Зеркальный зал ещё гудел от музыки, когда Алина стянула туфли и села прямо на пол, вытянув ноги. Тело было горячим, лёгким, послушным — таким, каким бывает только после хорошей связки. В дверях стояла Полина, младшая сестра Кирилла, и мялась, как школьница у доски.
— Ты давно тут? — Алина отжала мокрую прядь у виска.
— С середины. Я хотела спросить… — Полина сглотнула. — А меня научишь? Ну, вот это, когда корпус идёт назад, а нога тянется.
— Научу. Ты только сначала матери скажи, а не мне, — усмехнулась Алина. — А то потом будет, что я тебя сгубила.
Полина отвела глаза и стала слишком внимательно изучать плинтус. Алина знала это выражение — так выглядят люди, которые уже проговорились в голове и вот-вот проговорятся вслух.
— Она мне запретила. Сказала, что одна распутница в семье уже есть, второй не надо.
Пол под Алиной стал очень твёрдым. Она медленно поставила туфли рядом — носок к носку, ровно, как на разметке.
— Одна распутница, — повторила она. — Это, я полагаю, не соседка с третьего этажа.
— Алина, прости. Я думала, ты знаешь. Тётки звонят и спрашивают: «Как там твоя распутница?» Они тебя ни разу в жизни не видели.
— Прекрасно. Меня обсуждает целый заочный совет экспертов. — Алина встала, и голос у неё был ровный, как паркет. — А ты, значит, вместо танцев пошла туда, куда мать сказала?
— На больничные пошла. Три недели выдержала и убежала. Не моё это, — Полина мотнула головой. — А танцы — моё.
— Тогда приходи в шесть по вторникам. И запомни, солнце: клеймо ставят на тех, кто стоит и не двигается. По движущейся цели попасть трудно.
Инна пришла к ним через месяц после того, как Алина сказала мужу про беременность. Пришла с сумкой, полной наставлений, и с лицом человека, который уже всё решил на семейном совете, где заседал в одиночестве.
— Я тебе прямо скажу, я лишнего не говорю, — начала свекровь с порога. — Ребёнок не от Кирилла.
— Смело. — Алина не стала даже садиться. — А заключение вы где брали, в гороскопе или у тёток по телефону?
— На своих танцульках и нагуляла! — свекровь повысила голос сразу, без разгона. — Прыгаешь по этим танцполам полуголая, перед мужиками вертишься! Может, ты ещё и в журналах снимаешься, из тех, которые под прилавком!
— Инна Львовна, вы про журналы под прилавком откуда так подробно знаете? — Алина склонила голову. — Я до сих пор думала, что вы читаете исключительно кулинарные сборники.
— Не смей мне зубы заговаривать! Кирилл, ты слышишь, как она с матерью разговаривает?!
Кирилл сидел у стены и молчал. Это было его основное умение — молчать так, чтобы не поссориться ни с кем, кроме собственной жены.
— Если ты чистая, ты бы так не защищалась! — выдохнула свекровь. — Чистые молчат и терпят!
— Нет, чистые вытирают ноги перед входом, а не о хозяев квартиры, — сказала Алина. — И запомните: молчат не чистые, молчат удобные. Я неудобная. Мне так дышится легче.
Инна ушла, хлопнув дверью. С того вечера Алина к ней больше не ходила — и это, разумеется, стало новым поводом.
— Она гордая стала, к матери не заходит! — гремело в телефоне у Кирилла. — А откуда у неё деньжищи на двушку, ты спросил? Спросил?!
— Я спросила, — вмешалась Алина, забрав трубку. — Отвечаю громко и по слогам: я копила пять лет, дед добавил, и я купила квартиру. У девочки будет своя комната.
— Не бывает такого!
— Бывает, — сказала Алина. — Просто не у всех.
Живот рос, ноги отекали, а Кирилл менялся. Он не кричал, не обвинял — он смотрел мимо, коротко отвечал и начал отходить с телефоном в коридор. Алина видела это движение — так уходит человек, которого лепят чужими руками.
