— Ты закрыл долги своей сестры нашими деньгами на ремонт детской?! Она набрала кредитов на шмотки и айфоны, а мы должны жить с голыми стенами?! Почему я должна платить за глупость твоей сестрицы?! Пусть продает свои тряпки и платит банку! Я подаю на раздел имущества и на развод! — голос Ксении сорвался на хрип, отражаясь от серых, шершавых поверхностей их недостроенного жилища многократным, гулким эхом.
Телефон, который она сжимала в руке, показывал банковское приложение с историей операций. Последняя транзакция горела красным минусом, словно клеймо на их будущем: «Перевод клиенту Сбербанка. Светлана В.». Сумма, которую они откладывали полтора года, отказывая себе в нормальном мясе и новой обуви, испарилась за одну секунду.
Антон сидел на единственном предмете мебели в этой комнате — старом, потертом раскладном туристическом стуле, который они привезли с дачи. Вокруг него царила депрессивная серость. Бетонные плиты, исчерченные мелом там, где должны были пройти штробы под розетки, нависали над ним, как стены тюремной камеры. С потолка, на скрученном узлом черном проводе, свисала одинокая лампочка, безжалостно освещая клубы цементной пыли, танцующие в воздухе.
— Не ори, — поморщился Антон, не отрывая взгляда от экрана своего смартфона. Он даже не потрудился встать. — Ты драматизируешь. Никто не умер. Деньги — дело наживное, а у Светки была критическая ситуация. Там уже коллекторы звонили матери. Ты хотела, чтобы к родителям пришли какие-нибудь отморозки и сожгли дверь?
Ксения обвела взглядом пространство, которое они гордо называли «квартирой». Под ногами хрустела строительная крошка и мелкие камни стяжки. В углу, вместо кровати, лежали два спаренных поролоновых матраса, накрытые простыней, которая уже посерела от вездесущей пыли. Там, свернувшись калачиком под одним одеялом, спали пятилетний Миша и трехлетняя Аня. Дети дышали этим спертым воздухом, пропитанным запахом дешевой грунтовки и безнадежности.
— Критическая ситуация? — переспросила Ксения, чувствуя, как внутри закипает не обида, а холодная, расчетливая ярость. — Критическая ситуация — это когда нужна операция. Или когда сгорел дом. А когда твоя тридцатилетняя сестра берет очередной кредит, чтобы слетать в Дубай и выложить фоточки в запрещенную сеть — это не ситуация. Это идиотизм. И ты только что этот идиотизм спонсировал.
Антон наконец поднял голову. В его глазах не было вины. Там читалось лишь раздражение человека, которого отвлекают от важных мыслей какой-то бытовой чепухой. Он почесал небритую щеку, и звук этот показался в тишине комнаты скрежетом наждачки.
— Ты меркантильная, Ксюш. Тебе лишь бы обои поклеить да ламинат постелить. А там живой человек пропадал. Ей угрожали. Проценты капали каждый день, как сумасшедшие. Я брат или кто? Я должен был смотреть, как её топят? Я поступил по-мужски. Решил проблему.
— Ты решил проблему? — Ксения шагнула к нему, наступая в кучку песка, оставшуюся после заливки пола. — Ты не решил проблему, Антон. Ты просто переложил её с больной головы на здоровую. На мою голову. На головы твоих детей. Посмотри вокруг!
Она широким жестом указала на штабеля мешков с сухой смесью «Ротбанд», которые заменяли им тумбочки и шкафы. На коробки с вещами, стоящие вдоль холодной внешней стены, от которой тянуло сыростью. На пластиковые окна без подоконников, где вместо уютных горшков с цветами лежали молоток и рулетка.
— Мы живем на стройке, Антон! — продолжила она, понижая голос до зловещего шепота. — Мы ходим в туалет, где вместо унитаза стоит временная фаянсовая чаша, шатающаяся под нами. Мы моемся в тазике, потому что ванну ставить некуда — плитки нет! Триста пятьдесят тысяч. Это была стяжка, штукатурка и нормальная сантехника. Это была детская комната, чтобы Миша и Аня не спали с нами вповалку, как гастарбайтеры в подвале!
Антон тяжело вздохнул, встал со стула и отряхнул спортивные штаны, на коленях которых белели пятна побелки. Он подошел к окну, глядя на темный двор, заставленный машинами.
