Вероника положила ладонь на скатерть и подождала, пока стихнет шум за круглым столом. Ей хотелось сказать это ровно, без дрожи, чтобы прозвучало как хорошая новость, а не как признание. Она вдохнула и выдохнула.
— Родион вчера сделал мне предложение. Я согласилась.
— Да ну! — Милана подскочила первой и повисла у неё на шее. — Первая! Всё-таки первая! Я думала, ты до сорока будешь выбирать!
— Я и выбирала, — усмехнулась Вероника. — Просто у меня список требований был длиннее, чем у тебя список желаний на день рождения.
Лариса всплеснула руками и полезла обниматься через угол стола, чуть не опрокинув вазочку с конфетами. Дед Аркадий Петрович сидел напротив, повернув голову на голос, и слушал. Глаза у него уже почти не видели, но слух остался острый, как у мальчишки.
— Ну-ка, подойди, Ника, — позвал он. — Дай руку.
Она подошла и вложила ладонь в его сухие пальцы. Он подержал, помолчал, покивал каким-то своим мыслям.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, пора.
— Что «пора», деда?
— Пора тебе своё гнездо иметь. А то у нас в семье все живут по чужим углам и называют это дружбой.
Через неделю он поговорил с дочерью, а потом сам, без подсказок, набрал соседа. Тот годами спрашивал про дом, каждый раз с одной и той же заходной фразой: «Аркадий Петрович, не надумали?» Теперь Аркадий Петрович надумал.
Дарственную оформили на Веронику. Милана надулась, ушла к себе и два дня отвечала односложно, но Лариса быстро всё уладила своим обычным способом — обещанием.
— И тебе перепадёт, — сказала она младшей. — Под венец пойдёшь, и тебе кусок отломится. Ты же не думаешь, что тебя обделят?
— Просто обидно, — буркнула Милана. — Она старшая, ей всё.
— Ей не «всё», ей дом деда, — уточнила Лариса. — Который она в глаза не видела лет пять.
Дом ушёл соседу за хорошие деньги — тот не поскупился, потому что ждал долго и знал, что берёт. Вероника купила трёшку в тихом доме, светлую, с высокими потолками и странной формы прихожей.
Подруги приходили, ходили по комнатам и вздыхали так, что было слышно на лестнице. Вероника только смеялась и наливала им морса. А потом каждый вечер звонила деду.
— Деда, я сегодня повесила люстру. Сама.
— И как?
— Косо. Но зато с любовью.
— Значит, правильно, — отвечал он. — Кривое, но своё, всегда лучше ровного, но чужого.
Прошло полгода. До свадьбы оставался месяц, платье висело в чехле, а список гостей висел на холодильнике с пометками карандашом.
Родион сидел на диване и уже двадцать минут ничего не делал. Не смотрел ролики, не листал ленту, просто сидел, сцепив пальцы, и дышал через раз.
— Ты сейчас или в обморок упадёшь, или скажешь, — заметила Вероника, садясь напротив. — Второе быстрее.
— Ника, я…
— Я не буду кричать. Обещаю. Говори.
Он поднял голову, и по лицу стало ясно раньше слов.
— Я влюбился, — выговорил он. — В Милану.
Секунду в комнате было очень тихо. Вероника медленно поставила ноги на пол.
— В мою сестру.
— Так получилось! — он вскинулся сразу, будто заранее готовил защиту. — Я не планировал! Оно само! Это же не выбирают!
— Само, — повторила она. — Дверь тоже сама открылась, и ты сам туда провалился.
— Не начинай!
— Я даже не разогрелась. Дальше.
Он потёр колени ладонями, и следующее слово выпало, как гиря.
— У нас было. Уже.
— «Было» — это как? — спокойно уточнила она. — Было «поговорили», было «за руку подержались» или было по-взрослому, в постели?
— По-взрослому! — почти выкрикнул он. — Довольна?!
— Безмерно. Всю жизнь мечтала.
Он вскочил, заходил по комнате, размахивая руками, и понесло его так, что остановиться он уже не мог.
— И вообще, между прочим, это ты виновата! — выпалил Родион. — У тебя такая сестра! Красивая, лёгкая, весёлая! Ты её всё время рядом таскала! Что я, каменный?!
Вероника медленно поднялась. Стакан на столике покачнулся от её движения, она придержала его двумя пальцами и аккуратно отодвинула к центру — от края.
— Гениально, — сказала она. — То есть я виновата, что не спрятала родную сестру в чулан. Надо было её в мешковину заворачивать и выводить только по праздникам.
— Ты передёргива… ты всё выворачиваешь!
— Я выпрямляю. Ты сейчас сказал, что взрослый мужчина — это такое существо, которое падает в постель само, как перезрелая груша. Ветер подул — и всё, ничего не поделаешь.
— Ника!
— Не «Ника». Сними кольцо, оно тебе больше не пригодится.
Он схватил куртку, потоптался у порога и сказал жалко, глядя в пол:
— Прости. Наверное, свадьбы не будет.
