Полина ввалилась в прихожую с огромным бумажным пакетом, из которого торчали зелёные хвостики. Она скинула кроссовки, победно подняла руки и объявила, что привезла спасение мира в трёх горшках. Ксения засмеялась и забрала пакет, потому что подруга уже наклонила его набок.
— Ксюш, вот эта серая штука — не сорняк, это очиток, он живучий, как хорошая шутка, — Полина разворачивала газету. — А эта — фиалка. Ей нужен свет и никакого нытья рядом.
— Тогда ей у меня понравится. Нытьё я вчера сдала в утиль, вместе со старыми надеждами.
— О, узнаю. Значит, живём.
— Живём, Поль. Пока не знаю как, но живём.
Они расставили горшки на подоконнике в комнате, поправили листья, отступили на шаг и одобрительно покивали. Полина села на пол, обняла колени и посмотрела на подругу снизу вверх. Ксения опустилась рядом, привалилась плечом к креслу.
— Ты правда всё решила? — тихо спросила Полина.
— Правда. Я не из тех, кто десять лет терпит и потом пишет мемуары о своей стойкости.
— Ксюш, ты его любила.
— Любила. И благодарна за то хорошее, что было. Но благодарность — не пожизненный абонемент на неуважение.
Хорошее действительно было. Первый год они таскали друг другу дурацкие сюрпризы: он приносил ей странные кактусы, она ему — билеты на матчи, в которых ничего не понимала. Они однажды заблудились в незнакомом городе, ночевали на вокзале и хохотали, потому что было весело. Ксения это помнила, и память не жгла, а просто лежала ровно, как закрытая книга.
— Знаешь, что меня добило? — сказала она. — Не то, что он завёл эту историю. А то, что он объяснил мне, что я сама его туда подтолкнула.
— Вот наглость, — фыркнула Полина.
— Это не наглость, это высший пилотаж. Человек украл торт и обвинил тарелку, что она была слишком плоская.
— Ты в своём репертуаре.
— Поль, если я перестану шутить, я начну грустить. А грусть у меня дорогая, я её не всем показываю.
В дверь позвонили. На пороге стояла Тамара Петровна, мать Артёма, с пакетом яблок и лицом человека, который всю дорогу репетировал речь. Полина коротко чмокнула Ксению в щёку и упорхнула, пообещав вечером зайти с Егором.
Тамара Петровна прошла в комнату, поставила яблоки, села на край дивана и долго разглаживала складку на юбке. Ксения устроилась напротив, спокойно, без суеты. Она уважала эту женщину и не собиралась вести себя иначе.
— Ксюш, я всё знаю, — начала гостья. — Артём сказал, что это ты подала.
— Я подала. Не с обиды, не сгоряча. С арифметикой в руках.
— Не руби ты с плеча, девочка. В семье всякое бывает.
— Тамара Петровна, я не рублю. Я уже давно отпилила, аккуратно, по разметке.
Женщина вздохнула, поправила прядь у виска и посмотрела на неё с той усталой честностью, которая бывает у людей, знающих цену своим детям.
— Он ведь не злой.
— Он не злой. Он удобный себе. Это разные диагнозы, но лечится одинаково — расставанием.
— А если он одумается?
— Если человек одумывается только тогда, когда его выселяют, — это не совесть, а инстинкт самосохранения.
— Жёстко ты.
— Я честно. Жёстко было бы, если бы я год делала вид, что всё нормально, и травила его молчанием. Я так не умею.
Тамара Петровна вдруг усмехнулась и покачала головой. Она сказала, что всегда знала: Ксения — не тряпка. Ксения ответила, что тряпками моют полы, а она предпочитает по полам ходить.
Хлопнула входная дверь. Артём вошёл в комнату, увидел мать и переменился в лице так резко, что стало почти неловко. Он бросил ключи на тумбу и хмыкнул.
— Прекрасно. Собрание клуба сочувствующих.
— Артём, — сказала мать.
— Что «Артём»? Тебя вызвали адвокатом? Или ты сама решила меня закопать?
— Я решила яблок принести, — она поднялась. — Пойду. Не буду мешать вам разговаривать.
