Полина стояла на коленях в телятнике, зажав между колен ведро с молозивом, и заталкивала соску в упрямую морду двухдневного бычка. Половина пятого. Пальцы уже не гнулись, потому что вода в поилках схватилась ледком, а варежки она забыла в сенях.
В кармане фартука лежал сложенный вчетверо листок с конспектом: «Стадии развития бластоцисты. Синхронизация половой охоты у реципиентов». Она вытаскивала его каждые двадцать минут, читала три строки и убирала обратно. Экзамен в магистратуру был через двадцать шесть дней.
— Полина! — раскатилось от крыльца. — Ты там что, ночевать легла?
— Козлят допаиваю! — крикнула она, не поворачивая головы.
— Козлят она поит! А тесто кто ставить будет? Дух святой?
***
К семи утра она успела вытопить печь, замесить опару, вынести золу, надоить с двух коров, процедить, отнести флягу в холодную и разбудить сына. Мирон проснулся мокрый и злой, как маленький сердитый барсук, и она перепеленала его на сундуке, потому что комод занимала коробка с пряниками Влады.
За стол садилось одиннадцать человек. Свекровь Галина Петровна во главе, свекор Пётр Матвеевич сбоку, молчаливый, как старая кадка его же работы. Данила с Владой и четверо их детей. И они с Родионом.
— Полина, каша сухая, — сказала Галина Петровна, отодвигая тарелку на палец. — Ты что, масла пожалела?
— Масло вчера ушло на пряничную глазурь.
— Влада печёт для людей, для заказов, — свекровь подняла палец. — Это, между прочим, деньги в дом.
— Триста рублей за пряник, — кивнула Полина. — А молоко, которое я вожу на приёмку, это, конечно, семечки.
За столом стало тихо. Влада, накрашенная в семь утра, аккуратно откусила кусочек хлеба и промокнула губы салфеткой.
— Полиночка, ты сегодня какая-то колючая, — пропела она. — Не выспалась?
— Я выспалась. Я просто считаю умею.
— Считает она, — фыркнула Галина Петровна. — Учёная у нас. Полдеревни телят через неё принимает, а гонору как у профессора.
Родион хмыкнул в кружку и не поднял глаз. Он никогда не поднимал глаз за этим столом, если речь шла о жене. Зато потом, во дворе, обязательно скажет: «Ну зачем ты с матерью так? Она же старая».
***
Полина работала техником по воспроизводству стада — так значилось в её трудовой на племстанции, а по деревне это звучало проще: «Полинку зови, она корову покроет и телёнка вытащит». Её будили в час ночи, в четыре утра, в метель, в распутицу. Она приезжала на велосипеде с сумкой-термосом, в которой лежали ампулы и катетеры, и вытаскивала за ноги то, что без неё сдохло бы к рассвету.
Деньги ей давали в руки. Мятыми бумажками, банками мёда, мешком картошки. И всё это до копейки уходило в жестянку из-под леденцов, которая стояла у свекрови в горнице на верхней полке.
— Полина, что там за отёл был у Ковалёвых? — спросила Галина Петровна, вытирая руки о передник.
— Двойня. Один шёл задом.
— И сколько дали?
— Полторы.
— Клади сюда, — жестянка звякнула. — В хозяйство пойдёт.
— Я в курсе, что в хозяйство. Я просто спрашиваю: почему из этого хозяйства мне даже на учебники не выделяется?
— Родион, — свекровь повернулась к младшему сыну, — ты слышишь, как твоя жена разговаривает?
— Слышу, — буркнул Родион. — Полин, ну хватит.
— Что «хватит»?
— Хватит из-за трёх копеек концерт устраивать. Приличные женщины про деньги не говорят.
Полина медленно вытерла ладони о фартук. Приличные женщины. Он выучил эту фразу у брата, как попугай, и повторял с таким выражением, будто сам её выдумал.
— Приличные, значит, — сказала она. — А неприличные — те, кто в четыре утра козлятам соски суют?
***
Старший брат Данила был в доме солнцем, вокруг которого всё вращалось. Пасечник-кочевник: восемьдесят ульев, прицеп-платформа, весной он гнал пчёл на иву и одуванчик, летом — на гречиху и донник, осенью привозил флягами мёд, пергу в пластиковых банках и деньги в барсетке.