— Наверное? — она приподняла бровь. — Ты и в этом не уверен?
— Ну… вряд ли уже получится, — пробормотал он и осёкся.
Вот на этом «уже» она и споткнулась. Он вышел, дверь щёлкнула, а слово осталось висеть в прихожей.
Мать приехала через час — быстрее, чем можно было доехать без нарушений.
— Мне Милана позвонила, — сказала она с порога, стягивая шарф. — Ника, ты только не руби с плеча.
— Я не рублю. Я уточняю. Он сделал ей предложение?
Лариса помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ стал очевидным.
— Сделал, — призналась она. — На той неделе.
— Прекрасно, — Вероника опустилась на стул. — То есть он сначала посватался к моей сестре, а потом уже пришёл сообщить мне, что у нас не сложилось. Организованный юноша. Ему бы расписания составлять.
— Ника…
— Нет, я восхищена. Он даже не бросил меня — он меня уволил. С уведомлением задним числом.
Мать села рядом и взяла её за руку.
— Не сердись на сестру. Сердцу не прикажешь.
— Сердцу — да. Ногам, рукам и совести — вполне себе можно, — ответила Вероника. — Люди, знаешь ли, тем и отличаются, что у них между «захотелось» и «сделал» есть пауза. Кто-то её использует, кто-то в неё падает.
— Я понимаю, как это выглядит. Нелепо. Дико.
— Не нелепо. Подло. Слова тоже надо подбирать честно, иначе они перестают что-либо значить.
Лариса тяжело вздохнула, и в голосе у неё появилась просительная нота.
— И что мне делать? Прогнать его? Милана уйдёт за ним, хлопнет дверью и не вернётся. И будет у нас злость, обиды, вражда до седых волос. Кто от этого выиграет?
— Никто. Но и молчанием тут никого не спасёшь.
— Я не молчу. Я прошу.
Вероника долго смотрела на скатерть, потом придвинулась и прижалась к матери плечом. Держалась она хорошо — только пальцы выдавали.
— Мне плохо, — сказала она тихо. — Я его люблю. Вот прямо сейчас люблю, и это самое противное.
— Знаю, солнце.
— И знаешь, что ещё? Если бы он сию минуту встал на колени, я бы не пошла. Не потому что гордая. А потому что человек, который предаёт и тут же назначает виноватого, второй раз сделает то же самое — просто быстрее.
— Останься со мной сегодня, — попросила мать. — Или я останусь.
— Иди домой, — Вероника поцеловала её в висок. — Мне нужно посидеть в тишине и подумать о судьбах человечества.
Дома Милана встретила мать в коридоре, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.
— Ну как? Как она?
— Сильная она, — устало ответила мать. — Понимает всё. Мешать твоему счастью не станет.
— Ой, ну слава богу! — Милана хлопнула в ладоши. — Я так боялась! Значит, всё гладко!
Дату свадьбы решили не двигать: ресторан оплачен, машины заказаны, ведущий утверждён. Только Аркадий Петрович, услышав новость, повернулся к стене и сказал в пустоту одно слово: «Ай-яй». А когда Родион подошёл поздороваться, дед отвёл руку и произнёс:
— Ты дальше стой. Мне и отсюда всё про тебя слышно.
Через несколько дней в дверь Вероники позвонили. На пороге стояли Милана с коробкой торта и Родион с букетом, который явно покупали в спешке у метро.
— Мы на мировую, — улыбнулась Милана. — Пустишь?
— Заходите, — Вероника посторонилась. — Только обувь снимайте, у меня тут не проходной двор, а частная территория счастья.
Торт разрезали. Милана поёрзала на стуле и произнесла заготовленное:
— Ника, прости, что так вышло. Правда. Я не хотела тебя ранить.
— Верю. Ранить не хотела. Хотела просто взять и не заметить, что там кто-то стоит.
— Ну зачем ты так…
— Затем, что «прости» без «я поступила плохо» — это не извинение, а вежливое покашливание.
Родион, до этого молчавший, вдруг оживился и обвёл рукой комнату.
— Слушай, Мил, а я подумал: здесь кабинет сделаем. Тут спальня. А третья — под детскую, там окна на восход.
Вероника отложила вилку и рассмеялась — коротко, без веселья.
— Простите. А молодожёны, часом, не намерены жить в этой квартире?
— Намерены, — спокойно сказала Милана. — А что такого? У тебя помолвка расстроилась, тебе трёшка ни к чему. А нам — семью строить.
— То есть логика такая: у меня отняли жениха, значит, надо доотнять и стены. Чтобы уж комплектом.
— Ника, не начинай считаться! — вспыхнула Милана. — Ты старшая! Тебе положено уступать!
— Мне положено дышать и платить за свет. Остальное — по желанию.
— Собирай вещи и уходи, здесь остаюсь я с твоим женихом! — выкрикнула сестра, и голос у неё сорвался в тонкое, злое. — Хватит строить из себя! Тебе дед просто так всё отдал, ни за что! А я, значит, никто?!
