— Тщательнее, Катя, под диваном вековая пыль.
Катерина промолчала, сильнее сжимая тряпку. Костяшки пальцев побелели. Она ползала на коленях по чужому, идеально чистому паркету.
Елизавета Сергеевна, свекровь, стояла над ней, скрестив руки на груди. Ее шелковый халат пах дорогими духами и холодом.
— Я не понимаю, Олег, — она говорила громко, зная, что Катя слышит, — зачем вообще жениться, если жена не в состоянии дом в порядке содержать?
Олег, ее сын и Катин муж, поежился в дверях кухни.
— Мам, мы же договаривались. Катя работает, как и я. Мы копим.
— Копите! — фыркнула Елизавета Сергеевна. — Два года вы «копите» в моем доме. На моей шее.
Катя медленно поднялась.
— Я все убрала, Елизавета Сергеевна.
— Иди ужин готовь. Зайцевы придут. Не ударь в грязь лицом, если оно у тебя осталось.
Олег попытался поймать взгляд Кати, но она смотрела в пол. Она всегда смотрела в пол.
Два года она была тихой, скромной, «хорошей девочкой». Со всем соглашалась. Улыбалась, когда хотелось выть.
Они жили в этом огромном, богатом доме, который давил на нее, как склеп. Все ради цели — своей квартиры. Олег подсчитывал каждую копейку. «Еще чуть-чуть, Катюш. Мы почти у цели. Потерпи».
И Катя терпела.
Терпела, когда Елизавета Сергеевна при гостях говорила: «А Катя у нас девушка простая, из деревни, ее к роскоши приучать надо».
Терпела, когда та выбрасывала ее скромное платье со словами: «Это тряпье носить в моем доме нельзя».
Терпела молчаливые ужины, где свекровь демонстративно игнорировала ее, обращаясь только к сыну.
Вечером пришли Зайцевы. Муж и жена, давние друзья Елизаветы Сергеевны.
Катя металась между кухней и гостиной, подавая блюда. Она приготовила ужин на шесть персон. Она накрыла на стол. Она чувствовала себя официанткой.
— Олег, — тянула Елизавета Сергеевна, разливая вино, — как твои успехи на работе?
— Все хорошо, мама.
— А Катенька наша где? Все хлопочет? — улыбнулась гостья, Ирина Зайцева. — Какая молодец, Елизавета Сергеевна, помощница вам растет!
Катя как раз ставила на стол горячее. Руки дрожали от усталости.
Елизавета Сергеевна издала короткий, резкий смешок.
— Помощница? Ирочка, ну что ты.
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. Она посмотрела прямо на Олега, но говорила для всех.
— Твоя жена — прислуга в этом доме. И не более. Она должна быть благодарна, что ее вообще за стол пустили, а не заставили есть на кухне.
Воздух зазвенел.
Олег замер. Зайцевы неловко опустили глаза.
Катя медленно выпрямилась.
Она посмотрела на свекровь. Не в пол. Не в сторону. Прямо в ее холодные, торжествующие глаза.
Она шагнула к ней.
И плюнула.
Прямо в ухоженное, надменное лицо.
Тишина взорвалась.
— А-А-АХ ТЫ… ДРЯНЬ! — взвизгнула Елизавета Сергеевна, вскакивая и вытирая лицо. — ПОШЛА ВОН!
— Мама! — крикнул Олег, тоже вскакивая.
— Молчать! — вдруг отрезала Катя.
Голос, который два года был тише воды, прозвучал, как удар хлыста.
— Два года, — сказала она, глядя на свекровь. — Я терпела два года. Я была хорошей. Скромной. Тихой. Я мыла твои полы. Я ела твои объедки, когда ты говорила, что я «не заработала» на горячее. Я носила обноски, потому что «накопить» было важнее.
Зайцевы вжались в стулья.
— Я делала это ради него, — она кивнула на Олега. — Ради нашего будущего.
— Ты живешь в моем доме! — шипела Елизавета Сергеевна.
— Я живу в аду! — крикнула Катя. — Ты ненавидишь меня за то, что твой сын счастлив не с тобой! Ты упивалась каждой секундой, когда могла меня унизить!
