Василиса заснула только к полудню, и Светлана стояла посреди комнаты, покачиваясь на месте по инерции, как маятник, который забыли остановить. Дверной звонок ударил по тишине двумя длинными трелями. Так звонила только Тамара Викторовна — уверенно, с правом.
— Открывай, я с сумками, — донеслось с площадки. — И тише, ребёнка разбудишь.
— Ребёнка будит звонок, а не я, — сказала Светлана, отпирая. — Но я запишу себя в подозреваемые.
Тамара Викторовна прошла в комнату, не снимая пальто, и склонилась над кроваткой. Взгляд её пробежал по одеялу, по шапочке, по свёрнутому уголку пелёнки. Губы сжались в тонкую нитку.
— Это что за чепчик? Он же ей уши давит. Ты вообще смотрела, как завязывала?
— Смотрела. Двумя глазами, оба мои.
— Не умничай. Тут не до шуток, тут ребёнок. Пеленаешь ты неправильно, ножки должны быть свободные, а у тебя кокон какой-то. И кормишь по часам? По часам надо!
— Ей четыре недели. У неё пока один режим — «хочу» и «уже хочу».
Тамара Викторовна выпрямилась и заговорила громче, будто выступала перед невидимым залом. Слова шли ровным потоком, отработанным, отшлифованным.
— Тебя учить и учить. Распашонки не проглажены с двух сторон, комната душная, воду для купания ты, конечно, градусником не меряешь, на глазок. Вырастет болезненная, будешь потом по больницам бегать и вспоминать, что я говорила.
— Я сорок лет живу и вижу, что вижу! Ты неумеха, Света. Тебе бы кукол пеленать, а не человека.
Светлана взяла со стола пустую бутылочку, поставила её на полку. Внутри ещё держалось терпение — тонкое, как стекло, но пока целое.
— Тамара Викторовна, давайте так. Вы приехали в гости к внучке. Гости приносят радость и уносят усталость. Всё остальное — платная услуга, а у меня прейскурант закрыт.
Через неделю история повторилась при Игоре. Он сидел на диване с телефоном, а мать ходила по комнате и перечисляла — уверенно, по пунктам, загибая пальцы.
— Игорь, ты видишь, что творится? Жена твоя ничего не умеет. Ни покормить, ни уложить, ни укачать. Я боюсь за девочку, слышишь? Отставание будет, вот увидишь.
— Мам, ну хватит, — вяло отозвался он. — Света старается.
— Старается! Старание в дневник ставят, а тут ребёнок! Она даже держит её неправильно, головку не поддерживает!
— Головку я поддерживаю, — сказала Светлана. — А вот вашу версию событий — уже нет, она сама не стоит.
Тамара Викторовна повернулась резко, и голос её взлетел.
— Ты мне рот затыкаешь? В моём присутствии? Я мать, я вырастила, я знаю!
— Вы вырастили одного. Я расту первого. У нас с вами разный стаж, но одинаковая ставка ответственности — и она моя.
Дверь за гостьей хлопнула через двадцать минут. Игорь молчал весь вечер, а потом, уже ночью, сказал в потолок фразу, от которой Светлана открыла глаза.
— Ты действительно распашонки как попало сушишь. Мать права.
— Игорь, ты сейчас процитировал или подумал?
— Я подумал.
— Тогда думай дальше, у тебя получается медленно, но громко.
Дальше пошло по нарастающей. Каждый день добавлял в список новый пункт: не так проветрила, не тем порошком постирала, не в то время выгуляла, не той температуры вода, не так держит ложку — хотя ложек ещё не было. Светлана слушала и складывала это, как кирпичи, в стену.
Однажды вечером она позвонила сестре.
— Кристин, скажи честно, я схожу с ума?
— Ты? Ты самая вменяемая из нас двоих, а это диагноз, — отозвалась Кристина. — Что там?
— Он повторяет за ней слово в слово. Сегодня сказал, что я «неправильно укачиваю». Есть, оказывается, правильный способ, а я тут амплитуду нарушаю.
— И что ты собираешься сделать?
— Показать зеркало. Люди не понимают чужой боли, пока она не приходит к ним по прописке.
Она начала на следующее утро. Игорь искал ключи, а Светлана стояла рядом, скрестив руки за спиной, и говорила ласково, участливо, тем самым тоном.
— Игорь, ты опять положил ключи не туда. Тебя учить и учить. Ну кто кладёт ключи в карман куртки, они же выпадут, ты вообще думаешь?
— Свет, ты чего?
— Забочусь. И вчера ты в магазине взял не ту тележку, она скрипела на весь зал. Продукты выбрал не те, творог не той жирности, хлеб не того помола. Зарплату принёс — тоже, знаешь, не ту. Мог бы и побольше, ты же мужчина, ты должен.
Он замер с курткой в руке.
— Ты сейчас издеваешься?
— Я тебя воспитываю. Бесплатно и от чистого сердца, как принято в нашей семье.
В субботу приехала Тамара Викторовна. Не успела она снять пальто, как Светлана вышла в прихожую и оглядела её сверху вниз — доброжелательно, почти нежно.
— Тамара Викторовна, а блузка-то на вас не та. Совсем не ваш фасон, полнит. И причёска — ну что это, неужели вы не умеете уложить? Вам же лет сколько, пора бы научиться.
— Что?! Ты как со мной разговариваешь?
— Как вы со мной. Я старательная ученица, всё запомнила с первого раза.
Тамара Викторовна побагровела и шагнула к кроватке, протянула руки к Василисе.
— Дай сюда ребёнка, хоть подержу нормально.