— Ну потерпят они еще полгодика, не развалятся. Дети вообще не понимают разницы, им весело, для них это приключение, — бросил он через плечо. — А Светке реально край был. Ты не понимаешь. У неё жизнь рушилась. Ей банк счета блокировал. Как ей жить-то?
— Как жить? — Ксения подошла к нему вплотную, чувствуя запах его дезодоранта, который теперь казался ей запахом предательства. — По средствам, Антон! По средствам! Она купила тринадцатый айфон, когда у неё долг за коммуналку был полгода. Она купила брендовую сумку, когда у нас не было денег на зимнюю резину. И ты это знал. Ты всё это знал и всё равно отдал ей наши деньги.
— Потому что семья — это главное, — пафосно заявил Антон, поворачиваясь к ней. — А ты ведешь себя как чужая. Жалко тебе? Заработаем еще. Я премию получу в квартале.
— Премию? — Ксения рассмеялась, и этот смех был похож на кашель. — Твоя премия — это тридцать тысяч. Нам нужно копить еще год, чтобы вернуться к той сумме, которую ты одним кликом отправил этой паразитке. Ты не у неё долги закрыл, ты у нас год жизни украл. Год жизни в бетоне!
Она пнула пустую пластиковую бутылку из-под воды, валявшуюся на полу. Бутылка с грохотом прокатилась по бетону и ударилась о стопку гипсокартона. Антон поморщился, словно от зубной боли. Ему было неприятно не то, что он сделал, а то, что ему теперь выносили мозг. Он искренне считал себя героем, спасшим сестру от злых ростовщиков, а жена в его картине мира превращалась в сварливую мегеру, зацикленную на материальном.
— А что, по-твоему, я должен был сделать? Сказать родной сестре «иди на панель»? — Антон резко развернулся от окна, его лицо исказила гримаса праведного гнева, которая на фоне серых, шершавых стен выглядела особенно нелепо. — Она плакала в трубку, Ксюша. Она рыдала так, что захлебывалась. Ей звонили с угрозами каждые полчаса. Ты хоть представляешь, каково это — когда тебя травят, как зверя?
Ксения смотрела на мужа и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно каменеет, становясь таким же твердым и холодным, как бетонная стяжка под ногами. Она подошла к импровизированному столу из двух ящиков, на котором стоял электрический чайник, покрытый слоем строительной пыли.
— Травят как зверя? — переспросила она, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить детей, хотя внутри неё бушевал ураган. — А давай вспомним, с чего началась эта травля. Давай откроем её соцсети, Антон. Прямо сейчас.
Она схватила свой телефон, пальцы дрожали от напряжения, но движения были четкими и злыми. Экран загорелся, освещая её бледное лицо синеватым светом.
— Вот, смотри! — она сунула телефон ему под нос. — Три месяца назад. «Мой новый малыш, я этого достойна». Фотография новенького Айфона Про Макс. Стоимость — сто пятьдесят тысяч. В кредит. Листаем дальше. Месяц назад. «Спонтанная поездка в Сочи, перезагрузка». Отель пять звезд, спа-процедуры, ужины в ресторанах. Ещё сто тысяч. Кредитная карта. И вишенка на торте — вот эта сумочка, которую она выставила неделю назад с подписью «Маленькие радости». Радость за сорок тысяч, Антон!
Антон отмахнулся от телефона, как от назойливой мухи.
— Она молодая девчонка, ей хочется жить красиво! Да, она оступилась, не рассчитала силы. С кем не бывает? Банки сейчас кому попало кредиты суют, лишь бы загнать в кабалу. Она жертва системы, Ксюша! А ты ведешь себя как прокурор.
— Жертва системы? — Ксения швырнула телефон на матрас. Глухой звук удара о мягкое потонул в шорохе просыпающегося сына. Миша завозился под одеялом, высунул нос и тут же чихнул от пыли, которая висела в воздухе плотной взвесью. — Твоя сестра не жертва. Она паразит, который жрет ресурсы всех вокруг, чтобы пускать пыль в глаза подружкам. А жертвы здесь — это мы. Это твои дети!
Ксения шагнула к спящим, поправила одеяло на Ане, чья рука свисала на грязный пол. Девочка спала в теплых колготках и кофте, потому что от бетонных стен тянуло могильным холодом, а щели в оконных рамах они заткнули тряпками только вчера.
