Чемодан лежал посреди комнаты, раскрытый, как створка большой ракушки. Оля укладывала в него вещи по своей особой системе: сначала тяжёлое, потом мягкое, сверху — соломенная шляпа с широкими полями. Она делала это медленно, с удовольствием, будто гладила будущее по спине.
— Вера, иди сюда! Смотри, — Оля выпрямилась и надела шляпу.
— О-о, — сестра всплеснула руками. — Ты в ней как женщина, которую вот-вот кто-то нарисует.
— Пусть рисуют. Главное, чтобы не подписывали снизу «ждёт мужа с ремонтом», — Оля крутанулась на пятке.
— А купальник?
Оля вытащила из пакета купальник — цвета мокрой хвои, с тонкими завязками на бёдрах. Вера ахнула так искренне, что стало ясно: сорок два года — это не диагноз, а всего лишь цифра. Игорь сидел в кресле у стены и молчал, листая что-то в телефоне.
— Игорь, оцени, — позвала Оля. — Мне нужен мужской взгляд, а не сестринский восторг.
— Красиво, — сказал он, не поднимая головы.
— Ты даже не посмотрел.
— Посмотрел.
Оля повесила купальник на спинку стула, села на подлокотник кресла и легонько щёлкнула мужа по колену. Он дёрнулся, как разбуженный.
— Игорёк, ты какой-то заторможенный. Тебя что, кто-то в холодильнике забыл?
— Нормальный я, — буркнул он. — Просто устал.
В прихожей звякнул замок, вошла Алина, сестра Игоря с двумя детьми — Мироном и Соней. Дети сразу пошли к чемодану, как к аттракциону. Соня потрогала шляпу пальцем, будто проверяя, не растает ли.
— Правда.
— А привези нам ракушек! Больших! Таких, чтобы в них шумело!
— Привезу. И тебе шумную, и Соне шумную, — Оля присела к ним. — А если найду совсем громкую, отдам вашей маме, пусть слушает.
Алина стояла в дверях, не проходя внутрь, и смотрела на чемодан долгим, тяжёлым взглядом. Потом сложила губы в улыбку.
— Хорошо тебе, — сказала она. — Некоторые с двумя на дачу третий год выехать не могут.
— Некоторые могут, но выбирают дачу, — отозвалась Оля. — А я год откладывала. У меня в банке отдельная копилка, я её кормила, как хомяка.
— Везёт же.
— Не везёт, Алина. Копится.
Вечер был тихий, домашний, из тех, когда кажется, что жизнь наконец-то договорилась сама с собой. Оля разбирала пакеты с покупками, шуршала пакетиками с кремом от загара, вслух зачитывала прогноз погоды на неделю вперёд. Игорь сидел за столом, крутил в пальцах солонку и всё поглядывал на жену исподлобья.
— Двадцать девять днём, двадцать три вечером. Игорь, ты слышишь? Двадцать три вечером! Это же значит, что можно ходить без кофты.
— Слышу.
— Ты счастлив?
— Я в восторге, — сказал он деревянно.
Оля подняла на него глаза и уже почти всё поняла, но продолжила складывать полотенце. Игорь наконец не выдержал.
— Оля.
— Да.
— Ты у меня третий день ничего не спрашиваешь.
— О чём?
— Ну… как там у матери дела. Что за коробки у неё в коридоре стоят. Ты же всегда спрашивала.
Оля аккуратно положила полотенце в чемодан и застегнула молнию до половины. Потом села напротив мужа и сложила руки на столе, как ученица.
— Игорь, я знаю, что за коробки. Плитка, ламинат и обои под покраску. Алина мне ещё две недели назад проговорилась, она у нас как радио без выключателя.
— И ты молчала?
— А что мне, гимн исполнить? Мне интересно другое: почему ты молчал.
Он открыл было рот, но в этот момент телефон завибрировал и поехал по столу. На экране горело «Тамара Львовна». Игорь схватил трубку так быстро, будто спасал её от падения в пропасть.