Зато Полина после занятий летела к ним через полгорода. Сажала Алину на диван, подкладывала под ноги подушку, командовала.
— Сиди. Я сама. Ты сегодня стояла три часа, я видела.
— Ты меня пасёшь, как тренер новичка, — смеялась Алина.
— Мать запретила к тебе ходить, — Полина пожала плечами. — А я уже не в третьем классе. Мне запрещать поздно, меня можно только уговаривать. Пусть попробует.
На восьмом месяце Алина слышала, как Кирилл в коридоре говорит: «Ну мать, ну хватит, ну не надо». Ни одного «неправда». Ни одного «моя жена».
Дочь родилась в четверг, в четыре утра, весом три сто, с чёрными густыми бровями. Свекровь пришла на следующий день, постояла над кроваткой, посмотрела на девочку и ничего не сказала. Молчала долго, поджав губы, как будто ждала признания.
А потом заговорил Кирилл.
— Алина. Я хочу тест ДНК.
Полина, стоявшая с пакетом у стены, обернулась так резко, что пакет зашуршал.
— Ты что сказал? Ты в своём уме?
— Я имею право знать, — упрямо повторил Кирилл, не глядя на жену.
— Ты имеешь право быть человеком, а не рупором! — Полина шагнула к брату. — Я знаю, откуда это растёт! Из телефонных разговоров растёт!
— Полина, не лезь, — процедила мать. — Сын правильно говорит. Пусть докажет.
Алина села в кровати. Спина болела, руки дрожали от злости, но голос вышел спокойный и сухой.
— Пойдём на ДНК-тест? — обратилась она к свекрови. — Пусть будет тест, но после не пеняйте.
— Мне пенять не на что! — вскинулась Инна.
— Это вы сейчас так думаете, — сказала Алина. — Люди вообще часто путают спокойную совесть с плохой памятью.
Пробы сдали официально, все трое. Результат Алина забрала сама и никому не сказала ни слова — ни мужу, ни свекрови, ни в ответ на звонок, в котором Инна требовала «читай вслух немедленно». Она пригласила всех к себе в субботу, к трём.
Пришли все. Свекровь — первая, в шёлковой блузке, будто на праздник. Игорь Петрович, её муж, — молча, с пакетом мандаринов, потому что не знал, куда себя деть. Кирилл — с видом человека, который уже полгода живёт в чужой голове. Полина — последняя, с сумочкой под мышкой, и щёки у неё горели.
— Давай, не тяни, — бросила Инна, усаживаясь в кресло, как в собственное. — Мы люди занятые.
Алина положила на стол бумагу.
— Читайте. Только руки помойте, там ребёнок ел рядом.
Свекровь выхватила лист, пробежала глазами. Лицо у неё сделалось кислым, будто ей вместо праздника вручили квитанцию.
— Ну… 99,9. — Она недовольно вздохнула. — Ладно. Я официально признаю внучку.
— Какая честь, — сказала Алина. — Внучке два месяца, она уже реабилитирована. Осталось дождаться реабилитации матери, но с этим, я вижу, у вас очередь.
— Не дерзи! — вспыхнула Инна. — Проверить надо было, любая мать проверила бы!
— Любая мать проверяет ботинки на сыне, а не биографию на невестке.
Кирилл сидел, опустив голову, и Алина смотрела на его затылок. Она уже хотела уйти в спальню — дочка завозилась.
И тут поднялась Полина. На неё, как всегда, никто не смотрел. Она подошла к отцу и протянула ему лист из сумочки.
— Пап. Прочитай, пожалуйста. Вслух.
— Что это, доченька? — Игорь Петрович добродушно достал очки, надел, откашлялся. — «Заключение… вероятность биологического отцовства… ноль процентов». Полинка, это чья бумага?
— Наша, — сказала Полина, и голос у неё зазвенел. — Я взяла образец у тебя. И у неё. Тайно.
Стало так тихо, что слышно было, как сопит девочка в комнате.