Ксения проводила её до двери, поблагодарила, придержала лифт. Вернулась в комнату и увидела, что муж уже стоит посреди неё, как человек, который отрепетировал скандал по дороге домой.
— У Ромки был, — сообщил он, будто это объясняло всё. — Знаешь, как его после развода раздели? До нитки. Он теперь считает копейки и спит на раскладушке.
— Сочувствую Роме. Но у нас с тобой другой сюжет.
— Другой, да! Ты вообще понимаешь, чем это кончится? Ты останешься с носом, а я…
— А ты — с телефоном. Ты его уже минут пять из рук не выпускаешь, там, наверное, важное.
Он посмотрел на неё в упор, демонстративно достал телефон и набрал номер. Прошёл мимо, встал в дверном проёме, чтобы было слышно, и заговорил мягко, тем голосом, который у него включался при посторонних.
— Дашунь, привет. Да, дома. Нет, ничего страшного, обычная бытовая история.
Ксения спокойно поливала фиалку из маленькой лейки. Она понимала: это спектакль, и билет ей подсунули бесплатно, чтобы она вспыхнула. Внутри злость шевельнулась, но лицо осталось ровным.
— Да, скоро всё решится. Ага, целую.
Он убрал телефон и посмотрел на неё с вызовом.
— Что, нечего сказать?
— Отчего же. Скажу. Ты сейчас похож на подростка, который курит на балконе, чтобы родители заметили.
— Ты…
— Я. Артём, ты хочешь, чтобы я закричала, разбила твой спектакль на осколки и потом извинялась. Не будет. Аплодисментов тоже не будет.
— Ты меня сама к этому привела! — выкрикнул он. — Холодная, вечно занятая, вечно со своими цветочками!
— Конечно. Фиалка виновата. Логично: она молчит и не может дать сдачи.
Он развернулся и ушёл в комнату. Развода он не хотел никогда: дом, жена, отпуск раз в году, ужин, ровный быт, а там, глядишь, и дети. Всё было устроено удобно, и он искренне считал такую конструкцию нормальной семьёй. Просчёт вышел один — жена оказалась внимательной.
Вечером пришли Полина с Егором. Они принесли высокий белый горшок с орхидеей и вручили его так торжественно, будто это была награда за выслугу лет. Ксения ахнула, поставила подарок на самое видное место, и минут пять они втроём его обсуждали, поворачивая то одним боком, то другим.
— Ксюш, шикарная же, — сказала Полина и добавила буднично: — Слушай, а Артём когда съезжает-то?
Из коридора донеслось сдержанное покашливание. Артём появился в дверях с таким выражением, будто ему при всех наступили на ногу.
— Может, ещё расписание вывесим в подъезде? — процедил он.
— Идея хорошая, — согласилась Ксения. — Люди любят точность.
— Смешно вам, да? — он повысил голос. — Пришли, цветочек притащили, добренькие. А то, что человека из дома выставляют, — это нормально?
— Артём, тебя никто не выставляет, — ровно сказала она. — Тебя приглашают начать самостоятельную жизнь. Это модно.
Егор молча улыбнулся в кулак. Гости посидели ещё немного, поговорили о всякой ерунде и ушли, договорившись созвониться. Артём проводил их взглядом человека, которому только что вслух сообщили счёт матча не в его пользу.
Он прошёл по комнате, остановился, потёр ладонью подбородок. В голове у него уже щёлкали костяшки счётов: у матери теперь новый муж, там же живёт сестра с ребёнком после развода, места нет ни физически, ни морально. Зато у матери Ксении — большая трёшка, и живёт она одна, сын давно уехал.
— Кс, надо поговорить, — сказала Ксения, выходя в коридор.
— О, поговорить! — он развернулся резко. — Давай поговорим! Ты подала? Ты! Значит, ты и неси ответственность. И моральную, и денежную. Решила разводиться? Отлично! Дверь там, и квартира твоя тебе не поможет! Собирай вещи и езжай к матери, у неё трёшка, ей одной скучно!
