— Твой отъезд не обсуждается, собираешь вещи и съезжаешь, — холодно заявил муж.
В большой комнате пахло ванилью и висела гирлянда из бумажных флажков, которую Лена сшивала два вечера. Флажки были кривые, зато на каждом — буква, и вместе получалось «Тамара Игоревна, вы у нас лучшая». Мирон и Ева бегали под гирляндой и подпрыгивали, стараясь достать до неё ладошкой.
— Лена, ну зачем такой размах, — смеялась Тамара Игоревна, разглядывая торт с одной большой свечой. — Мне шестьдесят пять, а не пять.
— Вот именно, — отозвалась Лена. — В пять человеку хватает шарика. А в шестьдесят пять положено торжество с надписью и духовым оркестром. Оркестр не приехал, извините, будет Мирон с ложками.
— Я умею! — обрадовался Мирон и тут же застучал.
Полина отобрала у сына ложки и обняла Лену за плечи. Три года назад, когда Полину увезли в больницу на две недели, Лена забрала детей к себе, не задавая ни одного вопроса. Полина этого не забывала никогда.
— Задувай, — велела Полина матери. — И желание загадывай нормальное, не «чтобы все были здоровы». Это не желание, это отписка.
— Хочу, чтобы за этим столом всегда было тесно, — сказала Тамара Игоревна и погасила свечу.
Тесно было. Не хватало только Николая — он предупредил, что задержится, и появился, когда торт уже доедали. Разулся, кивнул всем сразу и никому в отдельности, сел на край дивана.
— С днём рождения, — сказал он и подвинул к матери пакет.
— Спасибо, сынок. — Тамара Игоревна погладила пакет, не открывая. — Ты садись, поешь.
— Я не голоден.
Лена поставила перед ним тарелку с самым большим куском. Три месяца назад они развелись — тихо, без битвы, без делёжки ложек и вилок, просто разошлись, как расходятся два человека, у которых кончился общий воздух. Жили пока в одной квартире: квартира была материна, Лена в ней прописана и последние восемь лет фактически держала на себе всё, от лекарств до ремонта в коридоре.
— Коля, ты какой-то серый, — заметила Полина.
— Я нормальный.
— Он у нас человек занятой, — сказала Лена. — Занятые люди всегда серые, это профессиональная окраска. Ешь, Коля, торт нейтральный, политических взглядов не имеет.
Тамара Игоревна засмеялась. Николай не улыбнулся, съел два куска и ушёл в комнату. Дверь закрыл без стука, но так, что стало слышно.
Гости уехали в десять. Лена убирала со стола флажки, аккуратно снимая их с верёвки, чтобы не порвать буквы. Николай вышел, встал в проходе и заговорил ровно, будто читал чужой список.
— Твой отъезд не обсуждается, собираешь вещи и съезжаешь, — холодно заявил он.
— Отличное продолжение праздника, — Лена не обернулась. — После торта — оглашение. Тебе бы конферансье быть.
— Я серьёзно. У тебя неделя.
— У меня прописка, восемь лет заботы о твоей матери и здравый рассудок. Комплект посерьёзнее, чем твоя неделя.
Николай шагнул вперёд и остановился на границе света.
— Мы развелись. Ты мне никто. Понимаешь простое русское слово — никто?
— Понимаю. Слово простое, а ты сложный, — Лена наконец повернулась. — Только вот квартира не твоя, Коля. Она Тамары Игоревны. Ты в ней тоже гость, просто с длинной историей визита.
— Я её сын!
— А я тот человек, который восемь лет носил ей лекарства и мыл её после операции. Сыновство — это не должность с пожизненной надбавкой.
Он побледнел и заговорил быстрее, срываясь:
— Не смей мне тут считать заслуги! Ты жила на всём готовом, ты пользовалась!
— Пользовалась, — согласилась Лена. — Пользовалась своим правом быть человеком. Ты, я вижу, этой опцией пренебрегаешь.
— Ты язвишь, а я предупреждаю. Неделя. Иначе я вынесу твои сумки на площадку.
— Вынесешь — я их занесу. У меня спина крепкая, у тебя терпение короткое, посмотрим, кто раньше выдохнется.
Николай сжал зубы. Он рассчитывал на другое: на растерянность, на «а куда же я», на то, что у неё родители в другом городе, за девятьсот километров, и ехать ей, по большому счёту, некуда.
— Тебе ехать некуда, — произнёс он с удовольствием. — Ты понимаешь это?
— Понимаю прекрасно. И ты понимаешь. Именно поэтому и говоришь. Знаешь, чем отличается сильный человек от того, кто просто громче? Сильный не бьёт в место, где, по его расчётам, нет защиты.