Ему в доме подавали первому. Ему грели воду. Его рубашки Влада стирала отдельно, руками, с приговорами, а всё остальное белье на одиннадцать человек кидала в машинку Полина.
— Данилушка, ты бы поел борща, — суетилась Галина Петровна. — Ты же с четырёх на точке.
— Мать, отстань, я потом.
— Полина, разогрей ему!
— Я скотину кормлю.
— Скотина подождёт, человек с работы!
Полина поставила ведро с запаркой, вошла, зачерпнула, поставила на плиту. Родион в это время сидел на лавке и вертел в руках эхолот, который купил три года назад и на который так ни разу не съездил.
— Родион, а ты чего не разогреешь брату? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я не бабское дело делаю.
— А какое ты делаешь?
— Я на сушилке работаю.
— Три месяца в году. С сентября по ноябрь. Сейчас апрель, если ты не заметил.
— Межсезонье, — с достоинством сказал Родион.
— У тебя, Родик, вся жизнь межсезонье, — сказала Полина. — Одно длинное, тёплое, сытое межсезонье.
Влада в углу тихо прыснула, прикрыв рот рукой с идеально выведенным белым лаком.
***
Влада была неприкасаемой. Жена добытчика, мать четверых внуков, мастерица пряничной росписи с двумя тысячами подписчиков в блоге «Деревенька Влады». Она снимала на телефон, как «встаёт с петухами», а потом спала до девяти.
Пряники она расписывала за столом в горнице, разложив кулёчки с глазурью, и на любую просьбу у неё был готов диагноз.
— Влада, подои Зорьку.
— Галина Петровна, ну вы что! У меня мигрень с самого утра, у меня перед глазами мушки.
— Влада, натаскай воды.
— Ноготь сорвала. Смотрите, до мяса. Мне маникюр в район ехать переделывать.
— Влада, помоги картошку перебрать.
— Я в погреб не могу, у меня от сырости суставы крутит.
И свекровь кивала. Свекровь всегда кивала. А потом выходила во двор и находила Полину.
— Полина, воды нет.
— Я двенадцать вёдер утром принесла.
— А теперь нет. Значит, неси ещё.
***
К середине апреля работы на неё навалили столько, будто в доме объявили аврал. Стоило Полине сесть на табурет с тетрадью, как в дверях вырастала Галина Петровна.
— Сидишь?
— Сижу. Двадцать минут.
— А в бане паутина по углам.
— Мы в баню в субботу пойдём.
— Значит, до субботы будем в паутине жить? — свекровь складывала руки под грудью. — Тебе бумажки твои дороже семьи, я поняла.
— Мне не бумажки. Мне экзамен.
— И что тебе даст твой экзамен? Ты и так коровам своим уколы ставишь.
— Я не уколы ставлю, — Полина закрыла тетрадь. — Я эмбрионы пересаживаю. От племенной коровы можно получить не одного телёнка в год, а десять. От обычной коровы-реципиента. Это называется трансплантация эмбрионов, и в области таких специалистов пять человек.
— Умная какая, — процедила свекровь. — А будешь шестая. И что, тебя за это на руках носить будут?
— Меня за это в лабораторию возьмут. С зарплатой.
— В город, значит, намылилась.
— Я намылилась учиться.
— Все вы так начинаете, — Галина Петровна пошла к двери. — Веник возьми в сенях. И паутину сначала с потолка, потом с углов, а не наоборот, как ты в прошлый раз намахала.
***
Хуже всего был Родион. Не крики, не жестянка с деньгами, не паутина. Родион.
Рядом с Владой он преображался. Спину расправлял, голос делал ниже, шутки у него откуда-то брались — плоские, но с претензией. Он открывал перед ней дверь. Он подставлял ей табуретку. Он снимал с неё пылинку с плеча и говорил: «Владуся, ты сегодня как с обложки».