— Стоп. Кто так берёт? Локоть выше, ладонь под спину. И ногти, Тамара Викторовна, — вы этими ногтями ребёнка царапнете. Вас учить и учить.
— Игорь! — крикнула она. — Ты слышишь, что твоя жена себе позволяет?!
Игорь вышел из комнаты, растерянный, с полотенцем в руках.
— Света, ну зачем ты так.
— Затем, что тебе это не нравится. И мне не нравится. Разница только в том, что я это терплю месяц, а ты — четыре минуты.
Тамара Викторовна схватила сумку, застучала каблуками к двери, обернулась на пороге.
— Ноги моей здесь не будет! Змея!
— Змеи полезны, они держат экосистему в порядке, — сказала Светлана. — Дверь придержать?
Тишина продержалась две недели. Светлана перестала играть в зеркало, решив, что урок усвоен, и напрасно: в среду Тамара Викторовна приехала снова, вошла — и с порога, будто и не уходила.
— Ну что, тут по-прежнему бардак? Ребёнок опять в этих распашонках? Я же говорила…
Светлана молча взяла дочь на руки, прижала к плечу и посмотрела на гостью спокойно.
— Тамара Викторовна, вам пора домой.
— Что?!
— Домой. Такси вызвать или сами справитесь? Вас же учить и учить.
Вечером она встретила Игоря в прихожей.
— Я просила тебя один раз. Поговорить с матерью. Ты не поговорил, ты к ней присоединился. Больше её сюда не пущу.
— Не выдумывай, — буркнул он. — Она в выходные приедет, я уже сказал.
— Сказал — теперь скажи обратное. Дом мой, документы на меня, память у меня тоже неплохая.
В субботу утром он вспыхнул, глядя на жену:
— Ты НЕ ПУСТИШЬ маму? Она едет, машина уже в пути!
— Значит, машина зря едет. Бывает, навигатор ошибается.
— Это моя мать!
— А это моя дочь. У каждого свой козырь, только мой младше и беззащитнее.
— Ты не имеешь… — он осёкся, подбирая слова. — Ты не можешь просто взять и закрыть дверь!
— Могу. Замок изнутри, руки мои. И ещё, Игорь. Если ты хоть раз скажешь, что я не так покормила, не так постирала, не так проветрила — я и тебя не пущу. Пойдёшь к той, которая всё делает как надо. Заодно проверишь, существует ли она.
Он смотрел на неё долго, и что-то в его лице поехало вниз.
— Ты серьёзно.
— Я никогда в жизни не была настолько серьёзна. Знаешь, почему? Пока Василиса мала, она слышит только интонацию. А через год начнёт понимать слова. И первое, что она усвоит: маму в этом доме можно унижать. Я такого наследства ей не оставлю.
Звонок раздался в половине двенадцатого — две длинные трели. Светлана не двинулась с места. Она сидела в кресле, кормила дочь и кивнула на дверь.
— Иди разбирайся. И учти: от того, что ты сейчас сделаешь, зависит, достану я твой чемодан или нет.
— Свет…
— Дверь, Игорь. Она ждать не любит.
Он вышел на площадку. Дверь закрылась, и голоса стали глухими, неразличимыми — сначала один, женский, высокий, потом второй, мужской, ровный. Потом снова женский, уже громче.
Светлана не прислушивалась. Она смотрела на дочь, на маленькие пальцы, вцепившиеся в край футболки, и считала минуты, как считают удары.
Прошло пять. Прошло пятнадцать. На двадцатой женский голос сорвался в высокую ноту, и что-то громко стукнуло — лифтовая створка.
Игорь вернулся через полчаса. Лицо у него было красное, воротник смят, дыхание сбитое. Он остановился в дверях комнаты, посмотрел на жену и на спящую у неё на руках дочь.
— Свет.
— Слушаю.
— Ты самая замечательная мама на свете.
Она подняла на него глаза и долго ничего не говорила.
— Это ты сам придумал или подсказал кто?
— Сам. — Он сел на пол рядом с креслом, оперся затылком о подлокотник. — Я ей сказал, что она к внучке приезжает по твоему приглашению. Не по расписанию. Не по праву. По приглашению.
— И?
— Она сказала, что я подкаблучник и что она мне этого не простит. Я ответил, что переживу.
— Смело. Записываю тебе плюс.
— Она сказала, что ты меня настроила.
— Разумеется. Я же злодейка, у меня в графике: покормить, перепеленать, настроить мужа.
Игорь тихо усмехнулся, потом провёл ладонью по лицу.
— Свет, я был… я повторял за ней, как попугай. Слышал слова и не слышал, что они значат. Ты меня зеркалом по лбу — и то я неделю обижался.
— Зеркала всегда обижают. Они не льстят.
— Прости.
— Прощу. Но не сегодня, сегодня я занята. — Она осторожно переложила Василису в кроватку. — Завтра начнёшь отрабатывать. Правило одно: если в этом доме кто-то говорит «ты делаешь не так», он немедленно берёт ребёнка и делает так сам. Три часа подряд. Без перерыва.
— А если я не выдержу?
— Тогда извинишься и заваришь мне тишину. Большую кружку тишины, я по ней соскучилась.
Он поднялся, постоял, а потом сделал то, чего не делал последние два месяца: подошёл и просто обнял её, ничего не советуя.
— Она позвонит.
— Пусть звонит. Дверь откроется — если гостья придёт с гостинцами, а не с ревизией.
— А если опять начнёт?
— Тогда я скажу ровно одну фразу, — Светлана посмотрела на кроватку. — «Тамара Викторовна, вас учить и учить».