— Посмотри на них, Антон. Просто посмотри, — прошипела она. — Миша мечтает о двухъярусной кровати в виде машины. Мы обещали ему, помнишь? Мы обещали, что к его дню рождения у него будет своя комната. А теперь что? Я должна сказать ему: «Извини, сынок, папа решил, что тете Свете важнее закрыть долг за спа-салон, поэтому ты будешь спать на полу ещё год»?
— Ну зачем ты утрируешь? — Антон поморщился, засовывая руки в карманы растянутых треников. — Дети вообще ничего не понимают. Им главное, что мама и папа рядом. А ремонт — это наживное. Зато совесть чиста. Мы своих не бросаем.
— Своих? — Ксения почувствовала, как к горлу подкатывает ком тошноты. — А я тебе кто? А дети тебе кто? Чужие? Мы полтора года жили в режиме жесткой экономии. Я хожу в пуховике, которому пять лет, у которого молния расходится через раз. Я не купила себе зимние ботинки, хожу в осенних, поддевая по два носка, чтобы пальцы не отмерзли на остановке. Мы не ездили в отпуск, мы не ходили в кино, мы каждую копейку откладывали на этот чертов счет! Я брала подработки по выходным, пока ты лежал на диване и рассуждал о политике!
Антон закатил глаза, всем своим видом показывая, как ему надоело слушать эти мелочные упреки.
— Опять ты за своё. Деньги, шмотки, ботинки… Ты стала такой приземленной, Ксюш. Раньше ты была другой. Добрее была. А теперь только и слышно: дай, купи, не хватает. Я же сказал — заработаю я! Верну я эти деньги!
— Когда? — Ксения подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза. — Когда ты их вернешь? Твоя зарплата уходит на ипотеку и еду. Эти триста пятьдесят тысяч мы копили кровью и потом. Ты просто взял и спустил наш труд в унитаз. Ты обесценил всё, что я делала. Каждый мой лишний час на работе, каждый мой отказ от чашки кофе — ты просто взял и плюнул на это. Ради чего? Ради того, чтобы Света могла и дальше постить красивые фоточки и не отвечать за свои поступки?
— Да замолчи ты уже! — рявкнул Антон, и его голос эхом отразился от голых стен. — Хватит считать чужие деньги! Это моя сестра! Я не мог поступить иначе! Если бы я не помог, её бы на счетчик поставили, квартиру бы у матери отобрали! Ты этого хотела?
— У матери квартиру бы не отобрали за потребительский кредит сестры, не неси чушь! Она взрослая баба! — Ксения сорвалась на крик, забыв о спящих детях. — Пусть бы продала свой телефон, шубу, машину свою кредитную! Пусть бы устроилась на вторую работу, как я! Почему я должна пахать за двоих, чтобы твоя принцесса жила в шоколаде?
Миша проснулся окончательно, сел на матрасе и испуганно захлопал глазами, глядя на ругающихся родителей. Аня захныкала во сне.
— Вот, довольна? Разбудила детей своей истерикой, — зло бросил Антон. — Ты ненормальная. Тебе лечиться надо от жадности.
Он демонстративно отвернулся, подошел к штабелю с гипсокартоном, вытащил оттуда пачку сигарет и направился к выходу из комнаты, громко шаркая тапками по бетонной пыли.
— Я курить. И чтобы когда я вернулся, ты успокоилась. Не выноси мне мозг. Я сделал доброе дело, и точка.
Дверь хлопнула — вернее, не хлопнула, а глухо ударилась о косяк, так как замка в ней еще не было, только дырка под ручку. Ксения осталась стоять посреди серой коробки, в которой теперь стало ещё холоднее. Она смотрела на закрывшуюся дверь и понимала, что дело не в деньгах. Дело в том, что для Антона «семья» — это та, из которой он вышел, а не та, которую он создал. И в этой иерархии она, Ксения, и их дети занимали почетное второе место, где-то между обслуживающим персоналом и досадной помехой для его благородства.
Миша тихонько позвал: — Мам? Вы с папой ссоритесь из-за ремонта?
Ксения повернулась к сыну. Её сердце сжалось так, что стало больно дышать. Она увидела, как он сидит на грязном матрасе, поджав ноги, в этой убогой бетонной пещере, которую они называли домом.
— Нет, сынок, — сказала она чужим, мертвым голосом. — Мы ссоримся не из-за ремонта. Мы ссоримся из-за того, сколько ты стоишь для своего папы.