— Это моя жизнь! Я хочу её начать без тебя!
— Начинай, — Лена сложила флажки в коробку. — Дверь у нас одна, ноги у тебя две. Никто не держит.
— Я никуда не пойду! Это дом моей семьи!
— Вот с этого места, Коля, начинается самое интересное, — сказала Лена спокойно. — Ты только что назвал семьёй тех, кого собираешься выставить. Определись уже, у тебя тут два взаимоисключающих текста.
В субботу пришёл Артём. Он всегда приходил как хозяин: снимал куртку, вешал на чужой крючок и разговаривал громко, чтобы слышали в двух комнатах. За плечами у него было два развода и уверенность, что мосты за собой надо сжигать сразу и до пепла.
— О, Ленка, ты ещё здесь? — обрадовался он. — Коль, ты чего тянешь? Такие вещи решаются в один вечер.
— Артём, у тебя куртка на моём крючке, — сказала Лена. — Начнём с малого: научимся отличать своё от чужого.
— Юмор при вас, — хмыкнул Артём и уселся в кресло Тамары Игоревны. — Слушай, я по-доброму. Отпусти человека. Мужику надо начинать чисто. Сжёг мосты — и вперёд.
— Мосты сжигают, когда за ними идут враги, — заметила Лена. — А когда за ними остаются мать и племянники — это уже не мост, это переправа, и жгут её только очень специальные люди.
— Ты не понимаешь мужскую логику.
— Я понимаю арифметику. Ты дважды сжигал, и оба раза оказывался на голом берегу с котлетой из принципов. Хочешь третий раз — жги своё.
Артём открыл коробку, которую принёс с собой, и поставил её на пол демонстративно.
— Вот, я коробок пять привёз. Складывай, помогу вниз спустить.
— Пять коробок, — Лена посмотрела на них. — Артём, ты трогательный. Другие цветы приносят, а ты — упаковку для выселения. В следующий раз захвати сразу верёвку и совесть, вторую вещь у тебя явно нет.
— Коль, ты слышишь, как она с гостем? — вспыхнул Артём.
— Гость — это тот, кого позвали, — сказала Лена. — А ты сегодня скорее реквизит.
Николай стоял в проходе, и лицо у него было каменное.
— Лена, хватит цирка. Собирай вещи. Я нашёл тебе вариант, комната на два месяца, я даже заплачу.
— Ты за меня заплатишь? — Лена подняла брови. — Коля, у тебя же денег на новую куртку не было в декабре, я тебе её покупала. Откуда щедрость? Ты нашёл клад или продаёшь что-то, чего не покупал?
Артём кашлянул и посмотрел в сторону. Николай ответил слишком быстро:
— Не твоё дело.
— Уже моё, — сказала Лена. — Потому что квартира материна, а глаза у меня зрячие. Ты второй месяц звонишь по вечерам в коридоре, шёпотом, и говоришь слово «оценка». Мебель ты оценивать не будешь, она у нас, извини, из прошлого века.
— Ты что, за мной следишь?
— Я живу в двух метрах от твоего шёпота. Хочешь тайн — заводи их дальше, чем прихожая.
Во вторник Тамара Игоревна пришла без предупреждения, с Полиной. Лена усадила их в большой комнате и села напротив, положив на стол телефон.
— Тамара Игоревна, я вам сейчас скажу вещь, которая вам не понравится, — начала она. — Но вы взрослая женщина, и врать вам — оскорбительно.
— Говори, — сказала Тамара Игоревна.
— Коля хочет, чтобы я уехала. Это его право просить, моё — отказаться, мы взрослые. Но он хочет большего. Он ищет покупателя на эту квартиру, а вам подобрал место в пансионате под городом. И сказал вашей дочери, что это была моя идея.
Полина резко выпрямилась.
— Он мне это говорил, — подтвердила она. — Дословно: «Лена настаивает, ей надоело возиться».
— Я слышала конец их разговора с Артёмом, — продолжала Лена. — И записала его. Не для скандала. Для того, чтобы у вас не осталось версии, будто вам показалось.
Она включила запись. Голос Артёма звучал сыто и уверенно: «Мать пристрой, она подпишет, она тебе не откажет. Ленку выпихни первой, она главный тормоз. Полине скажи, что это Ленкина инициатива, сестра тебе поверит». И голос Николая: «Полина поверит. Мать поплачет, но подпишет. Через полгода я буду свободен, как ветер».
Тамара Игоревна слушала, положив руки на колени. Потом сказала тихо:
— Выключи.
В этот момент щёлкнул замок. Николай вошёл, увидел всех, и лицо у него дёрнулось.
— Что здесь происходит?
— Семейное собрание, — сказала Лена. — Ты как раз к главному номеру.
