Участок достался Полине почти случайно, как достаётся зонт, забытый кем-то в прихожей. Она только-только выпорхнула из института, копила на первый взнос, считала каждую сотню. А тут человек срочно улетал за океан и отдавал землю с домиком за смешные деньги.
Полина купила. А через неделю села на крыльцо и честно спросила себя, зачем ей шесть соток и дом с прогнувшейся верандой.
— Продай, если не тянет, — сказала тогда её мать. — Но подумай сутки. Земля дорожает быстрее, чем ты успеваешь моргнуть.
— Мам, я в этом доме даже гвоздь вбить не сумею.
— Научишься. Гвозди — не высшая математика, они бьются по шляпке, а не по самолюбию.
Полина осталась. И следующие годы всё, что оставалось от жизни, уходило в этот дом: стропила, водосток, крепкая печь, потом баня — маленькая, ладная, с полком из липы.
Она не заметила, как полюбила пятничные вечера. Как научилась слушать тишину, в которой скрипит калитка и шелестит старая слива.
Артёма она привезла на дачу через месяц после знакомства. Он вышел из машины, посмотрел на траву и замер, как будто ему предложили пройти по тонкому льду.
— Тут… ходить прямо по земле? — спросил он.
— По воздуху дороже. Иди, она не кусается.
— А если там что-то живое?
— Живое там ты, Артём. Всё остальное — растения и один очень усталый жук.
Он привыкал недели. Сначала боялся травы, потом шмелей, потом темноты за баней. Полина не смеялась — подавала перчатки, показывала, где вода, где свет, где гвозди.
К осени Артём уже сам таскал доски и с гордостью говорил, что различает смородину и крыжовник. Через год они расписались.
— Я в дачу пока не вложусь, — сказал он честно, ещё в первый месяц. — У меня кредит за свадьбу висит, я его закрою и тогда всё, что хочешь: крышу, забор, беседку.
— Мне не нужны твои деньги, мне нужны твои руки. И чтобы ты перестал вздрагивать от бабочек.
— Бабочки, между нами, наглые.
— Как и некоторые люди. Но с бабочками я справляюсь.
Про дачу его матери рассказал сам Артём — с той гордостью, с которой мужчины рассказывают о чужих достижениях как о своих. Галина Сергеевна заинтересовалась мгновенно.
Полина позвала её без задней мысли. Ей даже хотелось похвастаться: смотрите, я не пустая девица, у меня хозяйство.
— Ох, как хорошо-то, — тянула Галина Сергеевна, обходя участок. — И грядок нет! Ненавижу грядки, вечно эта спина.
— Грядки — дело добровольное. Я предпочитаю газон и совесть.
— А баня работает?
— Работает. Хоть сегодня.
Баню Галина Сергеевна испытала в тот же вечер и вышла из неё разомлевшая, довольная, помолодевшая на десять лет.
— Приезжайте, когда хочется, — сказала Полина. — Только предупреждайте.
Она приезжала. Поддерживала порядок, однажды даже покрасила веранду — аккуратно, в два слоя. На этом строительный порыв закончился: дальше были сериалы на маленьком телевизоре и долгие разговоры с подругами по телефону.
Полина не возражала. Дом любит, когда в нём кто-то дышит.
Кристина возникла на даче внезапно, как град в июне. Трое детей, старший — восемь, младшие — погодки, вечно голодные и вечно с чем-то липким в руках.
Полина приехала в пятницу вечером и остановилась у калитки. Во дворе стоял таз, на верёвке висели чужие вещи, по газону ехал самокат, из бани доносился рёв.
— Здравствуйте, — сказала она. — А у нас тут, я вижу, расширение.
— Полиночка, ты не сердись, — заторопилась Галина Сергеевна. — Кристина с детьми на пару дней. Ей надо от города продохнуть.
— Кристина, а когда обратно?