Полина видела это каждый день. И каждый день говорила себе одно и то же: он просто дурак. Недалёкий, ленивый, тщеславный дурак, которому хочется побыть кавалером хоть с кем-нибудь, потому что жена в резиновых сапогах и с навозом на подоле — это не про кавалеров.
Она правда так думала. До того вечера у поленницы.
***
Часть вторая
Двадцать третьего апреля, в начале десятого, Полина пошла за дровами. Мирон спал, тесто стояло, завтрашний конспект лежал на подоконнике — «Гормональная стимуляция суперовуляции», — и она рассчитывала на сорок честных минут.
Поленница стояла у стены летней кухни, а в летней кухне сидели трое. Свет не зажигали, только огонёк от печки. Полина протянула руку за берёзовым поленом и услышала голос Данилы.
— Родион, ты в этом месяце сколько в дом принёс?
— Ну… восемь.
— Восемь. Я — сто девяносто. Мать — пенсия. Отец кадушки клепает, и то пятнадцать выходит. Ты вообще мужик или предмет интерьера?
Полина замерла с поленом в руке.
— Не считай мои деньги, — огрызнулся Родион.
— Я их и не считаю, там считать нечего.
— Мой вклад не деньгами меряется.
— А чем? — хохотнул Данила. — Красотой?
— Руками моей жены, — спокойно сказал Родион.
Полено в её ладони стало тяжёлым, как чугун.
— Ты подумай, — продолжал Родион, и в голосе у него появилась та самая наглая уверенность, которая появлялась только рядом с Владой. — Твоя Влада что делает? Пряники мажет. А моя: три раза в день на одиннадцать душ готовит, печь топит, дрова колет, две коровы, козы, куры, стирка, огород. И ещё по деревне бегает, отёлы принимает, и всё до копейки матери в жестянку. Ты найми таких двоих. Ты им платить будешь по сорок тысяч каждой, и они ещё в шесть вечера домой уйдут. Вот тебе восемьдесят. Вот мой вклад.
— Складно поёшь, — протянул Данила.
— А чего петь? Правда.
— Правда-то правда, — заговорила Галина Петровна. — Только ты, сынок, доиграешься. Она у тебя книжки грызёт. Выучится — и поминай как звали. Образованная баба при таком муже не живёт. Ей город, ей чистые руки, ей мужчина с портфелем. А ты кто? Оператор сушилки на три месяца.
— Не выучится, — сказал Родион.
— Это почему же?
— Потому что я не дам.
Полина стояла не дыша. Огонёк в печке щёлкнул.
— Ты думаешь, я слепой? — продолжал он. — Я всё вижу. Она садится за тетрадку — я иду к тебе, мать, и говорю: «Мам, а баня-то не мыта. Мам, а курятник-то не чищен». И ты идёшь и грузишь. И правильно делаешь. Лошадь, которая с ног валится, из стойла не убегает. Ей бы до лавки доползти.
— Ух ты, — с восхищением сказал Данила. — А я думал, ты дурак.
— Я не дурак, я тихий, — Родион явно ухмылялся. — Пусть выучит свои эмбрионы. Экзамен провалит — сама успокоится. Ещё и виноватой себя чувствовать будет, что время на ерунду тратила.
— А если сдаст?
— Не сдаст. Я посчитал. Ей на подготовку часа в день не хватает, а надо четыре.
Полина медленно, беззвучно положила полено обратно.
— Ты вот что, — сказала Галина Петровна тише. — Ты от Владки-то отлипни. Данила молчит-молчит, а потом не смолчит.
— Мать, — Данила заржал, — да пусть ходит хвостом. Владке приятно, а мне не жалко.
— И то верно, — согласился Родион, и вот это было отвратительнее всего: не флирт, а разрешение на флирт, выданное сверху, как объедок со стола.
***
Она вернулась в дом без дров.
— Полина, ты чего пустая? — спросила Влада, не отрываясь от кулёчка с глазурью.
— Передумала.
— Так печка же прогорит.
— Прогорит, — согласилась Полина. — Пусть прогорит.
Она села на край кровати рядом со спящим Мироном и просидела так минут двадцать, глядя в одну точку на половице. В голове было пусто и очень громко, как в железной бочке.