— Что за чушь?! — Инна вскочила. — Это подлог! Это ошибка! Ты дура, ты ничего не понимаешь!
Полина подошла к матери и ударила её по щеке.
— Вот откуда ноги растут, — сказала она. — Ты меня нагуляла на стороне. Двадцать лет молчала. А Алину, которая пахала и родила, полоскала перед всеми тётками!
— Игорь! Игорь, это неправда! — Инна метнулась к мужу, вцепилась в рукав. — Это бумажка, это интернет какой-то!
Игорь Петрович снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман.
— Я сдам сам. Официально, — сказал он тихо. — И если подтвердится — собирай вещи. Квартира моя, мне от деда досталась. Я тебя слушал, как ты чужую невестку в грязь топчешь.
Он вышел, не хлопнув дверью, и от этой аккуратности всем стало неуютнее.
Инна повернулась к сыну, и голос у неё поплыл к визгу.
— Кирилл! Кирюша! Ты-то уж точно сын своего отца, ты слышишь? Уж точно!
— «Уж точно», — повторила Алина и коротко хмыкнула. — Знаете, Инна Львовна, в этих двух словах больше сюжета, чем во всех ваших телефонных сериалах.
— Ты! — Инна развернулась. — Ты специально! Ты нас разрушила!
— Нет. Я всего лишь согласилась на тест, — Алина скрестила пальцы перед собой. — Вы сами повесили над домом мишень, я просто перестала стоять под ней.
Она ушла в спальню и вернулась, волоча тяжёлый чемодан без колёсиков. Тащила по паркету, не спеша, и звук был неприятный, скребущий, как правда.
— Кирилл. Здесь почти всё твоё. Остальное завтра занесёт Полина.
— Алина, стой. — Он поднялся, побледнев. — Дочь моя. Тест ведь мой. Всё же нормально.
— Тест твой, — согласилась она. — А доверия нет. Ты не поверил жене, которая с тобой семь лет. Ты поверил матери, которая сама в своё время гуляла и всю жизнь боялась, что вскроется. И знаешь, что самое смешное? Ты ни разу не спросил меня напрямую. Ни разу.
— Я боялся спросить!
— Вот именно. Ты боялся спросить у меня и не боялся слушать про меня. Это разное качество страха, и мне с ним жить не хочется.
— Я исправлюсь.
— Исправляются часы, Кирилл. А ты просто мужчина, которого удобно носить в чужом кармане, — Алина открыла дверь. — Иди. Я не кричу, не плачу и не хлопаю. У меня квартира, дочка, родные, накопления и зал, куда я выйду, как только смогу стоять на носках. Я справлюсь. А ты попробуй справиться с тем, что мог просто поговорить.
Дочка заплакала. Алина ушла к ней.
Полина взяла чемодан, вытолкнула его на площадку и следом вывела брата, придерживая за локоть, как выводят гостя, который засиделся. Инна попятилась к двери сама — боялась второй пощёчины.
— Полинка. Я дура была, — быстро проговорила она с порога. — Прости.
Полина захлопнула дверь. Замок щёлкнул сухо и коротко.
На площадке Кирилл стоял, держась за ручку чемодана, и смотрел в кафельный пол. С одной стороны — дочь его, родная, кровная, брови её густые. С другой — он сам, тряпка, которую полгода полоскали, а он покорно сохнул.
— Надо было просто спросить, — сказал он вслух. — Просто спросить.
— Ну сделали бы тест по-тихому, спокойно, — заторопилась Инна. — Зачем трагедию устраивать было…
Она осеклась. Щека всё ещё горела, и в этом жжении было больше приговора, чем в любой бумаге. Она никогда не думала, что тайна вскроется. Тем более так — из рук родной дочери, в чужой прихожей, в три часа субботнего дня.
А за дверью Алина укачивала дочь и слышала, как Полина возится в комнате, разбирая пакеты.
— Алина, — крикнула та, — ты завтра в шесть в зале?
— В шесть, — отозвалась Алина. — И ты со мной. Начнём с корпуса.
