— К матери своей не поедешь. Сестре нужна нянька, значит, побудешь с её детьми, — приказал муж.
Ксения затянула шнурок на кроссовке и выпрямилась. Чемодан стоял у двери, застёгнутый со вчерашнего вечера. Билет на утренний поезд лежал в телефоне, а поезд, в отличие от Артёма, никогда не менял решения в последнюю минуту.
— Красиво объявил. Голос поставленный, интонация уверенная, — сказала она. — Одна беда: я не рейс, меня не отменяют.
— Ты вообще слышишь, что я говорю?
— Слышу лучше, чем хотелось бы. У мамы вторая операция была три недели назад, она ходит с ходунками по стеночке. А у Кристины — путёвка и мужчина с загаром. Угадай, кого я выберу.
Артём шагнул ближе, перекрывая проход к двери плечом.
— У Кристины трое. Она с ума сходит. Ей нужно выдохнуть, понимаешь ты это или нет?
— Понимаю. Только выдыхать почему-то предлагается мне — в чужую подушку, в чужой ванной, с чужими детьми. Изящная схема, я оценила.
— Они не чужие! Это моя кровь!
— Вот и отлично. Твоя кровь — твои три недели отпуска. Собирай сумку, я тебе даже носки поглажу на прощание.
Он засмеялся коротко и зло, потом дёрнул её чемодан за ручку и отставил в сторону, будто убирал с дороги стул.
— Ты не поняла. Это не обсуждается.
— Артём, ты сейчас двумя фразами сказал больше, чем за последние пять лет, — Ксения спокойно вернула чемодан на место. — «Не обсуждается» — это когда закон физики. А когда живой человек — это уже называется наглость.
— Мать сказала, что ты обязана помочь. Ты в этой семье не гостья.
— Раз не гостья, значит, хозяйка. Хозяйка решает, кто ночует в её доме. Логика — вещь неудобная, я знаю.
— Дом мой! — он повысил голос, и на шее вздулась жилка.
— Треть твоя, — уточнила она мягко. — Остальное — моё. Хочешь, я тебе на стене мелом разметку сделаю, чтобы ты не заходил в мою часть коридора?
Артём отвернулся, потёр шею, снова развернулся. Он всегда так делал, когда не находил ответа: искал его в движении.
— Ты знаешь, что бабушка собирает всех на выходных. Знаешь, что она смотрит, кто чего стоит. И вот прикинь, как это будет выглядеть: сестра в слезах, дети брошены, а невестка укатила.
— Не укатила, а уехала к матери. Слово «укатила» ты придумал, чтобы себе было удобнее.
— Да какая разница!
— Огромная. Одно слово — про легкомыслие, другое — про долг. Ты подбираешь слова так же, как считаешь деньги: в свою сторону.
Кристина приехала на следующее утро, без звонка, с двумя сумками и тремя детьми. Мирон и Ева, четырёхлетние, тут же понеслись по комнатам, а Соня осталась в прихожей, прижав к себе рюкзак. Пятнадцать лет — возраст, в котором уже всё понимаешь, но ещё никто тебя не спрашивает.
— Ксюш, ну ты же не изверг, — Кристина сбросила босоножки. — Я на грани. Мне надо просто исчезнуть на три недели.
— Исчезай. Только детей забирай в комплекте, они у тебя не аксессуары.
— Ты серьёзно?! Артём сказал, что всё согласовано!
— Артём много чего говорит. Он и в институт когда-то поступал — тоже говорил.
Кристина вспыхнула, схватилась за телефон, набрала брата и включила громкую связь, будто предъявляла улику.
— Она отказывается! Слышишь? Отказывается!
— Ксюша, не позорь меня, — раздалось из динамика. — Сегодня же вечером всё уладим.
— Уладим, — согласилась Ксения. — Я как раз сумку до вокзала уладю. То есть улажу. Русский язык тоже нервничает, когда рядом ваша семья.
Соня вдруг фыркнула в кулак и отвернулась к вешалке. Кристина резко обернулась к дочери.
— Тебе смешно?
— Мне грустно, — тихо сказала девочка. — Ты вчера говорила, что скажешь бабушке, будто ты у неё живёшь и ухаживаешь.
В коридоре стало очень тесно. Кристина побледнела, потом заговорила слишком быстро, слишком громко:
— Соня, иди в комнату. Немедленно.
Вечером собрались все — Галина Сергеевна с пирожками наперевес, Артём с видом человека, который пришёл наводить порядок, и сама Римма Аркадьевна, восьмидесяти четырёх лет, с прямой спиной и палкой, на которую она опиралась исключительно для эффекта.
Ксения поставила свой чемодан у стены — так, чтобы его видели все.
— Я слушаю, — сказала Римма Аркадьевна, усевшись в кресло. — Мне доложили, что в семье бунт.