Значит, не дурак. Значит, всё это время — не лень, не тупость, не «мужская психология», про которую ей талдычили деревенские бабы у магазина: «Они все такие, Полин, они не понимают».
Понимают. Прекрасно понимают. Считают, планируют, распределяют нагрузку. Вкладывают её руки в семейный бюджет, как вносят пай.
***
Ночью Родион пришёл, лёг, повозился, положил ей руку на плечо.
— Ты чего не спишь?
— Думаю.
— О чём?
— О рентабельности.
— Чего?
— Ничего, Родион. Спи.
— Ты какая-то не такая сегодня.
— Я как всегда, — сказала она. — Просто ты меня раньше не слушал.
Он что-то буркнул и уснул за минуту. Он всегда засыпал за минуту — совесть у него была лёгкая, как пух с одуванчика.
Полина лежала и считала. Двадцать пять дней до экзамена. Триста километров до города. Сорок две тысячи на карте, которую свекровь не нашла, потому что искала наличку. И родители в райцентре, у которых в доме две комнаты и вечная фраза матери: «Полинка, скажи только слово».
***
Часть третья
Утро двадцать четвёртого апреля выдалось сухим и звонким. Колонка стояла в конце улицы, метрах в ста двадцати, — свою скважину в доме собирались бурить восемь лет подряд, каждую весну, сразу после того, как Данила купит новый прицеп.
Полина шла с двумя вёдрами по десять литров. Уже пятая ходка. Плечи ныли, коромысло она не любила, носила в руках, и ладони от дужек были в поперечных красных полосах.
Она свернула в калитку и увидела картину.
Влада в белом халатике и резиновых тапочках несла от бочки крошечное детское ведёрко с водой — литра три, для цветочной рассады на подоконнике. И к ней через весь двор, перепрыгивая через лужу, летел Родион.
— Владуся! Куда! Надорвёшься! Дай сюда!
— Ой, Родиончик, да оно лёгонькое…
— Лёгонькое! У тебя же спина! Тебе тяжести нельзя!
Он выхватил у неё пластмассовое ведёрко, взял его двумя пальцами за ручку, как дамскую сумочку, и понёс с таким лицом, будто выносил ребёнка из огня.
Полина остановилась в трёх шагах.
— Спина, — сказала она.
Родион обернулся.
— Чего?
— У неё спина. Понятно.
И она с лязгом опустила оба ведра прямо перед ним, на утоптанную землю. Вода плеснула ему на штанины.
— Ты аккуратней! — дёрнулся он.
— Держи, — сказала Полина. — Раз ты у нас носильщик. Донеси до дома. Тут двадцать литров, но ты справишься, ты же мужчина в самом расцвете.
— Полин, ты чего завелась?
— Я не завелась. Я закончила. Смена окончена, Родион.
Влада отступила на шаг и прижала ладошки к груди, готовясь наслаждаться.
— Какая смена? — Родион нахмурился. — Ты что несёшь?
— Моя. С шести утра и до одиннадцати вечера, без выходных, без обеда, без зарплаты. Восемьдесят тысяч в месяц, если по твоим расчётам. Ты же считал. У поленницы, вчера, в летней кухне. Восемьдесят, Родион. Две наёмные бабы по сорок.
Он побледнел. Это было видно даже сквозь щетину: лицо стало серым, как непропечённый хлеб.
— Ты… ты подслушивала?
— Я за дровами ходила, — сказала Полина. — Печку топить. Которую я топлю, чтобы твоя мать не мёрзла, а твой брат ел горячее.
— Это не то, что ты подумала!
— Это ровно то. «Уставшая лошадь из стойла не убежит». Красиво. Сам придумал или в интернете вычитал?
Влада тихонько ахнула и попятилась к крыльцу — не уходить, а занимать место в зрительном зале.
***
Родион заорал. Он всегда орал, когда его прижимали, — громко, некрасиво, с петухами в голосе.
— Да ты вообще кто такая?! Тебя в этот дом взяли, тебя кормят, тебя одевают!
— Кто меня одевает? Я в сапогах твоей матери хожу с позапрошлого года.
— Ты неблагодарная… — он задохнулся, подбирая слово. — Ты… наглая!