— Да… да, дома… Да, собирает.
Оля слышала голос из динамика — высокий, напряжённый, спешащий. Она не двинулась с места, только чуть повернула голову, чтобы слышать лучше.
— Игорь, а объясни мне, почему твоя жена собирается на море?! — звенело в трубке. — У меня коридор завален, у меня в комнате всё сдвинуто, я вторую неделю на чемоданах живу! А она — купальники!
— Мам, я решаю.
— Ты решаешь третий месяц! Ты не решаешь, ты жуёшь!
Игорь встал, отошёл к стене, бормотнул что-то и отключился. Постоял, набирая воздух, как перед прыжком в холодную воду. Потом развернулся.
— Оля. На море этим летом не поедешь. Деньги уйдут на ремонт.
Оля не вскочила, не побледнела, не схватилась за сердце. Она спокойно достала из чемодана шляпу, положила её на стол между собой и мужем, как будто выложила на стол козырь.
— Игорь, ты сейчас произнёс фразу, которую я репетировала в голове с апреля. Слово в слово. Только ты чуть-чуть смазал финал.
— Что?
— Я думала, ты добавишь «мы ведь потом обязательно поедем». Ты не добавил. Молодец, растёшь.
— Ты издеваешься?
— Так вот, отвечаю: поеду. Билеты у меня, отель у меня, деньги мои, отложенные с моей копилки, к которой ты не приложил ни рубля, ни ладони.
Игорь дёрнул стул, сел, придвинулся вплотную. Голос у него пошёл вверх, сорвался на резкое, злое:
— Твои! Опять «мои»! Ты вообще понимаешь, что у меня мать в разгромленной квартире?!
— Понимаю. Разгромили её без меня, и это, знаешь, единственное, что меня утешает.
— Она пожилой человек!
— Она человек, который заказал плитку, не спросив ни у кого, будут ли деньги на клей, — Оля говорила ровно и негромко. — Ремонт — это не подвиг и не стихийное бедствие. Это смета. Смету составляют до, а не после того, как коридор завалили коробками.
— Ты бездушная!
Он ударил ладонью по столу — не сильно, но резко, и шляпа съехала на пол. Оля подняла её, отряхнула поля, положила на подоконник.
— Ты будешь как все нормальные жёны! — выкрикнул он. — Ты вложишься в семью!
— Игорь, я в семью вкладываюсь одиннадцать лет. Я вложила зимнюю поездку, потому что у Алины был кризис. Я вложила летнюю, потому что у твоей родни была свадьба. Я вложила три отпуска — а взамен получила одну грамоту от твоей матери, устную, и та её потом отозвала.
— Не смей так о ней говорить!
— А как? Стихами? Я и стихами могу, но там рифмы будут неласковые.
Он вскочил, прошёлся по комнате, схватил себя за волосы. Потом резко остановился, и голос его стал совсем другим — сиплым, злым, требующим.
— Ты сдашь билеты. Сегодня. И отдашь деньги на плитку.
— Нет.
— Оля!
— Игорь, я скажу мысль, за которую мне не заплатят, но ты запомни: тот, кто платит за чужие капризы, потом платит за чужие капризы всегда. Это как кормить голубей на балконе — сначала мило, потом ремонт балкона.
— Тебе смешно?!
— Мне очень несмешно. Просто я не умею плакать по расписанию.
Он сделал шаг, схватил со стола её паспорт с вложенной распечаткой билета, сунул во внутренний карман куртки и пошёл в прихожую. Оля не побежала за ним. Она стояла у стола, положив пальцы на край, и смотрела в его затылок.
— Игорь.
— Что?! — обернулся он у двери.
— Ты сейчас делаешь то, что уже нельзя будет отменить. Просто чтобы ты потом не говорил, будто тебя не предупреждали.
— Посидишь дома — поумнеешь, — бросил он и вышел.
Дверь закрылась. Оля постояла одну секунду, потом достала телефон и открыла приложение. Она делала это без спешки, как человек, у которого план лежал в дальнем ящике с самой весны.