— Бунт — это когда снизу вверх. А я никому не подчинённая, — отозвалась Ксения. — Так что у нас просто несовпадение планов.
— Дерзкая, — констатировала старуха. — Артёмушка, я тебе говорила.
— Мам… бабуль, она успокоится, — торопливо вставил Артём.
— Она не нервничала, чтобы успокаиваться, — сказала Ксения. — Она собрала чемодан.
Галина Сергеевна всплеснула руками и заговорила тем особым тоном, каким объявляют приговоры на семейных советах:
— Ксения, ты пойми: Кристина одна с тремя. Мы все должны подставить плечо. У тебя-то детей нет — тебе легче.
— Ага, я налегке. Свободные руки — это же не мои руки, это общественное имущество, — Ксения кивнула. — Замечательная арифметика: у кого нет своих детей, тот обязан взять чужих. По той же логике, у кого нет долгов, тот обязан взять чужие. Хотите, попробуем?
— Не хами матери! — рявкнул Артём.
— Я не хамлю. Я отвечаю. Разница в том, что хамство — это когда без повода, а у меня повод стоит в коридоре в виде трёх сумок.
Кристина резко подалась вперёд, голос сорвался почти на крик:
— Ты просто жадная! Тебе жалко трёх недель! Тебе жалко еды на детей!
— Мне жалко мою мать, которая после операции ходит по стенке, — ответила Ксения ровно. — А еда, кстати, тоже интересная тема. Ты в прошлом году три месяца жила у нас с Мироном и Евой и уехала, не сказав спасибо. Спасибо — оно бесплатное, Кристин. Даже удивительно, что ты и на нём сэкономила.
— Да как ты смеешь!
— Смею. Я вообще много чего смею. Например, читать банковские выписки.
Артём поменялся в лице первым — раньше сестры, раньше матери.
— При чём тут выписки?
— При том, что это вечер откровений, а я люблю подготовленные выступления, — Ксения достала из сумки тонкую пластиковую скоросшивку и положила на стол. — Римма Аркадьевна, вы человек прямой. Скажите, вы уверены, что эту квартиру ваш внук купил сам?
Старуха сузила глаза.
— Он мне рассказывал, как надрывался. Как копил. Как ты у него на шее сидела.
— Красивая история, — кивнула Ксения. — В ней есть только один недостаток: она выдумана. Первоначальный взнос — деньги моего отца, которые мне достались после его смерти. Вот договор, вот перевод, вот дата. А вот — расписка вашего внука на эту сумму. Он её писал сам, добровольно, при свидетеле.
— Ксюша, прекрати, — просипел Артём.
— Не прекращу. Ты сорок минут объяснял мне, кто я в этой семье. Дай и мне высказаться, у нас же равноправие.
Галина Сергеевна потянулась к бумагам, но Римма Аркадьевна остановила её палкой.
— Дальше.
— Дальше — интереснее. Ремонт делала моя мать. Она продала гараж покойного мужа и отдала всё до копейки. И четыре года подряд ваш внук переводил Кристине деньги. Не свои — общие. Двести, триста, пятьсот тысяч. За четыре года — больше миллиона. Здесь всё по датам, я не поленилась.
Кристина взвилась:
— Это братская помощь! Ты считаешь чужие деньги!
— Свои. В том-то и цирк, — Ксения повернулась к ней. — Он давал тебе мои. И рассказывал бабушке, что содержит больную жену, которая ничего не может.
Римма Аркадьевна медленно опустила руку с палкой на подлокотник.
— Больную?
— Больную, — подтвердила Ксения. — Мне об этом сообщила ваша соседка, когда я в мае привезла вам лекарства. Она искренне мне сочувствовала. Я тогда не поняла, чему.
— Это ложь! — Артём вскочил, голос дал петуха, и он сорвался в свистящий полушёпот. — Ты специально! Ты всё подстроила!
— Подстроила расписку, которую ты сам написал? У меня много талантов, но машины времени нет.
— Я тебя вытащил! Ты никто была! Никто!
— Вытащил, — согласилась она. — Из моей же квартиры в мою же квартиру. Спасательная операция века.
— Ты не смеешь так со мной разговаривать!
— Смею. Ты сегодня утром запретил мне ехать к матери, у которой в бедре железо. После этого мои манеры — самая безобидная вещь в этом доме.
Соня, всё это время стоявшая в дверях, вдруг вышла вперёд и положила на стол телефон.
— Бабушка Римма, послушайте. Я записала. Не для того, чтобы кого-то топить, а потому что я больше так не могу.
— Соня! — задохнулась Кристина.
— Пусть говорит, — отрезала старуха.