— Ты записывала меня? — он повысил голос сразу, без разгона. — Это подлость! Это вторжение!
— Подлость — это продавать жильё матери и объяснять это моими капризами, — ответила Лена. — А запись — просто способ не дать тебе назвать всех вокруг лгунами. Я знала, что ты попробуешь.
— Мама, не верь ей! Она специально нарезала куски!
— Коля, — Тамара Игоревна подняла на него глаза. — Я твой голос узнаю с трёх слов. Я тебя этому голосу учила говорить.
— Я хотел как лучше! Тебе там был бы уход, врачи, режим!
— Мне уход был здесь, — сказала Тамара Игоревна. — И его делала Лена. Без режима, зато с руками.
Николай пошёл красными пятнами по шее и заорал:
— А кто вам всем нужен? Я вечно должен! Матери должен, сестре должен, ей должен! Когда я начну жить?!
— Ты уже живёшь, — сказала Лена. — Просто выбрал жанр. И в этом жанре главный герой всегда один, а остальные — мешающие декорации.
— Ты меня разрушила!
— Коля, я тебя даже не сдвинула. Ты сам разложился на составные части, я лишь не стала подписывать акт приёмки.
Тамара Игоревна поднялась, опираясь на подлокотник. Полина хотела помочь, но мать отвела её руку.
— Я всё решила, — сказала она. — В четверг оформлю квартиру. Половину — Полине, для Мирона и Евы. Половину — Лене.
Николай замер.
— Мне — ничего?
— Тебе — ничего, — ровно ответила Тамара Игоревна. — И не потому, что я мстительная старуха. А потому, что человеку, который меня продаёт, нельзя давать в руки то, что можно продать.
— Это несправедливо! Я сын!
— Это очень справедливо, — сказала Полина. — Ты соврал мне про Лену, чтобы я тебя поддержала. Ты втянул меня в свою схему, как мебель. Я тебе этого не забуду, брат.
— Полина, ты меня с детства…
— Я тебя с детства прикрывала, — оборвала она. — Хватит. Прикрытие закончилось.
Николай развернулся к Лене и заговорил тише, но злее:
— Ты этого добивалась. Ты всё продумала, ты годами копила.
— Копила? — Лена усмехнулась. — Коля, я ничего не копила. Копят те, кто терпит. А я никогда не терпела — я просто уважала людей, и это, оказывается, страшное оружие. Оно бьёт по тем, кто уважения не понимает.
— Мне куда идти?!
— Хороший вопрос, правда? — сказала Лена. — Ты его неделю задавал мне, приятно, что он теперь работает в обе стороны. У тебя, между прочим, есть друг с идеями. Артём тебя примет. Мосты жечь он мастер, спички у него всегда с собой.
Николай схватил телефон и позвонил тут же, при всех. Голос Артёма в трубке был короткий: «Слушай, у меня не проходной двор, найди себе что-нибудь». И отбой.
— Вот и вся мужская логика, — сказала Лена. — Работает, пока горит чужое.
Николай стоял посреди комнаты, и до него дошло: у него нет ни квартиры, ни сестры, ни матери, ни друга, ни жены, которую он собирался отправить в никуда неделю назад. Осталась куртка на чужом крючке.
— Лена, — сказал он совсем другим голосом. — Давай поговорим по-человечески.
— Давай, — согласилась она. — По-человечески: у тебя неделя. Собираешь вещи и съезжаешь. Формулировка твоя, я только имя переставила.
Он поднял на неё глаза, и в них наконец появилось то, чего не было три месяца — страх.
— Ты выгоняешь меня из дома моей матери?
— Твоя мать сама решит, кто в её доме живёт, — сказала Лена. — Я скажу проще. Ты можешь остаться, если станешь человеком. Не завтра, не на словах, а по-настоящему: попросишь прощения у Полины, будешь возить свою мать по врачам сам и перестанешь считать чужую жизнь своим складом. Дверь я тебе не заколачиваю. Но и коврик перед ней стелить больше не буду.
Тамара Игоревна пошла в прихожую и остановилась у двери.
— Коля, — сказала она, не поворачиваясь. — Я в четверг всё подпишу. И я очень надеюсь, что к пятидесяти ты успеешь стать тем, кем я тебя растила. Времени у тебя ещё немного есть. Но уже совсем немного.
Дверь закрылась. Полина ушла за матерью, задержавшись только чтобы сжать Лене руку. Николай сел на пол, у самой стены, и молчал.
Лена сняла с верёвки последний флажок — с буквой «Т» — и положила его в коробку к остальным. Гирлянда пригодится ещё. Тесно за столом всё-таки будет: вопрос только в том, войдёт ли он в число тех, кто за ним сядет.