— Так, — сказала она сама себе. — Копию заявления, электронный документ, подтверждение брони. Спасибо, что мы живём в двадцать первом веке, а не в веке сундуков и печатей.
Она позвонила сестре, и та взяла трубку с первого гудка.
— Вера. Он забрал паспорт.
— Что?! Я сейчас приеду!
— Приезжай, но не спасать, а работать. Мне нужны вы с Костей. И нужен новый замок, у меня есть мастер, он приедет в течение часа.
— Оля, ты серьёзно?
— Абсолютно. Кот, аквариум и фикус переходят под ваше командование. Рыб кормить один раз, кота — по требованию, фикус не заливать, он у меня нервный.
Утро было прохладное, светлое, тихое. Игорь поднялся к своей квартире в начале восьмого, злой и не выспавшийся, с чужим паспортом во внутреннем кармане, как с трофеем. Он приготовил заранее первую фразу: «Ну что, успокоилась?» Ключ вошёл в замок на треть и встал.
Он подёргал, вынул, посмотрел на ключ, потом на скважину. Скважина была новая — блестящая, без единой царапины. Он вдавил кнопку звонка и держал её слишком долго.
Потом набрал жену. Ответила она сразу, и в трубке шумело: гулкое, широкое, с объявлениями.
— Оля, что за фокусы с замком?!
— Доброе утро, Игорь. Я приземлилась двадцать минут назад. Выхожу к автобусам, тут очень тепло.
— Ты… где?!
— На море, Игорь. То самое, куда я «не поеду».
— Как ты уехала?! У меня твой паспорт!
— У тебя бумажка, — спокойно сказала Оля. — А у меня электронный документ и подтверждение, оформленные ночью. Ты забрал у меня обложку, а я улетела с содержанием.
Он привалился спиной к стене, дыша тяжело.
— Ты… ты сумасшедшая.
— Я организованная. Это редко бывает похоже, но никогда не совпадает.
— Открой квартиру!
— Квартира моя, Игорь. Досталась мне до нашего брака, ты это знаешь лучше меня, ты сам об этом одиннадцать лет шутил. Там сейчас Вера с Костей, они присматривают за котом, рыбами и фикусом. Ключ у них один, и он не размножается.
— Ты меня из дома выставила?!
— Я тебя не выставляла. Ты сам ушёл, сказал «посидишь — поумнеешь». Я посидела ровно четыре часа и очень поумнела, спасибо за методику.
— Оля, вернись немедленно! Мы поговорим!
— Поговорим. Через двенадцать дней, когда я вернусь загорелая и с ракушками. А сейчас, пожалуйста, не отвлекай меня. У меня заслуженный отпуск, а не отработка по чужой плитке.
Замок за его спиной щёлкнул. Дверь открылась, и на пороге встала Вера, а за ней в глубине коридора показался Костя — большой, спокойный, с полотенцем на плече.
— Ключ тебе не положен, — сказала Вера негромко. — Хочешь свои вещи — спроси разрешения у хозяйки квартиры. Разрешит — я тебе всё вынесу в сумке, аккуратно, я умею.
— Это мой дом!
— Это её дом, Игорь. И ты в нём был гостем с очень хорошими условиями. Условия закончились, — Вера чуть отступила. — Список вещей писать будешь или по памяти?
— Вера, отойди.
— Костя, — не поворачиваясь, позвала она.
Костя подошёл и просто встал в проёме, ничего не говоря, никого не толкая. Игорь посмотрел на него, потом на новую скважину, потом на телефон в своей руке, где уже шли короткие гудки.
— Передайте ей, что она пожалеет, — сказал он, и голос сорвался.
— Передам, — кивнула Вера. — Но у неё сейчас море, ей не до сожалений. Куртку тебе вынести? Утро прохладное.
Он развернулся и пошёл вниз, а Вера аккуратно закрыла дверь на два оборота.
Тамара Львовна встретила сына в коридоре, среди коробок, и первые её слова были не «здравствуй».