Она повернулась к Олегу. Его лицо было белым.
— Олег. Мы уходим. Сейчас.
— Куда?! — Елизавета Сергеевна схватила сына за руку. — Ты никуда не пойдешь! Ты останешься со мной, а эта… эта…
Олег медленно высвободил руку.
Он посмотрел на мать. И в его взгляде не было ни страха, ни вины. Только усталость.
— Хватит, мама.
Он подошел к Кате и взял ее за руку.
— Мы уходим.
Они пошли к выходу. Ни пальто, ни сумки. Просто к двери.
— Я лишу тебя наследства! — неслось им в спину. — Ты вернешься на коленях!
Катя остановилась у двери. Она обернулась.
— И чтобы ты знала, Елизавета Сергеевна. Ты плюнула не в меня.
Она положила руку на свой живот.
— Ты сейчас пыталась унизить мать своего внука. Я беременна.
Она улыбнулась, впервые за два года по-настоящему.
— И ни ты, ни твой дом, ни твои деньги его никогда не увидят. Прощай.
Дверь захлопнулась.
Первый месяц был похож на лихорадку.
Они сняли крошечную однушку на последнем этаже хрущевки на окраине. Ветер свистел в старых рамах. Горячую воду отключали по расписанию, о котором никто не предупреждал. Спали на матрасе, брошенном на пол.
Пахло старым линолеумом, пылью и чем-то кислым из мусоропровода.
Олег уходил в шесть утра и возвращался за полночь. Одна работа сменяла другую: сначала свой офис, потом — такси до глубокой ночи, пока глаза не начинали слипаться.
Катя видела его спящим. Или измученным.
Ее токсикоз был злым. Ее тошнило от запаха старого линолеума, от дешевой лапши, которую они теперь часто ели, от самой этой жизни. Она чувствовала себя бесполезной.
— Ты уверен, что мы справимся? — спросила она однажды ночью, глядя в темный потолок.
Олег долго молчал. Он лежал на спине, закинув руку за голову.
— Мы должны.
— Ты скучаешь по дому? По той жизни?
Он повернулся к ней. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось старше.
— Я скучаю по душу без очереди. И по еде, которая не пахнет картоном.
Он обнял ее.
— Но я не скучаю по тому, как она на тебя смотрела. Никогда не буду скучать по этому.
Катя устроилась на его плече. Впервые она не боялась быть обузой.
Деньги кончались с пугающей скоростью. Аванс за квартиру, покупка матраса, минимальный набор посуды.
Олег принес свою скромную зарплату. Они сели на кухне — два стула и стол, купленный на «Авито». Разложили купюры.
— Так. Это за квартиру. Это на коммуналку. Это на проезд.
Осталась совсем небольшая пачка.
— А это, — он подвинул деньги Кате, — тебе. На врачей и фрукты.
— Олег, это слишком мало. Нам на еду не хватит.
— Ничего. Я на работе поем. В офисе печенье есть.
Катя смотрела на него. На его осунувшееся лицо, на темные круги под глазами.
— Не надо мне врать, Олег. Я же не она.
Он вздрогнул.
— Я не вру.
— Врешь. Ты не ешь. Ты экономишь на себе. Так же, как мы экономили… там.
— Катя, сейчас по-другому…
— Нет! — она ударила ладонью по столу. — Не по-другому! Мы снова копим. Только теперь не на квартиру, а на жизнь! И ты снова ставишь себя на последнее место! Ты убиваешь себя!
Она заплакала. От злости, от страха, от гормонов.
— Я не хочу, чтобы ты сломался! Я не одна беременна, мы оба!
Олег встал, подошел к ней. Неуклюже обнял.
— Прости. Я… я не привык. Мама всегда…
— Твоя мама всегда решала, — тихо сказала Катя. — Она решала, кто ты. Что ты ешь. На ком женат. И кем твоя жена должна быть.
Он крепче сжал ее.
— Я больше не позволю ей решать.
На следующий день Катя пошла к врачу. Обычная женская консультация. Очереди, уставшие женщины, резкие медсестры.