— Наглая, — согласилась Полина. — Ужасно наглая. Захотела учиться.
— Никуда ты не поступишь! — выкрикнул он. — Ты дальше своего коровника не видела ничего!
— Я поступлю. Даже если буду читать по три строчки в телятнике. Пятнадцатого мая экзамен. Я его сдам, Родион. И знаешь, что самое обидное для тебя? Я сдам его не назло. Я про тебя к тому времени вообще думать перестану.
На крыльцо вылетела Галина Петровна с полотенцем через плечо. За ней, вытирая руки о штаны, вышел Данила.
— Что за базар?! — рявкнула свекровь. — На всю улицу!
— Она уходить собралась! — Родион ткнул в жену пальцем. — Слышишь, мать? Она вещи собирает!
— Я ещё не сказала, что собираю, — заметила Полина. — Но раз ты сам догадался — да. Собираю.
***
— Ах ты, — Галина Петровна спустилась на две ступеньки. — Ты в моём доме год живёшь, я тебя как дочь…
— Как дочь? — Полина засмеялась коротко и зло. — Галина Петровна, вы мне за год хоть раз сказали «спасибо»? Хоть раз? Я вам в ноябре с воспалением лёгких на тридцать восьми и пяти обед варила, а вы мне сказали, что суп жидкий.
— Он и был жидкий!
— Он был на воде. Потому что курицу вы отдали Владе, у неё же дети растут.
— У неё четверо! А у тебя один!
— А у меня один, — кивнула Полина. — И он тоже растёт. Только его почему-то никто не считает.
Данила сплюнул в сторону.
— Слушай, невестка, ты не наглей. Дом чей? Мой да материн. Я его тяну. Ты тут никто.
— Согласна, — сказала она. — Никто. Двенадцать вёдер воды в день, шестьдесят литров молока, три топки, стирка на одиннадцать человек и двадцать восемь отёлов за зиму. Всё это делал никто. Удобно устроились.
— Она нас попрекает! — взвизгнула Галина Петровна. — Родион, ты слышишь? Она нас куском попрекает!
— Каким куском? — Полина повернулась к ней. — Я за этот кусок отработала так, что у меня в двадцать четыре года колено щёлкает. Я не попрекаю. Я выставляю счёт. Но не волнуйтесь — я его прощаю. Считайте, что подарила.
***
Родион схватил её за локоть.
— Никуда ты не пойдёшь.
— Убери руку.
— Ты моя жена!
— Я твоя рабочая единица. Ты вчера сам это сформулировал. Отлично сформулировал, между прочим. Даже брат удивился, что ты не дурак.
— Как ты решилась покинуть меня, мою мать и брата?! — заорал он ей в лицо, и голос сорвался. — Как?! Ты кем себя возомнила?!
Полина выдернула локоть.
— Родион. Ты сейчас перечислил трёх человек. Себя, свою мать и своего брата. Меня в этом списке нет. Сына твоего в этом списке нет. Ты даже сейчас, когда орёшь, орёшь про них.
Он открыл рот и не нашёл, что сказать.
— Вот, — сказала она. — Вот и весь наш брак, в одной фразе.
Она обошла его и пошла к дому. Он крикнул в спину:
— Обратно приползёшь!
— Ведро донеси, — не оборачиваясь, сказала Полина. — Оно, между прочим, тяжёлое. Не то что у Владуси.
***
Часть четвёртая
Собиралась она сорок минут. Две сумки: детское и своё. Тетради, распечатки, потрёпанный учебник по биотехнологии воспроизводства с чужой фамилией на форзаце — брала у наставницы с племстанции.
Мирон сидел на кровати и грыз сушку. Влада заглянула в дверь, поправила волосы.
— Полин, ну ты чего, правда? Из-за ведёрка?
— Из-за ведёрка, Влада. Иди, у тебя глазурь сохнет.
— Ты подумай о ребёнке.
— Я о нём и думаю, — Полина застегнула молнию. — Я не хочу, чтобы он вырос и решил, что женщина — это такой механизм, который сам заводится в пять утра.
— Родион тебя любит вообще-то.