Вероника не спеша встала, взяла с блюда остатки торта и одним движением впечатала их Родиону в лицо.
Крем поехал по подбородку, кусок бисквита шлёпнулся ему на колено. Он замер с открытыми глазами, не понимая, что делать руками.
— Это тебе задаток, — сказала она. — За кабинет с видом на восход.
— Ты… ты сумасшедшая! — задохнулся Родион. — Ты что творишь?!
— Обставляю. Ты же начал планировать интерьер — я продолжила.
— Немедленно верни разговор в нормальное русло!
— Нормальное русло было месяц назад. Ты его сам засыпал песком.
Милана вскочила.
— Ты обязана! По-человечески обязана! Мы одной крови!
— По закону квартира моя, — отчеканила Вероника. — По совести — тем более. Предателям тут места нет. Ни тебе, ни ему. Снимайте жильё, ищите ипотеку, живите в палатке под звёздами — вариантов масса.
— У нас нет таких денег!
— Родион же мужчина, — Вероника развела руками. — Значит, при деньгах, при силе и при планах. Он мне сам говорил, что содержать семью — святое. Пусть держит слово хотя бы раз.
— Это несправедливо! — Милана уже почти визжала. — Тебе дед дал! Дед! Просто так!
— Не просто так. Дед дал мне на семью. На мою семью, на моё счастье. И я буду счастлива, слышишь? Обязательно буду. Но квартиру не отдам — ни за слёзы, ни за торт, ни за красивые глаза.
— Ты ещё локти кусать будешь! Одна останешься!
— Одна с ключами — приятнее, чем в компании с дулей.
Родион попытался подняться, стирая крем рукавом.
— Мы же по-хорошему пришли…
— Вы пришли делить, — Вероника шагнула к нему, ухватила за шиворот и рванула к выходу.
Он был выше и тяжелее, но человек, застигнутый врасплох, весит ровно столько, сколько ему позволяют. Родион споткнулся, пропахал носками пол, попытался вцепиться в косяк и промахнулся.
Дверь распахнулась, и он вылетел на площадку, чудом устояв.
— Открой немедленно! — заорал он в железо. — Это переходит все границы!
Милана не стала ждать своей очереди — сама выскочила за порог, прижимая к груди сумочку. Следом из квартиры вылетели его ботинки, один за другим, и застучали по ступеням.
Вероника закрыла дверь и набрала мать.
— Квартиру я не отдам, — сказала она в трубку без предисловий. — И на свадьбу не приду. Всех благ молодым.
На площадке было прохладно и очень тихо. Родион стоял в носках, весь в креме, и смотрел на свои ботинки внизу, будто они могли объяснить, как он до этого дошёл.
— Милан, — выдавил он. — Что это было вообще?
— Родь, — сказала она шёпотом, и в шёпоте что-то дрогнуло. — Я беременна.
Он повернул голову медленно, как человек, которому только что сообщили прогноз погоды на всю оставшуюся жизнь.
— Что?
— Беременна. Второй месяц.
— И ты молчала?!
— Я ждала подходящего момента!
— Вот сейчас — самый подходящий, да?! — он всплеснул руками, крем упал с рукава на пол. — Я стою босой, в торте, без квартиры, а ты мне такое!
— А что я должна была делать?! — вспыхнула Милана. — Ты сам говорил — всё будет!
— Я говорил, что всё будет, потому что я думал, что квартира будет! Потому что вы обе сёстры, и сёстры просто поменяются местами!
— Мы тебе что, стулья?!
Он замолчал. В голове с щелчком складывалась арифметика, простая и беспощадная.
— К вам жить не пустят, — забормотал он. — Дед меня со свету сживёт, он и так на меня рычит. Снимать — это все деньги. Все, понимаешь? Каждый месяц, в чужую дыру, без остатка.
— Значит, будешь снимать!
— На какие?!
— Ты же мужчина! — Милана топнула. — Ты обещал! Что теперь делать?!
— Не знаю! — рявкнул он. — Я не знаю, слышишь?!
Он посмотрел на закрытую дверь, за которой осталась спокойная, тёплая, светлая жизнь, к которой он сам подошёл, сам постучал и сам плюнул на порог. Ловушка захлопнулась так аккуратно, что он даже не услышал щелчка.
А в это время в другом конце города Аркадий Петрович выслушал дочь до конца, помолчал и вдруг потёр ладонь о ладонь, как перед хорошей работой.
— Не прогнулась, — сказал он с удовольствием. — Внучка моя. Кремом, говоришь? Метко.
— Отец, ну хоть ты…
— Я и есть «хоть я», — отрезал дед. — Дай-ка телефон.
Он нащупал кнопки на ощупь, набрал знакомый номер и стал ждать гудков, улыбаясь во весь свой старый, упрямый рот.
— Ника? — сказал он, когда щёлкнуло. — Это я. Слышал, ты у нас теперь с характером. Ставь чашки, еду в гости. И скажи честно: люстру-то поправила?
— Нет, деда, — ответила она, и голос дрогнул от смеха. — Пусть висит косо. Зато своя.