Она смотрела на него секунды три. Что-то подобное она ждала, но услышать вслух — это всё равно как получить справку с печатью.
— Услышала, — сказала Ксения.
— Что?
— Услышала тебя. Каждое слово.
Он даже растерялся от лёгкости победы, потом расцвёл. Ушёл в комнату, прикрыл дверь и набрал друга, говорил тихо, почти шёпотом, чтобы жена не разобрала.
— Ром, всё, квартирный вопрос решён… Да сама съедет, к матери… Нет, без крика, спокойно согласилась.
Роман положил трубку и пересказал разговор жене. Юля покрутила пальцем у виска, отложила расчёску и сказала веско.
— Ром, запомни. Когда его оттуда вынесут вместе с зубной щёткой, к нам он не заходит. Ни на ночь, ни на час.
— Юль, ну он же друг.
— Друг, который считает чужую квартиру своим призом. Я всё сказала.
Ксения набрала Тамару Петровну и говорила с ней тепло, без единого упрёка.
— Спасибо вам. За яблоки, за то, что пришли, за то, что вы всегда были со мной по-человечески.
— Ксюш, ты держись.
— Держусь. Сейчас в магазин схожу, пакеты нужны. Вещи собирать пора.
Артём слышал этот разговор из комнаты, и в груди у него играл целый оркестр. Он вышел, увидел, как жена достаёт из кладовки рулон плотных мусорных пакетов, и еле удержал улыбку. Телефон зазвонил: мать просила зайти, срочно, на полчаса.
— Не хочу, — буркнул он в трубку.
— Артём, приди. Не нервируй Ксению, дай ей спокойно собраться.
Он согласился, сунул ноги в ботинки и на пороге радостно сообщил, что уходит и вернётся не скоро. Дверь захлопнулась. Ксения выдохнула и посмотрела на часы.
Через пять минут раздался звонок. В квартиру влетела Полина с двумя рулонами пакетов, следом вошёл Егор с чемоданчиком инструментов и молча направился к двери.
— Времени мало, — выдохнула подруга. — Начали!
— Не знаю сколько: полчаса, час, три, — Ксения уже открывала шкаф.
Вещи летели в пакеты без разбора: рубашки, свитеры, спортивная сумка, бритвенный набор, стопка журналов, кроссовки, зарядки. Полина пыхтела, завязывала узлы и волокла мешки на площадку, приговаривая, что никогда не занималась таким увлекательным спортом. Егор выкрутил старую личинку, вставил новую, проверил ключи и тут же принялся таскать мешки вниз, к подъезду.
— Десять, — считала Полина. — Одиннадцать. Ксюш, у него что, приданое?
— У него была хорошая жена, которая всё покупала вовремя.
— Слушай, а если он вернётся раньше?
— Тогда встретимся на лестнице. Я не прячусь, Поль. Я просто не хочу продолжения этого спектакля в своей комнате.
Телефон Полины зазвонил — Егор сообщил, что Артём идёт со стороны остановки. Подруга схватила два последних пакета и вытащила на площадку. Ксения спокойно вышла, закрыла дверь на новый ключ, дважды провернула, проверила ручку.
Они спустились на пролёт и встретились с ним у почтовых ящиков. Артём увидел в руке жены пакет и даже присвистнул от удовольствия.
— Ого, шустрая! Я думал, ты до ночи возиться будешь.
— Забирай, — Полина сунула ему в руки мешок и, не задерживаясь, пошла вниз.
Артём остался стоять с пакетом, ничего ещё не понимая, но улыбка на его лице потихоньку сползала. Ксения спустилась на ступеньку и поставила у его ног ещё два мешка.
— Ты забыла! — крикнул он.
— Нет. Это не моё. Это твоё, Артём. Остальное на улице, у подъезда, десять штук. Ты мимо прошёл, ты у нас наблюдательный.
— Что за цирк? — он побледнел. — Мы же договорились! Ты сказала — услышала!
— Я и услышала. Ты предложил, чтобы человек, подавший на развод, съехал. Я согласилась с принципом. Только автор идеи почему-то думал, что принцип работает в одну сторону.
— Это моя квартира тоже!