— Родион любит, когда за него всё делают. Это не любовь, это подписка.
Влада фыркнула и ушла. Через минуту в дверях появился свекор.
Пётр Матвеевич стоял, держась за косяк, — большой, сутулый, в стружке. Он бондарил в сарае: кадки, ушаты, шайки для бани, брал заказы аж из соседней области, и молчал так основательно, что в доме его голос слышали раза четыре в год.
— Далеко? — спросил он.
— К родителям. В райцентр.
Он покивал. Потом взял её большую сумку и вынес во двор сам, мимо жены, мимо старшего сына, мимо младшего. Поставил у калитки.
— Отец, ты чего творишь? — задохнулась Галина Петровна.
— Автобус в шесть двадцать, — сказал Пётр Матвеевич Полине. — Не опоздай.
И ушёл в сарай.
***
Родион не вышел провожать. Он сидел в горнице и смотрел в телефон, демонстративно, чтобы все видели, как ему всё равно.
Полина шла по улице с ребёнком на руках и сумкой на плече. Соседка тётя Люба высунулась из-за забора.
— Полинка! Ты куда?
— В магистратуру, тёть Люб.
— Куда-куда?
— Учиться.
— А корова?
— А корова не моя.
***
Он не позвонил. Ни в тот вечер, ни через неделю, ни через месяц.
Полина ждала — не примирения, нет. Она ждала одного простого вопроса: «Как Мирон?». Температура, зубы, ходит ли, ест ли. Хоть одно сообщение.
Тишина.
На четырнадцатый день мать не выдержала:
— Полин, ну хоть бы про внука спросил, ирод.
— Не спросит.
— Да как так-то?
— А зачем? Ребёнок был частью хозяйства. Хозяйство ушло — вопрос закрыт.
Отец, Валерий Ильич, сидел, чистил ружьё и высказался за весь вечер один раз:
— Скажешь, если приедет. Я с ним поговорю. Коротко.
***
Родители отдали ей маленькую комнату. Мать взяла Мирона на себя целиком: «Ты садись и учи, я тебя от плиты за уши буду оттаскивать».
И Полина села.
Первую неделю она засыпала над конспектом через двадцать минут — организм не верил, что можно просто сидеть. На второй неделе стало легче. На третьей она поймала себя на том, что читает с удовольствием, взахлёб, как в детстве книжки под одеялом.
Пятнадцатого мая она сдавала. Три вопроса: гормональный протокол вызова суперовуляции у коров-доноров, критерии оценки качества эмбриона перед пересадкой, криоконсервация и методика оттаивания.
Комиссия слушала минут двадцать вместо семи. Пожилой профессор с бородой снял очки.
— Вы это откуда всё знаете так подробно?
— Из практики. Я работала техником по воспроизводству.
— Много отёлов принимали?
— Двести шестнадцать за два года. Двадцать восемь только этой зимой.
Профессор переглянулся с коллегой.
— Ставьте ей отлично и берите на бюджет, — сказал он. — Такие сами к нам не приходят.
***
Часть пятая
В доме на краю деревни тем временем случилось то, что и должно было случиться: воду перестало приносить.
Первое утро без Полины началось в половине восьмого — потому что печку никто не растопил.
— Влада! — гремела Галина Петровна. — Коровы не доены!
— Галина Петровна, я не умею!
— Как это не умеешь?!
— Я городская вообще-то.
— Ты семнадцать лет тут живёшь!
— И семнадцать лет не дою!
К вечеру Зорька орала так, что слышала вся улица. Пришлось звать соседку за деньги. К концу недели Влада впервые в жизни таскала воду от колонки — по одному ведру, отдыхая через каждые двадцать шагов, и её белые халатики закончились.
Пряничные заказы отвалились через десять дней: не до глазури, когда на плите три раза в день еда на десять человек, а один из них — четырёхлетний, который лезет к печке.
Блог «Деревенька Влады» умер тихо. Последний ролик собрал восемнадцать просмотров.
***
Скандал у Данилы с Владой грянул в конце мая.
— Ты что мне подсунула на стол?! — ревел Данила. — Это картошка?! Она сырая внутри!
— А ты сам свари!