Все было не так, как в частной клинике, куда ее один раз сводила Елизавета Сергеевна.
«Просто чтобы убедиться, что ты здорова и не заразишь моего сына», — сказала она тогда.
Врач, пожилая женщина, долго изучала ее карту.
— Так. Анализы нужны. Срочно. Вот список. И витамины. И покой.
Катя посмотрела на список. Цены на анализы и витамины были равны их недельному бюджету на еду.
Она вышла из поликлиники и села на лавочку. Солнце светило, но не грело.
Она снова почувствовала себя той, деревенской, простой, никому не нужной. Той, какой ее видела свекровь.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
— Катерина? Здравствуйте.
Голос был мягкий, вкрадчивый.
— Это Ирина Зайцева. Мы виделись у Елизаветы Сергеевны.
Катя напряглась.
— Здравствуйте.
— Катенька, мы так переволновались за вас! Как вы? Как ребеночек? Елизавета Сергеевна просто вне себя от горя!
Катя молчала.
— Она так винит себя! — продолжала Зайцева. — Она очень хочет помочь. Понимает, что вам сейчас тяжело. Она перевела мне… ну, небольшую сумму. Для вас. На первое время.
Сердце Кати забилось. Деньги. Им так нужны были деньги.
— Куда я могу вам их передать? — щебетала Ирина.
— Никуда, — отрезала Катя.
— То есть? Девочка моя, не глупи. Ребенку нужны витамины. А Елизавета Сергеевна… она же бабушка.
— Она не бабушка, — голос Кати звенел от холода. — Она чужой человек. И вы тоже.
— Но…
— Скажите ей, что ее подачки нам не нужны. Мы справимся.
Катя нажала отбой. Руки дрожали.
Она сделала это. Она отказалась.
Она поднялась. Денег не было. Но страха тоже.
Вечером она сказала Олегу.
— Ты… отказалась?
— Да.
Он смотрел на нее несколько секунд. А потом рассмеялся.
Он подхватил ее на руки и закружил по крошечной кухне.
— Боже, Катя! Какая же ты у меня!
— Олег, у нас нет денег на анализы!
— Найдем! — крикнул он. — Прорвемся! Продадим что-нибудь!
— У нас нечего продавать, — улыбнулась Катя.
— Неважно! Главное — мы вместе. И мы свободны от нее.
Ночью, когда Олег уже спал, его телефон на тумбочке загорелся.
Катя бросила взгляд. Сообщение. От «Мама».
«Ты наигрался в самостоятельность, сынок? Она морит тебя голодом. Возвращайся. Пока я не передумала. А эту свою… можешь оставить в той дыре, где ей и место».
Катя смотрела на экран.
Она не стала будить Олега. Она просто удалила сообщение.
Она знала, что это не конец. Это было только начало настоящей битвы. И свекровь не собиралась сдаваться так просто.
Удаленное сообщение ничего не изменило. Елизавета Сергеевна умела ждать, но не умела проигрывать.
Она начала действовать через Олега.
Сначала на его основной работе начались «трудности».
— Олег Петрович, — вызвал его начальник, Семён Игоревич, — вы в последнее время рассеянный. Ошибки в отчетах. Мне это совсем не нравится.
Олег знал, что ошибок не было. Он также знал, что Семён Игоревич каждые выходные играл в гольф с его матерью.
— Я все проверю, — сухо ответил он.
— Проверьте. А пока… премию в этом месяце мы вам выписать не сможем. Кризис. Сами понимаете.
Олег понял. Эту премию они ждали, чтобы купить кроватку и коляску.
Он вернулся домой темнее тучи. Такси приносило копейки, которые тут же съедала аренда машины и бензин. Основная зарплата была их опорой. Теперь эта опора трещала.
Он стал молчаливым. Перестал рассказывать Кате о работе.
— Что-то случилось, Олег?
— Все в порядке. Устал.
— Это она? — тихо спросила Катя, кладя ему руку на плечо.
— Катя, не начинай! — рявкнул он и тут же осекся.
Он отошел к окну.
— Прости. Я просто… я не вывожу.