— В воскресенье, наверное, — не глядя, ответила золовка. — Дети только приехали, чего ты сразу.
— Я не сразу. Я по-хозяйски. Хозяйке положено знать, сколько народу в доме, иначе она перестаёт быть хозяйкой и становится администратором.
— Пусть подышат, — вставила Галина Сергеевна. — Воздух-то не твой, воздух общий.
— Воздух общий, счётчики персональные.
Артём тогда нахмурился и увёл её за угол дома.
— Не надо им разрешать, — сказал он тихо. — Ты Кристину не знаешь.
— Пусть отдохнёт, дети же.
— Полина. Ты сейчас откроешь дверь, которую потом придётся снимать с петель.
Она не поняла. Согласилась.
Все выходные Полина мыла, вытирала, разнимала, объясняла, где нельзя топтать. В воскресенье вечером они уехали в город, и она впервые за годы вернулась с дачи разбитая.
Следующая пятница встретила её тем же тазом, только вещей на верёвке стало вдвое больше. Самокат лежал в цветнике. В бане горел свет.
— Кристина, вы разве не уезжали? — спросила Полина с порога.
— А смысл туда-сюда мотаться? Бензин дорогой.
— Бензин дорогой, электричество бесплатное, я поняла логику.
— Ты чего начинаешь?
— Я не начинаю, я заканчиваю. Заканчивать всегда труднее.
Галины Сергеевны не было. Артём молча обошёл участок с двумя пакетами и стал собирать в них то, что осталось от недели: обёртки, бутылки, сломанные игрушки, банку с чем-то засохшим.
Галина Сергеевна приехала через час — с сумкой, свежая, отдохнувшая в городе от собственных внуков.
— О, все собрались, — сказала она весело.
— Галина Сергеевна, давайте поговорим. Вы уехали, а Кристина осталась. Ключи от моего дома вы отдали ей без моего слова.
— Господи, какая мелочь! Дом стоит пустой, никому от него ни жарко ни холодно!
— Дом не стоит пустой. Дом стоит оплаченный.
— Ты мне сейчас деньгами будешь в лицо тыкать?
— Я вам буду цифрами в лицо тыкать. Цифры вежливее меня.
Полина открыла шкафчик, где лежала папка с квитанциями. Достала два листа.
— Вода: за неделю сорок один куб. У меня за весь прошлый май вышло девять. Свет: намотало столько, что счёт как за небольшой цех. И налог на землю — тоже мой, каждый год, в срок, без напоминаний.
— И что?! Дети мылись! Стирали! Ты хочешь, чтобы они грязные ходили?
— Я хочу, чтобы они мылись у себя. Чистота — прекрасная вещь, но она не бывает за чужой счёт.
— Наглая ты! — Голос Галины Сергеевны сорвался, взлетел. — Пустила старуху из милости и теперь тычешь!
— Не из милости, а из уважения. Уважение — не абонемент, его не передают третьим лицам.
— Свет и налоги — мои, а дача — вашей дочери с детьми? Правильно поняла? — обратилась Полина к свекрови. — Или там ещё пункт есть, который мне не зачитали?
— Ты бессердечная! У Кристины трое! Ей помогать надо, а не квитанциями трясти!
— Помогать — это когда просят. А когда берут ключи и молчат — это уже не помощь, это переезд.
— Артём! — Галина Сергеевна развернулась к сыну. — Ты слышишь, как она с матерью разговаривает?!
Артём поставил пакеты на дорожку. Медленно, тяжело.
— Слышу. Полина права.
— Что?!
— Полина права, — повторил он громче. — Я не давал согласия, и она не давала. Ты взяла и решила за нас двоих. Это не отдых, это захват.
— Я твоя мать!
— Да. И поэтому я говорю с тобой прямо, а не через жену. Смотри. — Он приподнял пакеты. — Это я собрал за час. Только с участка. Из бани я ещё не выносил. Хозяйка из Кристины никакая, а порядок здесь держали не они.