Она знала, что это жестоко. Но врать больше не было сил.
— Ну что, остыла? Или мне еще погулять, пока ты ядом не истечешь?
Антон вернулся в комнату, впуская за собой облако сизого табачного дыма и холодный сквозняк из подъезда. Он плотно прикрыл дверь, дернув за веревку, привязанную к дырке от ручки. В его движениях сквозила нарочитая, дерганая уверенность человека, который знает, что неправ, но готов умереть, доказывая обратное. Он ждал капитуляции. Ждал, что жена, поворчав, примет его «мужское решение» как данность, как стихийное бедствие, с которым нужно смириться.
Ксения сидела на перевернутом ведре из-под шпаклевки, сложив руки на коленях. В тусклом свете одинокой лампочки, раскачивающейся под потолком от сквозняка, её лицо казалось высеченным из того же серого камня, что и стены вокруг. Тени метались по комнате, превращая углы в черные провалы, похожие на пустые глазницы.
— Ты даже не спросил, — произнесла она тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. — Триста пятьдесят тысяч. Это не твоя заначка на пиво. Это не твоя премия. Это наши общие деньги. Почему ты решил, что имеешь право распорядиться ими единолично?
Антон раздраженно фыркнул, проходя мимо неё к подоконнику, заваленному инструментами. Он взял отвертку и начал крутить её в руках, словно искал, куда бы воткнуть этот аргумент.
— Если бы я спросил, ты бы устроила истерику. Ты бы начала считать каждую копейку, вспоминать свои драные сапоги и ныть про «бедных деток». Я избавил нас от этого разговора. Я взял ответственность на себя. Мужчина решает проблемы, Ксюша, а не разводит демагогию на семейном совете.
— Мужчина? — Ксения медленно поднялась с ведра. Её тень выросла на стене, накрывая собой Антона. — Мужчина сначала обеспечивает безопасность своей стаи, а потом спасает чужих. Ты не решил проблему, Антон. Ты купил себе индульгенцию. Ты купил себе звание «любимого сына» и «лучшего брата» за счет здоровья и комфорта своих детей. Тебе просто захотелось, чтобы мамочка погладила тебя по головке и сказала: «Какой Антоша молодец, спас сестренку».
Лицо Антона пошло красными пятнами. Отвертка звякнула, ударившись о бетонный подоконник. Он резко развернулся, и его глаза сузились.
— Не смей приплетать сюда мать! Она чуть с инфарктом не слегла, когда узнала про долги Светки! Ты хоть понимаешь, что такое коллекторы? Это звонки по ночам, это исписанные двери в подъезде! Ты хотела, чтобы мать это пережила? Да, я помог! И я горжусь этим! А ты… ты просто мелочная, завистливая баба. Ты завидуешь Светке, потому что она умеет жить легко, а ты вцепилась в этот бетон и чахнешь над ним, как Кощей.
— Завидую? — Ксения горько усмехнулась, обводя рукой серое пространство. — Чему завидовать? Тому, что она в тридцать лет живет умом пятилетнего ребенка? Или тому, что её брат — предатель, который готов заставить своих детей дышать цементной пылью, лишь бы Светочка не плакала?
— Да замолчи ты про пыль! — заорал Антон, теряя остатки самообладания. — Ничего с ними не случится! Подумаешь, месяц-другой поживут так! Я в детстве вообще в общежитии рос, и ничего, человеком вырос!
— Человеком? — перебила его Ксения, подходя вплотную. — Ты вырос эгоистом, Антон. Таким же, как твоя сестра. Только она паразит открытый, а ты — скрытый. Ты паразитируешь на моем терпении, на моем труде. Ты украл у Миши кровать. Ты украл у Ани чистый пол, на котором можно играть. Ты украл у меня спокойствие. И ради чего? Ради того, чтобы быть героем на семейном застолье?
В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь гудением трансформатора где-то за стеной и сиплым дыханием Антона. Он смотрел на жену, и в его взгляде не было ни любви, ни раскаяния. Там была лишь глухая, тупая ненависть загнанного в угол зверя, которому нечем крыть, кроме агрессии.
— Ты меркантильная тварь, — выплюнул он, и каждое слово падало, как камень. — Тебе плевать на людей. Тебе плевать на родственные связи. Тебе важны только твои стены и твои тряпки. Я думал, ты поймешь. Я думал, ты поддержишь. А ты… ты считаешь рубли, когда на кону стоит честь семьи.