Нужда поселилась в их квартире. Она пахла сыростью и страхом. Они снова начали экономить на еде.
Однажды Катя пошла в магазин, неся тяжелую сумку с картошкой, и, вернувшись, почувствовала резкую, режущую боль внизу живота. Она едва успела сесть на стул.
Она позвонила врачу.
— Милочка, — голос в трубке был строгим, — я же вам говорила! Покой! У вас угроза. Вам срочно нужно в больницу, на сохранение. Или хотя бы лежать. Никаких нервов!
Катя сидела, оцепенев. Больница. Деньги. Стресс.
Она чувствовала себя загнанной в угол.
Вечером она сказала Олегу.
— Врач говорит, у меня угроза. Из-за стресса. Из-за того, что я сумки таскала. Нам нужно…
Олег смотрел в одну точку. Его лицо было серым. Он подвел ее. Он не смог ее защитить. Он не смог обеспечить ей покой. Его мать побеждала.
Он молча встал и вышел из квартиры.
Катя осталась одна. Тишина давила. «Бросил, — пронеслось в голове. — Ушел к ней. Не выдержал». Она плакала, пока не кончились слезы.
Он вернулся через два часа. Бледный, но со странно спокойным лицом.
— Я уволился, — сказал он, садясь напротив нее. — С основной работы.
— Что? — прошептала Катя. — Олег, как мы…
— Я больше не мог.
Он рассказал ей. Семён Игоревич сегодня вызвал его снова.
— «Олег, твоя мать за тебя так беспокоится, — сказал он мне, — Говорит, ты совсем себя загнал, связался с этой… девицей. Она считает, ты губишь свою жизнь. Может, тебе стоит взять отпуск? Длительный. За свой счет, разумеется».
Олег посмотрел на Катю.
— Она покупает мою жизнь, Катя. Она думает, что может купить меня, как вещь. Лишить меня работы, денег, чтобы я приполз обратно.
Он достал телефон.
— Я позвонил ей.
Катя затаила дыхание.
— Я сказал: «Мама, я больше не твой ‘сынок’. Я муж Кати и отец нашего ребенка. Если ты еще хоть раз вмешаешься в мою жизнь или жизнь моей жены, ты меня больше никогда не увидишь. Ясно?»
— Что она ответила?
— «Неблагодарный. Ты приползешь, когда твоя прислуга погонит тебя рожать на помойку».
Олег посмотрел на экран.
— Я удалил ее номер.
— Но работа, Олег…
— Я нашел другую, — он усмехнулся. — Помощник менеджера в маленькой конторе по продаже… неважно чего. Зарплата вдвое меньше. Но…
— Но она о ней не знает, — закончила Катя.
— Да.
Впервые за месяц они легли спать без страха. Денег было критически мало, но петля на шее Олега ослабла.
Через два дня раздался стук в дверь.
Не стук, а требовательный грохот.
Катя открыла. На пороге стояла Елизавета Сергеевна. В норковом манто, сверкая бриллиантами. Она с брезгливостью оглядела обшарпанную лестничную клетку.
— Ну что, наигрались в нищету? — процедила она. — Олег дома?
Катя встала в проеме, блокируя ей путь.
— Здравствуйте. Его нет.
— Отойди. Я войду.
— Вам сюда нельзя, Елизавета Сергеевна.
Свекровь задохнулась от возмущения.
— Ты… Ты меня не пустишь?! В квартиру моего сына?!
— Это не квартира вашего сына. Это наш дом. А вы в нем — чужой человек. Уходите.
— Да как ты смеешь, нищенка!
— Уходите. Или я вызову полицию.
Елизавета Сергеевна уставилась на нее. Эта тихая, забитая деревенская девчонка смотрела на нее прямо, без страха.
Она замахнулась, чтобы дать Кате пощечину.
Катя не отступила ни на шаг.
Рука свекрови застыла в воздухе. Злость в ее глазах сменилась холодной яростью.
— Ты еще пожалеешь об этом, дрянь. Ты у меня на коленях ползать будешь.
— Я жалела два года, — тихо сказала Катя. — Больше не буду.
Она закрыла дверь прямо перед ее носом.
И медленно повернула щеколду.
