Лисичка получалась не сразу. Вероника переделывала её третий вечер подряд. Рыжая, маленькая, в красном вязаном шарфе, она должна была стоять на заснеженном мосту и смотреть на огни деревни внизу. Издательство ждало разворот к пятнице. Вероника сидела в маленькой комнате за наклонным чертёжным столом, под лампой на длинной гнущейся ноге, и вела тонкой кистью по мокрому листу. Акварель растекалась, как ей и было нужно. Мех становился живым. Снег под лапами голубоватым.
Было без четверти час ночи. В стаканчике с водой отражалась лампа.
Иллюстрации к детским книгам Вероника рисовала шестой год. Начинала ещё до замужества, по вечерам, после основной работы. Днём она была инженером-проектировщиком в архитектурном бюро, чертила вентиляцию и отопление для чужих домов. А вечерами рисовала зайцев, медведей, лисиц и девочек в валенках. Сначала для маленьких издательств за копейки. Потом для больших. Последние два года она зарабатывала на книжках почти столько же, сколько в бюро.
Эти деньги шли на ипотеку.
Квартиру Вероника купила в тридцать лет. Двухкомнатную, в панельной девятиэтажке у парка, на шестом этаже. На первоначальный взнос она копила почти восемь лет. С первой зарплаты в бюро, с двадцати двух. Жила с мамой в старой хрущёвке, потом, когда мама переехала к сестре в Краснодар, снимала комнату. Ни разу не была в отпуске за границей. Одежду покупала, когда старая совсем расползалась. На взнос собрала тридцать процентов. Остальное банк дал на двенадцать лет.
Сейчас, спустя пять лет, оставалось ещё семь. Каждый месяц она платила тридцать девять тысяч. Иногда больше, когда приходили деньги из издательства, вносила досрочно. Хотела закрыть быстрее.
Маленькую комнату она с самого начала сделала кабинетом. Купила чертёжный стол с наклонной столешницей, старый, советский, у пенсионера-архитектора по объявлению, и сама его отреставрировала. Повесила полки для красок и бумаги. Поставила удобное кресло на колёсиках. На стену прикрепила пробковую доску, куда прикалывала эскизы. На подоконнике стояли банки с кистями. Здесь она проводила каждый вечер, иногда до двух, до трёх ночи.
С Дмитрием она познакомилась через год после покупки квартиры. Он работал менеджером в автосалоне, был весёлый, разговорчивый, хорошо одевался. Ухаживал красиво: цветы, кафе, кино. Через год они поженились. Дмитрий переехал к ней. Своего жилья у него не было, он снимал комнату вместе с другом.
Первое время он говорил, что будет помогать с ипотекой. Потом говорил, что у него сейчас трудный период. Потом перестал говорить совсем. Его зарплата уходила на него. На новый телефон. На абонемент в спортзал. На посиделки с друзьями по пятницам. На новые кроссовки, куртки, часы. Иногда он покупал продукты. Иногда платил за интернет.
Коммуналку, ипотеку, продукты на неделю, бытовую химию, ремонт в ванной, который они делали два года назад, оплачивала Вероника. Она не жаловалась. Ей было проще заплатить, чем объяснять, почему он должен.
Мать Дмитрия, Надежда Павловна, жила в деревне Красный Яр, в семидесяти километрах от города. У неё был свой дом, старый, но крепкий, с огородом, яблонями и курами. В город она приезжала раза три-четыре в год. На Новый год, на день рождения сына, иногда весной, в поликлинику.
Каждый раз она приезжала с банками огурцов и варенья, обнимала сына, оглядывала квартиру и начинала вздыхать.
— Ох, как у вас тут хорошо. Тепло. Вода горячая из крана. Магазин внизу. А у меня там что? Печку топи, воду с колонки таскай. Скукота. Поговорить не с кем. Одни старухи да собаки. Вот бы мне сюда, к вам поближе. В театр бы ходила. В поликлинику нормальную. На рынок.
Вероника улыбалась и молчала. Она понимала, к чему эти разговоры. Но думала: если не отвечать, тема сама сойдёт на нет.
Прошлой зимой, на Новый год, Надежда Павловна прожила у них четыре дня. Спала на диване в зале. На второй день Вероника застала её в кабинете. Свекровь стояла посреди маленькой комнаты и оглядывала её, как оглядывают квартиру перед покупкой. Трогала чертёжный стол, заглядывала в шкаф, отодвигала штору.
— А комнатка-то хорошая, — сказала она, увидев невестку. — Светлая. Тёплая. Тут бы кровать поставить, шкаф. Тумбочку. Вот тут бы герани мои стояли, на окошке. А то ты тут картинки свои малюешь, а комната пропадает.
— Это мой кабинет, Надежда Павловна. Я тут работаю.