— Я с пяти утра на точке, я восемьдесят ульев кочевал!
— А я тут за пятерых! Полина ушла, а я что, лошадь?!
— Полина справлялась!
— Полина! — взвыла Влада. — Да у меня руки в трещинах! Смотри! Я ноготь не могу отрастить!
— Да мне на твои ногти…
— Ах, вот как! А раньше «Владуся, ты как с обложки»?
— Это не я говорил, это брат мой блаженный говорил!
И вот тут всё съехалось в одну точку.
***
Галина Петровна нашла Родиона в летней кухне, где он сидел с эхолотом.
— Ты когда работать пойдёшь?
— Мать, сушилка в сентябре.
— Сейчас июнь! — она стукнула ладонью по столешнице. — Ты соображаешь, что ты натворил?
— Я? Я-то тут при чём?
— При том! Кто хвалился, что жена у него за двоих работает? Кто её грузил, чтоб не выучилась? Догрузил?! Она выучилась и уехала, а мы тут в навозе по колено!
— Так ты сама её и грузила!
— Я по твоей указке грузила, паразит! «Мам, а баня не мыта, мам, а курятник не чищен»! Я, дура старая, велась!
— Мать, ну хватит.
— Не хватит! — она сдёрнула полотенце с плеча. — Мне шестьдесят три, я по ночам встаю коров доить! Влада ревёт, Данила рычит, дети немытые! Ты нам всю жизнь порушил своим умом!
— Она сама ушла!
— От хорошего мужа не уходят!
— Так и от хорошей матери сын не такой вырастает! — рявкнул Родион.
Тишина повисла как топор. Галина Петровна села на лавку.
— Пошёл вон, — сказала она тихо. — С глаз моих.
***
Дальше стало хуже. Влада перестала с ним разговаривать.
— Владусь, подать тебе?
— Отойди.
— Ты чего?
— Отойди, Родион. Из-за твоих ужимок я теперь вёдра таскаю.
— Я-то при чём?
— При том, что ты передо мной хвостом мёл, а я, дура, млела. Как будто мне двадцать. А оказалось — ты просто под братом место грел.
— Влада!
— Иди, — она отвернулась к плите. — Иди корм запарь. Или ты и это не умеешь?
***
Родион ходил по двору и искал виноватого. Виноватый нашёлся быстро, как всегда: жена.
Он объяснял это всем.
Соседу через забор:
— Представляешь, задрала хвост и укатила. В город. Учиться, видите ли. Ребёнка уволокла. И это после всего, что мы для неё сделали!
Мужикам у магазина:
— Я её в дом привёл, я её кормил. А она через год — «смена окончена». Слышал такое? «Смена окончена»! Кто её этому научил, интернет проклятый.
Двоюродному брату по телефону:
— Наглая до жути. Меня бросила, мать бросила, Данилу бросила. Такую женщину поискать. Как земля носит.
Он повторял это так часто, что сам поверил. Ему было двадцать девять, и он твёрдо знал: в его беде виновата женщина, которая посмела уйти.
***
В августе Полина сняла однокомнатную на окраине города, устроилась на племпредприятие лаборантом-эмбриологом на полставки — учёба позволяла — и отдала Мирона в ясли.
Работа была та самая: ламинарный бокс, чашки Петри, микроскоп, промывочные среды, оценка эмбрионов по морфологии, заморозка в соломинках, азот. Руки, которые год таскали вёдра, оказались очень аккуратными.
Заведующая, Тамара Аркадьевна, посмотрела на неё через месяц и сказала:
— Ты почему только сейчас пришла? Тебе двадцать четыре, у тебя руки поставлены, ты стельность с закрытыми глазами определишь.
— Я замужем была.
— И что?
— И всё, — сказала Полина. — Это была отдельная профессия. Без выходных.
***
Он приехал в октябре. Стоял у подъезда в новой куртке, с пакетом, в котором лежала банка мёда и детская машинка.
— Полин.
— Здравствуй.
— Ты… хорошо выглядишь.
— Я высыпаюсь.
Он потоптался.
— Я это. Я жить приехал.
— Куда?