Жизнь превратилась в выживание.
Новая работа Олега была честной, но денег едва хватало на аренду и еду. Кате пришлось лежать. Врач строго-настрого запретил ей не то что работать, а даже вставать без необходимости.
Катя чувствовала себя обузой. Она лежала на старом матрасе и смотрела в потрескавшийся потолок. Она, та, что плюнула в лицо свекрови, теперь была полностью зависима от мужа и напугана.
Елизавета Сергеевна затаилась. Но это затишье было страшнее бури.
Развязка наступила через неделю.
Олег проверял баланс карты, чтобы понять, сколько они могут потратить на еду.
— Катя… — позвал он тихо. — Посмотри.
На их счету лежала сумма, которую он на своей новой работе не заработал бы и за год.
Шесть нулей.
— Это… откуда? — прошептала Катя.
— От нее, — сказал Олег. — Перевод от Елизаветы Сергеевны Петровой. Назначение платежа: «На достойные роды».
Катя села.
— Что это значит?
— Это значит, она победила, — Олег опустил руки. — Она знает, что у нас угроза. Знает, что нам нужны деньги на клинику. Она покупает нашего ребенка.
— Олег…
— А может, она права? — он посмотрел на нее пустыми глазами. — Катя, у нас нет денег. Что, если с тобой или с малышом что-то случится? Я себе не прощу. А тут…
Это был самый страшный момент. Не крик свекрови. Не увольнение. А этот тихий, сломленный голос мужа.
Он был готов сдаться.
— Ты хочешь их взять? — спросила Катя. Голос сел.
— Я не знаю, — честно ответил он. — Я хочу, чтобы мой ребенок родился здоровым. Я не хочу тебя потерять.
— Он родится здоровым.
— В этой больнице? С этими очередями? С риском? Катя, это же не просто деньги. Это… безопасность.
— Это клетка, Олег, — твердо сказала Катя. — Золотая. Мы уже в ней были.
Она взяла его за руку.
— Если мы их возьмем, мы вернемся. Только теперь мы будем должны ей не просто за крышу над головой. Мы будем должны ей за жизнь нашего сына.
Она смотрела ему в глаза.
— Она придет на выписку. Она выберет ему имя. Она заберет его в свой дом. А я… я снова буду прислугой, которой разрешили родить наследника. Ты этого хочешь? Ты хочешь снова стать ее мальчиком?
Олег долго молчал. Он смотрел на жену. На ее бледное, уставшее лицо, в котором было больше силы, чем во всех деньгах его матери.
Он взял телефон. Нашел в банковском приложении кнопку «Вернуть перевод».
И нажал ее.
— Все, — сказал он. — Денег нет.
— Я люблю тебя, — прошептала Катя.
— Я что-нибудь придумаю, — он поцеловал ее. — Придумаю.
Он придумал. В тот же вечер он позвонил своей двоюродной тетке в Саратов. Сестре его покойного отца.
Вере Петровне.
Он не видел ее лет десять, с похорон отца. Она была простой женщиной, работала медсестрой, и всегда открыто презирала Елизавету Сергеевну за ее высокомерие.
Олег объяснил ситуацию.
Тетка Вера выслушала.
— Приезжайте, дурачье, — сказала она. — У меня комната пустует. Родим твою Катю. Бесплатно.
Через два дня они сидели в плацкартном вагоне, увозящем их из столицы. Из вещей — два рюкзака и коробка с посудой.
Елизавета Сергеевна не звонила. Возвращенный перевод был последним словом в их диалоге. Это был плевок, который она не смогла утереть.
Прошло полгода.
Маленькая комната в саратовской квартире. Пахнет молоком и укропом.
На старом, вытертом диване спит Олег. Он устроился водителем на местный хлебозавод — работа тяжелая, ночная, но честная.
Катя стоит у окна. На руках у нее крошечный сверток.
Мальчик. Никита.
Он родился в обычном роддоме. Здоровый. Крупный.
Тетка Вера — Вера Петровна — хлопотала, приносила бульоны, ругалась на врачей и учила Катю пеленать.