— Где Оля?
— На море.
Она замерла, потом задышала часто, коротко, и голос её пошёл вверх, до самого верхнего края.
— Как — на море?! Ты же сказал, что не поедет! Ты же мужчина или кто ты?! У меня всё сдвинуто, у меня плитка куплена! Тут такой бардак!
— Мам, не начинай.
— Я не начинаю, я заканчиваю! Одиннадцать лет я её терпела, одиннадцать лет! И вот благодарность — купальник и шляпа! Она нас презирает, ты понимаешь?! Она над нами смеётся!
— Мам.
— И ты позволил! Ты стоял и позволил!
Игорь снял куртку и положил её на коробку с ламинатом, потому что крючки уже сняли со стены. Он прошёл в комнату, посмотрел на сдвинутую мебель, на ободранный угол, на мешки со смесью. Тут пахло работой на много недель, и делать её было некому. Только ему.
Алина приехала в тот же день, к вечеру, с Соней. Она надела перчатки, отскребла один участок стены, потом Соня захотела есть, потом захотела спать, потом захотела домой.
— Игорёк, я побегу, — сказала Алина, стягивая перчатки. — Ты же понимаешь, с детьми.
— Ты час пробыла.
— Час — это тоже помощь! Не все могут даже час!
— А кто может двенадцать дней? — спросил он тихо.
— Ну извини, у меня не море, у меня дети! — вспыхнула она. — Вот пусть Оля и приезжает, она отдохнувшая будет, ей легче!
Она ушла, и в квартире остались двое: он и его мать. Первый вечер прошёл в перестановке шкафа, второй — в снятии старых обоев, третий — в спорах о цвете.
— Не такой серый! Я говорила — тёплый серый!
— Мам, это и есть тёплый.
— Это холодный! Ты специально! Тебе лень идти менять!
— Хорошо. Пойду поменяю.
Каждое утро в десять на его телефон приходило одно и то же: фотография и одна строка. Море и чей-то локоть на перилах балкона. «Доброе утро, Игорь. Вода двадцать шесть». Потом шляпа на лежаке и сандалии. «Завтракала долго, никто не торопил».
Потом ракушка на ладони, крупная, витая. «Мирону. Вторая — Соне. Обещания я держу, в отличие от некоторых».
Он смотрел на эти снимки, сидя на полу среди мешков, и в горле у него стояло что-то плотное, несглатываемое. Он написал один раз: «Оля, поговорим?» Ответ пришёл через два часа: «Через шесть дней. Сейчас у меня закат. И готовься к разговору, моему».
— Кто там тебе пишет? — спрашивала Тамара Львовна, вытягивая шею.
— Никто.
— Она, да? Хвастается? Пусть хвастается, посмотрим, как она запоёт, когда одна останется! Кто её такую возьмёт, скажи мне?
— Мам, помолчи, пожалуйста.
— Что?! Ты на меня голос поднял?!
— Я попросил.
Она обиделась и молчала два часа, а потом снова начала — про плитку, про то, что клея не хватило, про то, что раньше жёны были другие. Игорь работал. Спина болела, руки не отмывались, он спал на раскладушке между коробками и просыпался от каждого шороха.
На девятый день он поймал себя на простой, ясной мысли: он сам купил этот ремонт своей жизнью. Не рублями — жизнью. И теперь у него нет ни моря, ни жены, ни ключа, ни права на «объясни мне».
— Игорь, ты клей до конца выбрал? — раздалось из коридора.
— Выбрал, мам.
— И не вздумай ей звонить первым! Пусть сама!
Он не ответил. Он знал: когда Оля вернётся, будет тяжёлый разговор, и разговаривать в нём будет она. А он будет молчать и слушать — потому что любое его слово теперь стоит слишком дорого, а он и так уже в долгах. И потому что если он скажет хоть одно лишнее, то останется в этой квартире с ободранными стенами навсегда, вдвоём с той, кто велел ему сюда прийти.
Осталось три дня. Он считал их, как считают шаги до края пропасти.
