленно, а в конце предложит жене самой сделать так, чтобы всем было спокойно.
Через месяц Ольга и Стас начали развод.
Ольга к родителям Стаса больше не вернулась. Свои оставшиеся вещи забрала позже, когда Стаса не было дома, заранее договорившись о времени. Никаких новых разговоров с Валентиной Николаевной ей уже не хотелось. Защёлку к тому времени сняли.
Стас остался у родителей. Он по-прежнему рассказывал Ольге при редких разговорах по организационным вопросам, что не понимает её решения.
— Мы ведь уже квартиру нашли, — повторил он однажды. — Можно было просто переехать и забыть.
— Ты до сих пор думаешь, что проблема была в комнате.
— А в чём ещё? В том, что мама пару раз без стука вошла?
Ольга не стала снова объяснять. За последний месяц она объяснила достаточно.
Стас продолжал считать, что жена разрушила брак из-за бытовых мелочей. Для него всё так и осталось историей про дверь, папку и маленькую защёлку, которую можно было просто снять ради спокойствия…