— Честь семьи? — Ксения почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось окончательно. Словно перегорел предохранитель, который все эти годы удерживал её от правды. — Твоя «честь» стоит триста пятьдесят тысяч рублей, украденных у жены и детей. Дешево же ты ценишь свою семью, Антон. Очень дешево.
Она отвернулась от него, чувствуя физическое отвращение. Воздух в комнате казался отравленным его присутствием. Ей захотелось открыть окно, выстудить эту квартиру до основания, чтобы мороз выжег даже запах его табака и его лживых слов.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она, глядя на темное пятно на стене, где должна была висеть красивая картина с пейзажем, которую она присмотрела полгода назад. — Самое страшное не то, что ты отдал деньги. Самое страшное, что ты даже сейчас, глядя мне в глаза, уверен, что ты прав. Ты искренне веришь, что твоя сестра имеет право жить красиво за наш счет, а мы обязаны терпеть и кланяться. Ты не муж мне, Антон. Ты просто банкомат для своей родни. И этот банкомат сломался.
— Ну и вали тогда! — рявкнул Антон, пнув ногой коробку с вещами. — Не нравится — дверь там! Ищи себе олигарха, который тебе дворцы построит! А я семью не предам!
— Семью ты уже предал, — холодно ответила Ксения, не поворачиваясь. — Ты предал ту семью, которая спит сейчас на полу в метре от тебя. А ту, другую «семью», ты просто содержишь, как дорогую любовницу. Только платишь за это не ты. Платим мы.
Антон схватил со стола кружку с недопитым чаем и с размаху швырнул её в стену. Дешевая керамика разлетелась на мелкие осколки, темная жидкость грязным пятном растеклась по свежей штукатурке, стекая вниз, как черная кровь этого мертвого дома.
— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Хватит строить из себя жертву! Я мужик, я решил! И точка! Не нравится — подавай на развод!
— Обязательно, — сказала Ксения, глядя на растекающееся пятно. Теперь её голос звучал абсолютно спокойно, страшно спокойно. — Но сначала мы поговорим о том, как ты будешь возвращать долг. Не банку, Антон. А своим детям.
Она повернулась к нему. В её глазах больше не было ни слез, ни мольбы. Там был только холодный расчет и презрение к человеку, который стоял перед ней — маленький, жалкий, надутый от собственной важности, посреди бетонной коробки, которую он сам же и лишил души.
— Уходить? — Ксения переспросила это слово, будто пробуя его на вкус, и вкус этот был таким же горьким, как цементная пыль, скрипящая на зубах. — Нет, Антон. Я никуда не уйду. Это моя квартира ровно настолько же, насколько и твоя. И мои дети будут спать здесь. А вот твое место теперь… оно сильно изменилось.
Она не стала кричать, не бросилась собирать чемоданы и не побежала к маме. Вместо этого Ксения подошла к углу, где громоздились нераспакованные коробки с кухонной утварью и тяжелые мешки со строительной смесью. Резким, рывковым движением она потащила самый тяжелый ящик на середину комнаты. Картон с противным скрежетом проехался по бетонной стяжке, оставляя на ней царапины.
Антон наблюдал за ней с недоумением, все еще тяжело дыша после вспышки гнева. Его руки, сжатые в кулаки, бессильно опустились вдоль тела.
— Ты что творишь? — спросил он, и в его голосе проскользнула нотка страха. Не того страха, когда боятся удара, а страха перед человеком, который внезапно стал абсолютно чужим и непредсказуемым.
— Делю имущество, — сухо бросила Ксения, не глядя на него. Она схватила второй ящик и с грохотом поставила его на первый. — Ты же хотел по-мужски? Вот и будет по-мужски. Без судов и бумажек. Прямо сейчас.
Она продолжала таскать вещи, выстраивая баррикаду поперек единственной жилой комнаты. Мешки с «Ротбандом», упаковки ламината, которые они купили по акции полгода назад, коробки с зимней одеждой — всё шло в ход. Ксения работала молча, методично, как робот. Её лицо было мокрым от пота, волосы прилипли к лбу, но она не останавливалась, пока стена из хлама не разделила бетонную коробку на две неравные части.
Большая часть, где лежали матрасы и спали дети, осталась за ней. Антону достался узкий аппендикс у входной двери и холодного окна, где на полу валялись окурки и осколки разбитой чашки.