— Ну работай, работай. — Свекровь махнула рукой и вышла. — Я так просто. Мечтаю.
Тогда Вероника посмеялась. Потом, летом, несколько раз замечала, как Дмитрий разговаривает с матерью по телефону на балконе, прикрыв дверь, и замолкает, когда она проходит мимо. Но не придала значения.
Месяц назад, в октябре, Дмитрий заговорил прямо. Вечером, за ужином.
— Слушай, Ника. Мама совсем там одна. Ей семьдесят. Зимой тяжело, дрова, снег. Может, она к нам переедет? В маленькую комнату. А ты свои рисунки в зале будешь рисовать. Или на кухне.
Вероника отложила вилку.
— Дима. Нет. Это мой кабинет. Я там работаю. Каждый вечер. Ты же знаешь, на эти деньги мы ипотеку платим. Я не смогу рисовать на кухне. Мне нужен стол, свет, тишина. И потом, у нас двушка. Нам троим тут будет тесно. Нет. Давай лучше будем к ней чаще ездить. Или поможем ей зимой с дровами, найдём кого-нибудь.
Дмитрий обиделся. Встал из-за стола, ушёл в комнату смотреть телевизор. Два дня с ней почти не разговаривал. Но больше эту тему не поднимал.
Вероника решила, что вопрос закрыт.
Через две недели, в четверг, она задержалась в бюро. Сдавали проект, большой торговый центр, и шеф попросил всех остаться. Домой она приехала в десятом часу. Уставшая, голодная. Открыла дверь.
И остановилась на пороге.
Прихожая была заставлена коробками. Большими, картонными, перевязанными бечёвкой. На одной было написано чёрным маркером: «Посуда». На другой: «Зимнее». Два огромных клетчатых чемодана стояли в проходе так, что к спальне приходилось пробираться боком. Пахло чужими духами, сладкими, и ещё чем-то деревенским, печным, дымным.
Из кухни доносились голоса и звон посуды.
Вероника прошла на кухню. За столом сидел Дмитрий. У плиты стояла Надежда Павловна, в фартуке, с половником в руке. На плите кипела кастрюля, которую Вероника видела впервые. Огромная, эмалированная, в красный горошек.
— О, Вероничка пришла, — сказала свекровь. — А я тут борщ сварила. Садись, поешь.
Вероника оглядела кухню. Половина шкафов была открыта. В них стояли чужие тарелки, чашки, кастрюли, сковородки. Её собственная посуда, белая, простая, сдвинута в угол. Её крупы и макароны, которые она хранила в стеклянных банках на полке, переставлены в нижний шкаф. Вместо них на полке стояли пакеты с сушёными яблоками, грибами, банки с вареньем, мешочек с какими-то травами.
— Дима, — сказала Вероника. — Что происходит?
Дмитрий пожал плечами. Лицо у него было невозмутимое.
— Мама приехала. Ну, я её забрал из деревни. Сегодня днём. Ей там совсем плохо, Ника. Одна. Зима скоро. Я подумал, пусть у нас поживёт.
— Ты подумал.
— Ну да.
— Я тебе две недели назад сказала нет.
— Ну сказала. А я подумал и решил, что так будет лучше.
Вероника развернулась и пошла в маленькую комнату. В свой кабинет.
Открыла дверь.
Кабинета не было.
Чертёжного стола не было. Кресла на колёсиках не было. Полок с красками не было. На их месте стояла узкая железная кровать с высокими спинками, застеленная лоскутным одеялом. Старый лакированный шкаф с зеркалом на дверце. Тумбочка с кружевной салфеткой, на которой стояли иконы и пузырёк с корвалолом. На подоконнике, где раньше стояли банки с кистями, теперь стояли горшки с геранью. На стене, где висела пробковая доска с эскизами, висел ковёр с оленями.
Вероника стояла в дверях и не могла дышать.
— Где мой стол? — спросила она тихо.
Дмитрий подошёл сзади.
— На балконе. Я разобрал. Ну, не разобрал, просто вынес. И кресло там же. Краски твои в коробке, в зале. Ника, ну маме же надо своё пространство. Отдельное. Она пожилой человек. Ей нужна своя комната.
Вероника вышла в зал. У дивана стояла картонная коробка. Сверху, как попало, лежали её кисти, тюбики с красками, банки с водой, которые кто-то даже не вылил. Под ними папка с эскизами.
И лисичка.
Её лисичка в красном шарфе, на заснеженном мосту. Вчерашний лист, почти законченный. Его кто-то свернул в трубку и сунул в коробку боком, между банками. Когда Вероника развернула его, по снегу и по рыжему меху шла глубокая заломленная складка. А в углу, где были огни деревни, расплылось грязное пятно. Из банки с водой, которую не вылили.
Три вечера работы. Разворот, который нужно было сдать в пятницу.