— Она тебя настроила!
— Меня настроил веник. Иди и скажи сестре, чтобы собирала вещи. Автобус в шесть двадцать.
Кристина вылетела из дома через минуту — узнала. И пошла не к брату. К Полине.
— Тебе что, жалко?! — крикнула она. — Тебе, богатой, жалко?!
— Отвечу за жену, — сказал Артём, встав между ними. — Да. Жалко. Ты вычистила все продукты, которые мы завезли на месяц. Ты намотала воды на три сезона. Ты сожгла света столько, что твоих алиментов на него не хватит.
— Я платить не буду! Ни копейки!
— Знаю. Поэтому и не прошу. Я прошу тебя уехать.
— Артём, ты брат или кто?! — вмешалась Галина Сергеевна. — Она детей на улицу гонит!
— На улицу? У вас двушка в городе. Кристина живёт там, ты живёшь там. Улица — это когда некуда. А когда есть куда, но не хочется — это называется иначе.
— Как?! — взвизгнула Кристина.
— Наглость, — спокойно сказала Полина. — Наглость всегда выглядит как усталость, пока не посмотришь на квитанции.
— Да чтоб вам…
— Не надо пожеланий. Они возвращаются, и обычно быстрее, чем автобус.
Кристина металась по дому, кидала вещи в сумки, дёргала детей. Галина Сергеевна стояла посреди двора, красная, с трясущимися губами, и понимала: остаться теперь нельзя. Она приняла сторону дочери — значит, уходит с дочерью.
— Мы уезжаем, — сказала она сыну. — И не жди меня больше.
— Жду, — ответил Артём. — Всегда жду. Только с предупреждением и без чужих ключей.
Калитка хлопнула. Стало тихо.
В автобусе Галина Сергеевна сидела у прохода и держала на коленях сумку, как держат что-то очень тяжёлое и ненужное.
Кристина рядом не умолкала. Ругала брата, ругала Полину, ругала соседей, автобус, дорогу, судьбу.
— Слышишь? Он же под неё лёг! Подкаблучник!
— Помолчи.
— Что?!
— Помолчи, — повторила Галина Сергеевна.
Она смотрела на спинку переднего сиденья и спрашивала себя: зачем полезла. Зачем встала на эту сторону, зачем открыла рот. Впереди — двушка, дочь, трое внуков, вечный крик, вечная теснота, вечное «мама, дай».
А назад дороги сейчас нет. Что она скажет сыну? Что скажет невестке, которая пустила её, поила баней и молчала полгода? Ей было стыдно — впервые не за детей, а за себя.
Кристина всю дорогу говорила. Галина Сергеевна не ответила больше ни слова.
На даче Артём молча взял ведро и тряпку.
Он не сказал ничего — ни про мать, ни про сестру, ни про испорченный цветник. Просто встал на колени в комнате и начал отмывать пол от чего-то липкого, растёкшегося у самой ножки стола.
Полина переоделась в старую футболку, принесла второе ведро и опустилась рядом.
— Ты знал, — сказала она.
— Знал.
— Почему сразу не сказал жёстче?
— Хотел, чтобы ты сама увидела. Иначе получилось бы, что я поссорил тебя с моей родней.
— А получилось, что ты поссорил родню с собой.
— Получилось, что я выбрал дом, в котором меня научили ходить по траве.
Полина потёрла упрямое пятно.
— Артём.
— М?
— Ключи меняем.
— Завтра же. И один экземпляр — в банку с крупой.
— Отличный тайник. Его найдут первым.
— Значит, в баню. Там никто не ищет, там все отдыхают.
Пятно поддалось. Пол стал светлым, доски — тёплыми под ладонями. Артём выпрямился, посмотрел на жену, на её мокрые колени и растрёпанную чёлку, на два ведра между ними — и они рассмеялись.
Дача снова была их.