— Нет. Это квартира, которая была моей до тебя и осталась моей при тебе. Ты в ней жил как гость, который перестал здороваться.
— Ты не имела права трогать мои вещи!
— Я их не трогала. Я их бережно упаковала. В десять пакетов и два бонусных.
— Ксения, ты вообще понимаешь, что творишь?! — он почти сорвался на визг. — Ты меня на улицу выкидываешь!
— Артём, давай без театра. Развод случился не потому, что я разлюбила твои шутки. А потому, что тебя устраивало всё сразу: дом, ужин, отпуск, жена и Дарья на подхвате. Я отказалась быть частью этого набора.
— Ты сама подала!
— Да. И ты был счастлив, что подала я. Тебе же удобно быть жертвой: и совесть чиста, и виноватая назначена. Только вот жертвы обычно не планируют, куда бы отправить жену, чтобы освободить себе метры.
Он открыл было рот, но она подняла руку.
— И последнее. Я к тебе всегда относилась по-человечески. И к твоей матери, и к твоим друзьям. Я не терпела годами, я просто уважала. Разница между уважением и терпением в том, что уважение заканчивается ровно в тот день, когда его перестают возвращать.
Ксения развернулась и пошла вниз, легко, не задерживаясь. Артём дёрнул завязку пакета: там комом лежали его свитера, поверх — зубная щётка и связка кабелей.
Он взлетел по лестнице, воткнул ключ в скважину. Ключ не вошёл. Он попробовал ещё раз, потом ударил ладонью по двери, потом снова полез в карман, будто там мог найтись другой, правильный ключ.
Пиликнул телефон. Сообщение: «Тронешь замок — будешь объясняться уже не со мной, а с людьми в погонах. Заявление о взломе напишу в тот же час».
Артём сел на корточки у чужой теперь двери. Всё же шло как по маслу. Ещё утром он был уверен, что придумал гениальную комбинацию.
Он сбежал вниз, вылетел на улицу — и увидел то, мимо чего прошёл десять минут назад: у стены аккуратно стояли десять больших мешков. Развязал верхний: его рубашки, куртка, кроссовки. Он набрал жену.
— Ксюш, погоди, давай нормально. Я погорячился…
— Не уговаривай, — голос был спокойный, ровный. — Обратно не пущу. Квартира моя. Я, между прочим, собиралась дать тебе месяц на поиски жилья. Но после «съезжай из своей квартиры» это решение аннулировано. Ты теперь свободный человек без адреса.
— Ксения!..
Гудки. Она не стала слушать продолжение.
Он замахнулся и швырнул телефон на асфальт — и тут же присел, подхватывая. Экран пошёл паутиной, но аппарат работал. Ехать к матери было стыдно: там отчим, сестра с малышом, и разговоров хватит на год вперёд.
Набрал Романа.
— Ром, выручай. Мне бы на пару ночей.
— Тебя выгнали?
— Ну… временно.
— Тём, Юля против. А я за жену. Извини.
Гудки. Он сел на скамейку у детской площадки, обложенный мешками, как переселенец.
Мимо шла Валентина Сергеевна, соседка с четвёртого. Остановилась, оглядела натюрморт и хмыкнула.
— Что, Артём, ночевать негде?
— Да вот, обстоятельства.
— Есть комната. Две тысячи за ночь, бельё чистое. Не нравится — скамейка бесплатно. 🙂
Он хотел ответить резко, но проглотил. Аренду за вечер не найдёшь, только завтра, и то если повезёт.
— Согласен, — выдавил он.
Ночью, лёжа на чужом узком диване, он считал: сколько таких «двух тысяч» уйдёт за неделю, за месяц. Всё ведь было: дом, порядок, ровная жизнь, женщина, которая умела и смеяться, и держать удар. И вот дёрнуло его закрутить с Дарьей, а та, недавно освободившаяся от собственного брака, была только рада.
Позвонить ей было стыдно. Он представил, как объясняет, что у него теперь двенадцать мешков и чужая подушка.
Один вопрос стучал в голове и не давал уснуть: ради чего? Ответа он так и не нашёл. 💔