Вероника села на край дивана. Держала лист на коленях и смотрела на складку.
Потом встала.
— Дима. Убери вещи своей мамы из моего кабинета. Сейчас. Верни мой стол на место.
— Ника, ну что ты начинаешь. Мама только приехала. Устала. Давай завтра поговорим.
— Нет. Сейчас.
— Я ничего убирать не буду. Мама будет жить здесь. Я ей помогаю. Это мой долг. Она меня одна растила.
Вероника посмотрела на него. Потом молча пошла в маленькую комнату. Взяла с кровати свекрови одну из сумок, стоявших у изголовья. Понесла в прихожую. Поставила к входной двери. Вернулась. Взяла коробку с надписью «Зимнее». Понесла туда же.
Надежда Павловна выглянула из кухни с половником в руке.
Дмитрий догнал Веронику в прихожей, когда она поднимала третью коробку. Схватил её за руку. Не больно, но крепко.
— Не смей трогать мамины вещи! — рявкнул он. — Она теперь живёт с нами, привыкай!
Вероника застыла. Коробка в руках вдруг стала очень тяжёлой.
Она смотрела на мужа и не верила, что это он. Тот самый Дима, который ухаживал за ней с цветами. Который на свадьбе говорил, что она самая талантливая женщина на свете. Который знал, что она рисует по ночам, чтобы платить за эту квартиру. Он стоял сейчас перед ней, держал её за руку и говорил «привыкай».
Надежда Павловна стояла в дверях кухни. И улыбалась. Тихо, довольно. Как человек, который знает, что победил.
Вероника медленно поставила коробку на пол. Высвободила руку.
— Дима, — сказала она. — Это моя квартира. Я её купила за год до того, как мы с тобой познакомились. Я до сих пор за неё плачу. Каждый месяц. Тридцать девять тысяч. Из своей зарплаты и из тех денег, которые я ночами зарабатываю вот этими рисунками. Ты за три года не заплатил за неё ни рубля. Никто не имеет права распоряжаться моим жильём без моего согласия. Никто. А особенно человек, которого я сама сюда пустила жить.
Дмитрий покраснел.
— Ну вот. Вот. Квартирой попрекаешь. Своей. Своей-своей. Ты бессердечная, Ника. Жадная. У тебя мать родная в деревне мёрзнет, а ты метры считаешь. Моя мама всю жизнь в деревне. Пахала. Корову держала. Меня на ноги подняла. Она заслуживает нормальной жизни. Городской. Хоть на старости лет.
— Хорошо, — сказала Вероника. — Пусть заслуживает. А почему оплачивать её городскую жизнь должна я? Почему за счёт моего кабинета? Моей работы? Моей ипотеки? У тебя есть зарплата. Ты можешь снять маме квартиру. Однушку, рядом. Можешь помогать ей деньгами. Почему я?
Дмитрий не ответил. Надежда Павловна вышла из кухни. Положила половник на тумбочку в прихожей.
— Дима, ты ей что, не сказал? — спросила она удивлённо.
— Мама…
— Что «мама»? Скажи уж, раз так. — Свекровь повернулась к невестке. — Вероника, ну ты пойми. Димочка мне ещё летом пообещал. Сказал, мама, переезжай к нам насовсем. Комната будет твоя. Я уже и соседям половину мебели раздала. Буфет Клавдии отдала, диван Тоньке. Курей продала. И дом мой Дима сказал сдавать, дачникам, с весны. Уже и объявление дал. Там люди звонили. Я ж не на неделю приехала. Я насовсем.
Вероника посмотрела на мужа.
— Летом? — переспросила она.
Дмитрий отвёл глаза.
— Ну да. Летом. Ну я же знал, что ты будешь против. Вот и не говорил. Думал, мама приедет, обживётся, ты привыкнешь. Ну куда ты денешься.
Вероника стояла в прихожей, среди коробок и чемоданов, и вдруг увидела всё целиком. Как картинку, когда отступаешь от листа на два шага.
Летом. Он пообещал матери ещё летом. Раздал её мебель соседям. Продал её кур. Дал объявление о сдаче её дома. Всё это время он знал. И в октябре, за ужином, когда спрашивал «может, мама переедет», он уже всё решил. Он просто проверял. Она сказала «нет». Он обиделся на два дня, сделал вид, что смирился. И выждал. Выбрал день, когда она задержится на работе. Вывез её стол на балкон. Сунул её лисичку в коробку с грязной водой. И поставил её перед фактом.
Он рассчитывал, что она устанет, поплачет и привыкнет. Как привыкла платить за всё одна. Как привыкла, что его зарплата уходит на кроссовки, а её на ипотеку.