— К тебе. Работу тут найду. На сушилке опыт есть, на элеваторе всегда люди нужны.
— Ты полгода не звонил.
— Ну, гордость же.
— Про Мирона ты полгода не спрашивал. Он ходит, между прочим. И говорит уже штук двадцать слов.
Родион переступил с ноги на ногу.
— Так а чего спрашивать? Он же с тобой. С тобой ему хорошо.
— Вот и весь ответ, — сказала Полина.
***
— Полин, — он заговорил быстрее, — ты не думай, я всё понял. Я ошибался. Дома жуть творится: мать орёт, Данила с Владой грызутся, Владка меня видеть не может, отец в сарай ушёл и вообще оттуда не выходит. Я там лишний.
— Ты не лишний. Ты просто больше не барин.
— Ну зачем ты так.
— А как? — она поставила сумку на ступеньку. — Ты приехал не ко мне. Ты приехал в готовое. Тут квартира тёплая, тут вода из крана, тут женщина с зарплатой и ребёнок, который тебя не помнит. Идеальный вариант. Только я тебе больше не бюджет, Родион.
— Ты злая стала.
— Я стала считать вслух. Тебе это кажется злостью, потому что раньше я считала молча.
***
— Мы семья! — выдавил он.
— Мы были хозяйством, — сказала Полина. — В семье не рассчитывают, сколько стоят руки жены. В семье не грузят человека баней и курятником, чтобы он экзамен провалил. Ты знаешь, чего мне это стоило? Я конспект в фартуке носила. Три строчки в телятнике, три строчки у печки, три строчки в четыре утра, пока молозиво стынет.
— Я боялся, что ты уйдёшь!
— И я ушла, — она развела руками. — Замечательно сработал план. Гениально просто.
Он побагровел.
— Ты меня опозорила на всю деревню! Как ты решилась покинуть меня, мою мать и брата?!
— Опять, — усмехнулась Полина. — Ты опять их всех перечислил. Тебя, мать, брата. Мы с сыном у тебя даже в скандале не участвуем.
Она подняла сумку.
— Езжай домой, Родион. Там вёдра стоят. Двенадцать штук в день, ты помнишь. Влада не справляется, ей тяжело, у неё спина. Иди носи. Ты же умеешь красиво носить.
— Ты…
— Ты там был счастлив, — сказала она. — Ты там был кавалер, добытчик и стратег. Возвращайся. У меня, извини, вакансий нет.
***
Он стоял и держал пакет с мёдом. Полина прошла мимо, набрала код и открыла дверь. Обернулась в проёме.
— Мёд оставь. Мирон любит сладкое. Хоть какая-то от тебя польза.
Дверь закрылась.
***
Дома пахло варёной вермишелью — мать приехала на выходные, сидела на полу с внуком и строила башню из кубиков. Мирон, увидев Полину, поднялся на ноги и пошёл к ней вразвалку, растопырив руки.
— Ма-ма!
— Иду, иду.
— Кто там был? — спросила Лариса Юрьевна из комнаты.
— Курьер, — сказала Полина, снимая куртку. — Привёз мёд. Обратно уехал.
— Полин.
— Мам, правда. Привёз мёд, забрал свою обиду и уехал.
Мать помолчала.
— Не жалеешь?
Полина подхватила сына, села с ним на пол и подала ему верхний кубик.
— Мам, я в среду первую свою пересадку делаю. Самостоятельно. Двенадцать реципиентов. Тамара Аркадьевна сказала: «Твои эмбрионы — ты и ставь». Мне двадцать пять через месяц. У меня руки не болят по ночам.
— Это не ответ.
— Это ответ, — сказала Полина. — Просто он не про него.
***
В деревне в тот вечер Галина Петровна кричала на Владу, Влада на Данилу, Данила на детей, а Родион сидел на крыльце и рассказывал сам себе, какая наглая у него была жена: задрала хвост и уехала, бросив мужа, мать его и брата, и что земля таких вообще-то не должна носить.
Пётр Матвеевич вышел из сарая с готовой кадушкой, поставил её на землю, посмотрел на младшего сына и сказал второй раз за год:
— Воду принеси.
И ушёл обратно.