Голос из динамика был домашним, ленивым, узнаваемым. Кристина смеялась. Артём объяснял, что старуха долго не протянет, что дом надо выставлять уже сейчас, что бабку можно уговорить переехать «к своим», а потом «пристроить туда, где уход». Что Ксения посидит с детьми — «куда она денется, приучена».
Запись кончилась. Никто не шевелился.
— Приучена, — повторила Ксения задумчиво. — Слово-то какое. Собачье.
Римма Аркадьевна поднялась. Восемьдесят четыре года стояли перед ними очень прямо.
— Значит, «пристроить».
— Бабуль, это вырвано из контекста! — Артём метнулся к ней.
— Контекст, внучек, — это когда я тебе на свадьбу отдала золото. Когда я тебе на машину добавила. Когда я о тебе всем говорила, что ты — опора.
— Я и есть опора!
— Опора у тебя одна — чужой кошелёк, — она перевела взгляд на дочь. — Галя, а ты знала?
Галина Сергеевна открыла было рот, но вместо слов у неё вышел какой-то воздух.
— Знала, — ответила за неё Ксения. — Она мне в марте сказала: «Потерпи, зато потом дом поделим». Я тогда решила, что это неудачная шутка.
— Я не так выразилась! — вскинулась свекровь.
— Вы выразились абсолютно точно. Просто не рассчитывали, что у меня хорошая память и плохая покорность.
Кристина заплакала — громко, напоказ, как плачут, когда ещё надеются на эффект.
— У меня трое детей! Мне что теперь делать?!
— Быть матерью, — сказала Ксения. — Это не должность, это состояние. Не передаётся по доверенности.
Римма Аркадьевна вышла в коридор, натянула плащ и обернулась.
— Дом я оставлю Соне. Отдельно, с условием, чтобы до восемнадцати её никто пальцем не тронул. Артём, тебе — ничего. Галя, тебе — тоже.
— Мама! — вскрикнула Галина Сергеевна.
— Я тебе всю жизнь давала. Ты вырастила двух торгашей, которые торгуют роднёй, — старуха стукнула палкой. — Ксения, довези меня. Я тебе за такси заплачу.
— Довезу бесплатно. Считайте, что это благотворительность в адрес пострадавшей стороны.
Артём догнал её у лифта, схватил за локоть.
— Ты сейчас всё разрушила. Всё! Ради чего?
— Ради того, чтобы завтра сесть в поезд, — она аккуратно убрала его руку. — Ты сам всё разрушил, я только включила свет.
— Мы же можем это пережить! Люди и не такое переживали!
— Люди — да. Диагнозы — нет. Ты не ошибся один раз, Артём. Ты четыре года выстраивал схему, в которой я — расходный материал.
— Я тебя люблю, — выдавил он.
— Ты меня используешь. Это разные глаголы, у них даже спряжение разное.
Утром она всё-таки села в поезд. Мать встретила её в дверях, держась за ходунки и улыбаясь так, будто выиграла что-то важное.
— Долго ты, — сказала Людмила.
— Задержалась. Разбирала завалы.
Через неделю пришло сообщение от Артёма: «Продай свою долю мне. По-родственному, со скидкой».
Ксения набрала ответ, не задумываясь: «По-родственному — это когда родня. У тебя эта опция отключена за неуплату».
Он звонил ещё три раза. На четвёртый она сняла трубку.
— Я всё исправлю, — начал он с ходу. — Кристина уехала, дети с ней, мать со мной не разговаривает. Я один остался.
— Ты не остался один. Ты остался с собой. Это разные вещи, но тебе, боюсь, обе не нравятся.
— Ксюш, ну хочешь, я на колени встану?
— Не хочу. Колени тебе ещё пригодятся — паркет мыть в квартире, которую придётся разменивать.
— Ты жестокая.
— Я точная, — ответила она. — Жестокость — это когда без причины. А у меня причин на целую скоросшивку.
Соня написала ей в ноябре: «Мы с бабушкой Риммой посадили под окном сирень. Она сказала, что вы приедете весной. Приедете?»
Ксения ответила сразу: «Приеду. С лопатой и с пирожками, только не с бабушкиными».
Мать за спиной хмыкнула, переставляя ходунки.
— Не жалеешь?
— Мам, я никогда ничего не терпела годами. Терпение — хорошее качество, если у него есть срок годности. У моего был.
— А он?
— А он, — Ксения пожала плечами, — очень удивился, что стул, на котором он всю жизнь сидел, оказался чужим. Люди почему-то думают, что если долго сидеть, мебель становится твоей.
За стеной было тихо и спокойно. Впереди была зима, весна и сирень, а позади — семья, которая называла родством право распоряжаться чужой жизнью.
Ксения знала точно: она никого не бросила. Она просто перестала быть удобной. И оказалось, что это единственное, чего вся эта родня по-настоящему боялась.