Её восемь лет копейка к копейке. Её пять лет ипотеки. Её ночи за чертёжным столом с кисточкой. Для него всё это было просто удобством. Бесплатным. Можно поставить свою мать в её кабинет, и ничего не случится.
— Дима, — сказала Вероника. — Надежда Павловна. Я прошу вас обоих уйти из моей квартиры. Сейчас.
Надежда Павловна ахнула.
— Как это уйти? Куда? На ночь глядя?
— Куда хотите. К друзьям, в гостиницу. В деревню. У вас же дом.
Дмитрий шагнул к ней. Лицо у него было злое, красное.
— Ты понимаешь, что ты говоришь? Если я сейчас уйду, я подам на развод. Слышишь? Я не шучу, Ника. Ты останешься одна. Совсем одна. Со своими рисунками. Подумай хорошенько.
Он сказал это и ждал. Вероника видела, что он был уверен. Что сейчас она испугается. Что тридцатипятилетняя женщина с ипотекой и без детей испугается остаться одна.
— Хорошо, Дима, — сказала она. — Разведёмся.
Дмитрий открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.
— Ты… Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я согласна.
Повисла тишина. Только на кухне продолжал булькать борщ в кастрюле в красный горошек.
Ночевали они у друга Дмитрия, Виталика. Дмитрий вынес в машину два чемодана, Надежда Павловна несла сумку с иконами и корвалолом. На пороге свекровь обернулась.
— Бессовестная ты, Вероника, — сказала она тихо. — Бог тебе судья.
Вероника закрыла за ними дверь.
Ночью она не спала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела на испорченную лисичку. Потом достала новый лист. Положила его на кухонный стол, на клеёнку. Взяла карандаш. Начала набрасывать заново. Мост, снег, рыжий мех, шарф. В половине четвёртого у неё был готов эскиз. Она легла на диван в зале и проспала до будильника.
Утром, в пятницу, Дмитрий приехал за матерью к Виталику и увёз её обратно в Красный Яр. Вероника узнала об этом от него же, из короткого сообщения: «Мама в деревне. Довольна?» Она не ответила.
Объявление о сдаче дома, как она поняла позже, пришлось снять. Буфет Клавдия вернула. Диван Тонька не отдала, сказала, что уже распилила на дрова.
Свои вещи Дмитрий забрал через три дня. Приехал в воскресенье днём, с Виталиком и его машиной. Молча собрал сумки. Забрал телевизор, который покупал сам. Забрал игровую приставку и колонки. Коробки Надежды Павловны, которые так и стояли в прихожей, Виталик вынес в два захода. Железную кровать, лакированный шкаф и тумбочку с салфеткой они разобрали и тоже увезли. Ковёр с оленями Дмитрий снял со стены сам.
На пороге он остановился.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он. — Кому ты нужна будешь, в тридцать пять, с ипотекой?
— Ключи, Дима.
Он положил ключи на полку и ушёл.
В понедельник Вероника подала заявление на развод.
А вечером вынесла с балкона чертёжный стол. Он был тяжёлый, и она тащила его по частям, сначала столешницу, потом подставку, потом ножки. На столешнице, в углу, Дмитрий, когда выносил, поцарапал лак о дверной косяк. Длинная белая полоса. Вероника провела по ней пальцем. Потом достала из ящика баночку мебельного воска и затёрла царапину мягкой тряпкой, медленно, по кругу, пока полоса не стала почти незаметной.
Собрала стол. Поставила у окна, туда, где он стоял пять лет. Вкатила кресло на колёсиках. Повесила на место полки, расставила на них краски, тюбик к тюбику. Прикрепила к стене пробковую доску, приколола эскизы. Поставила на подоконник банки с кистями. Свекровины герани Дмитрий забрал, и подоконник был пустой, светлый.
Включила лампу на длинной гнущейся ноге.
Достала из папки новый лист. Тот, с ночным эскизом. Приколола его к наклонной столешнице кнопками по углам. Налила в стаканчик чистой воды.
Обмакнула кисть в рыжую краску.
Издательство продлило срок до понедельника, когда Вероника позвонила и объяснила, что лист испорчен. Редактор, пожилая женщина с хрипловатым голосом, сказала: «Ничего, Вероника Андреевна, бывает. Мы подождём. Вашу лисичку ждут все».
Лисичка получилась к трём часам ночи. Рыжая, маленькая, в красном вязаном шарфе. Она стояла на заснеженном мосту и смотрела вниз, на тёплые огни деревни. Мех был живой. Снег под лапами голубоватый. Ни складки, ни пятна.
Вероника отложила кисть. Откинулась в кресле. В стаканчике с водой отражалась лампа.
В квартире было тихо. Никто не кашлял за стеной, не гремел посудой на кухне, не включал телевизор.
Она посидела так ещё немного, глядя на лисичку. Потом выключила лампу и пошла спать.