— Ты с ума сошла, — прошептал Антон, глядя на эту нелепую границу. — Это цирк. Прекрати этот балаган.
— Балаган? — Ксения выпрямилась, отряхивая ладони от серой пыли. — Балаган — это то, во что ты превратил нашу жизнь. А это — суровая реальность. Ты вложился в комфорт сестры? Прекрасно. Значит, твой комфорт теперь там, у неё. А здесь ты — просто сосед. Сосед, который не скидывался на ремонт. Сосед, который украл деньги из общей кассы.
Антон шагнул было к ней, пытаясь перешагнуть через нагромождение коробок, но Ксения схватила увесистый молоток, лежавший на подоконнике. Она не замахнулась, просто взяла его в руку, но этот жест был красноречивее любых слов.
— Не подходи, — сказала она тихо. — Там, за этой линией, территория людей, которые хотят жить нормально. А твоя территория — это голый бетон. Ты же любишь аскетизм? Ты же считаешь, что ремонт — это мещанство? Вот и наслаждайся.
— Я спать хочу, — Антон попытался выдавить из себя привычный командный тон, но он сорвался на жалкое блеяние. — Я завтра на работу. Убери это всё и дай мне лечь.
— Лечь? — Ксения искренне удивилась. — Куда? На матрасы? Нет, дорогой. Эти матрасы куплены на деньги, которые я откладывала с декретных. Одеяла — подарок моих родителей. Подушки — тоже. Твоего здесь — только ипотечный долг и вот эти голые стены.
Она указала молотком на грязный пол в его «части» комнаты.
— Спи там. Положи себе под голову свою гордость. Укройся своим благородством. Тебе же должно быть тепло от мысли, что Светка сейчас спит на ортопедическом матрасе в чистой квартире, пока ты корчишься на цементе. Ты же этого хотел? Ты же герой. Герои не мерзнут.
— Ты тварь, Ксюха, — прошипел Антон, чувствуя, как холод от окна начинает пробираться под его тонкую футболку. — Ты меня за собаку держишь?
— Собаку я бы пожалела, — отрезала Ксения. — Собака преданная. А ты — крыса, которая тащит из дома последнее. И знаешь что? Завтра я поменяю замок. Не в двери, её пока нет. Я поставлю засов изнутри. И ты не войдешь сюда, пока не принесешь каждый рубль из тех трехсот пятидесяти тысяч. А до тех пор — живи у сестры. Пусть она тебя кормит, поит и спать укладывает.
Миша, сидевший на матрасе и наблюдавший за этой сценой широко раскрытыми глазами, вдруг тихо спросил: — Мам, а папа с нами больше не дружит?
Ксения повернулась к сыну. Её взгляд, только что жесткий и колючий, на секунду смягчился, но тут же снова затвердел. Врать было нельзя. Жалеть было поздно.
— Нет, сынок. Папа выбрал себе других друзей. Тех, кто ему дороже нас.
Антон стоял в своем углу, зажатый между входной дверью, баррикадой из коробок и ледяным окном. Он смотрел на свою семью — на жену, которая стояла с молотком в руке, защищая детей от него, как от врага, на сына, который смотрел на него как на чужого дядю. Вся его бравада, всё его чувство собственной значимости рассыпались в прах, ударившись о бетонную реальность.
Он попытался сесть на тот самый туристический стул, но он остался на «той» стороне. Антону ничего не оставалось, как сползти по стене на пол, прямо в строительную пыль. Холод бетона мгновенно прожег штаны.
— Ты пожалеешь об этом, — буркнул он, но в его словах уже не было силы. Это был просто звук, пустой и жалкий.
— Я уже пожалела, — ответила Ксения, выключая свет в своей части комнаты. — Я пожалела о том, что потратила на тебя семь лет жизни.
В темноте новостройки, разделенной баррикадой ненависти, повисла тишина. Но это была не та тишина, которая бывает перед грозой. Это была тишина склепа. С одной стороны слышалось ровное дыхание детей и шорох одеяла — там была жизнь, пусть и убогая, но честная. А с другой стороны, в холодном углу, сидел человек, который купил своей сестре красивую жизнь ценой собственной семьи. Антон обхватил колени руками, пытаясь согреться, но холод шел не от пола. Холод шел изнутри, от осознания того, что он остался один в пустой бетонной коробке, и даже эхо его собственного голоса теперь звучало для него как приговор…