Им было тесно. Им было трудно. Но ни разу за эти месяцы Катя не почувствовала себя униженной.
Она посмотрела на своего сына. Потом на спящего мужа.
Она не знала, купят ли они когда-нибудь свою квартиру. Не знала, вернется ли Олег к престижной работе.
Но она знала одно.
Она была дома. И она больше не была прислугой.
Эпилог.
Прошел еще год. Саратов. Снежная, серая зима.
Их жизнь вошла в колею. Тяжелую, скрипучую, но свою.
Олег работал на хлебозаводе в ночные смены, пах дрожжами и ванилью. Днем сидел с Никитой.
Катя, когда Никите исполнился год, устроилась на полставки администратором в районную стоматологию. График «два через два».
Тетка Вера жила с ними, взяв на себя роль ворчливой, но заботливой бабушки.
Никита рос. Он уже топал, держась за диван.
Вечером Катя возвращалась с работы. Олег грел на кухне пельмени.
— Устал? — спросила Катя, целуя его.
— Нормально. Никита сегодня дал жару. Кажется, зуб лезет.
— Тетя Вера давала ему гель?
— Да. Она вообще… — Олег улыбнулся. — Святая женщина. Я не знаю, что бы мы без нее делали.
— Я тоже, — кивнула Катя.
В их маленьком мире все было понятно. Тяжело, но честно.
Они почти не вспоминали Елизавету Сергеевну. Она исчезла. Не звонила, не писала. Словно ее и не было.
Олег иногда мрачнел, думая о ней, но тут же отмахивался.
— Главное, Кать, мы свободны.
В тот вечер тетя Вера вернулась со смены в больнице. Она выглядела уставшей, но принесла Никите апельсин.
— Кушай, внучок. Витамины.
Она прошла в свою комнату.
Никита капризничал. Катя пыталась уложить его спать, но он плакал, показывая на десны.
— Олег, посмотри, пожалуйста, в сумке у тети Веры. У нее должен быть детский «Нурофен». Она говорила, что купит.
Олег кивнул, пошел в коридор, где висела старенькая сумка тетки.
Катя качала сына на руках, ходя по комнате.
— Нет тут сиропа, — крикнул Олег. — Только ее телефон старый…
Пауза.
Катя остановилась.
— Олег?
Он не отвечал.
Катя, прижимая к себе сына, вышла в коридор.
Олег стоял, держа в руках кнопочный телефон тети Веры. Экран светился.
— Что там? — прошептала Катя.
Олег медленно поднял на нее глаза. В них не было ничего. Пустота.
— Я… Я просто хотел позвонить ей, спросить, куда она сироп положила. Открыл контакты.
Он протянул ей телефон.
— Смотри.
В телефонной книге было всего три номера.
«Работа».
«Такси».
И третий. «Елизавета».
— Она… она с ней общается? — Катя похолодела. — Это же Вера Петровна… сестра твоего отца! Она же всегда говорила, что презирает твою мать!
— Это не все, Катя.
Олег нажал на раздел «Сообщения». Отправленные.
Последнее сообщение, отправленное три дня назад. На номер «Елизавета».
«Он похож на Вас. Высылаю новые фото, как договаривались. Деньги получила. Когда следующий перевод за ‘присмотр’?»
Катя выронила пустышку.
Она перевела взгляд с телефона на дверь комнаты, где тетя Вера пила чай.
Тетка. «Святая женщина».
— Олег…
Он смотрел на нее.
— Тот дом, в котором мы жили… — тихо сказал он. — Он был клеткой. Я это видел.
Он кивнул на дверь комнаты.
— А это что, Катя?
Она поняла.
Они не сбежали.
Их «бедность», их «свобода», их «спасительница» в Саратове…
Все это было оплачено.
Елизавета Сергеевна не отпустила их. Она просто построила вольер побольше. И поставила нового смотрителя.
— Что… что мы будем делать? — прошептала Катя, крепче прижимая к себе сына.
Олег молча смотрел на дверь.
Он больше не выглядел уставшим водителем хлебозавода. Он снова смотрел так, как в ту ночь в особняке.
Только теперь вместо усталости в его глазах была боль.
