Девятый день без Павла.
Квартира пахла ничем. Выветрившимся табаком, пылью и застарелой тревогой. Сын, Егор, сидел за столом, на отцовском месте, и уже явно примерял на себя роль главы семьи.
— Мам, ты не волнуйся. Мы со Светой тебя не бросим, — он говорил это с той тяжелой отеческой заботой, которую ненавидел в Павле. И которую так быстро перенял.
Света, дочь, тут же подхватила, промокнув платочком сухие глаза.
— Конечно, мамочка. Бедная ты наша. Всю жизнь ему посвятила, а он…
Она не договорила. Говорить о пропавшем муже было почти так же неловко, как о покойнике. Но вся ее поза кричала: «Ты жила с деспотом, прислуживала ему, а мы тебя жалели».
Галина смотрела на них. На своих взрослых, сорокалетних детей, которые всю жизнь ее жалели. Жалели ее тихий голос, ее простое платье, ее привычку молча ставить на стол ужин.
Они считали Павла гением. Мастером-краснодеревщиком, который один тащил на себе семью и свою крошечную мастерскую. А ее — тенью. Бессловесной обслугой. Егор и Света уже, кажется, мысленно похоронили отца и теперь решали главную проблему — что делать с матерью.
— Егор, нам нужно будет решить вопрос с мастерской, — продолжил сын, явно входя во вкус. — Он, видимо, уже не вернется. Я думаю, надо продавать. Без отца она… ну, ты понимаешь. Просто груда станков.
— Да, да, — кивала Света. — И деньги лишними не будут. Тебе же надо как-то жить. От него же, небось, одни долги остались.
Галина молчала. Она слушала их голоса, и в ней не было ни паники, ни скорби, которую они от нее ждали. Только усталость. Не от горя.
От спектакля.
— Прежде чем что-то продавать, — ее голос прозвучал непривычно ровно, без обычной мягкости, — нужно посмотреть бумаги.
Егор отмахнулся.
— Мам, какие бумаги? Все в сейфе. Я уже звонил, завтра придет мастер, вскроет. Отец же никому код не доверял.
Света испуганно прижала руку ко рту.
— Ой, вскрывать… Это как-то… нехорошо. Он же еще…
— Он же еще может вернуться? — хмыкнул Егор. — Света, не будь ребенком. Две недели пьет где-то. Или что похуже. Нам надо делами заниматься.
— Не нужно никого вызывать, — Галина встала.
Дети удивленно посмотрели на нее.
Она подошла к старому, потрепанному комоду. Открыла верхний ящик, где среди катушек с нитками и пуговиц лежала ее старая игольница в виде гриба.
Егор нетерпеливо вздохнул.
— Мама, сейчас не до шитья.
Галина запустила руку в набивную подушечку и достала оттуда маленький, совсем не внушительный ключ.
— Что это? — Света подалась вперед.
— От сейфа, — просто ответила Галина.
Она прошла мимо ошеломленного Егора в кабинет мужа. Место, куда ей, как считали дети, вход был почти заказан. «Не мешайте гению творить».
Она подошла к тяжелому металлическому ящику, встроенному в стену за портретом Павла. Вставила ключ. Повернула.
Дверца мягко отошла.
Егор и Света заглянули внутрь через ее плечо. Они ожидали увидеть пачку облигаций, может, завещание.
Сейф был набит не деньгами. Он был набит папками. Аккуратными, прошитыми, с ярлычками. Пахло старой бумагой и делопроизводством.
Галина достала верхнюю. Толстую, из синего картона.
— Вот, Егор. Ты хотел продать мастерскую.
Она открыла папку. Сверху лежал документ. Договор аренды помещения. На имя ИП Ковалева Галина Петровна.
Егор моргнул.
— Это… что?
— Это аренда. А вот, — она перелистнула, — сертификаты на станки. Тоже на мое имя. А вот — бухгалтерские книги за последние пятнадцать лет.
Она говорила спокойно, раскладывая бумаги на столе Павла.
— Я не понимаю, — прошептала Света. — Это какая-то… ошибка? Папа…
— Ваш отец был прекрасным актером, — Галина посмотрела на детей в упор. Ее взгляд был ясным, цепким и абсолютно незнакомым. — Он был «лицом». Ему нравилось быть мастером, гением. Ему нравилось, когда им восхищались.
Она взяла другую папку.
— А это — договора с поставщиками. Итальянский шпон. Немецкая фурнитура. А это — клиентская база. Не та, что в мастерской, а настоящая.
Егор взял в руки один из листов. Список фамилий, суммы, проекты.
— Но… он же сам все… — Егор не мог сложить слова. Вся его картина мира рушилась.
— Он пилил. Красиво пилил, да. А кто искал клиентов? Кто вел бухгалтерию? Кто договаривался о поставках, когда в девяностые ничего не было? Кто отбивался от проверок?
Она смотрела на сына.
— Ты думал, я просто щи ему варила?
Света побледнела.
— Мама… зачем? Почему… мы же… мы жалели тебя…
Галина усмехнулась. Сухо, без веселья.
— Я сорок лет была тихой овечкой. Так было проще. Вашему отцу — чтобы чувствовать себя значимым. А вам — чтобы было кого жалеть.
Она выпрямила спину. Кажется, она стала выше.
— А теперь, дети, сядьте. Я расскажу вам, как на самом деле мы жили. И как вы будете жить дальше.
Егор сел. Тяжело, как будто не в кресло, а на пол. Света опустилась на краешек дивана.
— Но как? — Егор все еще держал в руках список клиентов. — Он же… он говорил, что ты боишься людей. Что тебе трудно даже в магазин сходить.
— Твой отец многое говорил. Ему нужна была свита. А лучшая свита — та, что на твоем фоне выглядит никем. Ему было удобно, чтобы я «боялась людей». Тогда никто не задавал вопросов, почему на всех встречах с клиентами он, а не я, владелица ИП.
Галина достала еще одну тетрадь. Обычную, в клеточку, за 96 листов.
— Это «черная» бухгалтерия. То, что не шло через ИП.
Света ахнула.
— Мама!
— Что «мама»? Вы хотели новую машину в прошлом году, Света? А ты, Егор, ипотеку закрыл досрочно? Откуда, по-вашему, «гениальный столяр» брал на это деньги? С продажи трех стульев?
Она открыла тетрадь. Цифры, даты, фамилии. Все аккуратным, убористым почерком. Ее почерком.
— Я вела это с девяносто восьмого года. Ваш отец даже не знал, где она лежит. Он получал свой… — она на мгновение задумалась, — …скажем так, «оклад». На представительство. На то, чтобы красиво рассказывать о «штучной работе».
Егор покраснел. Пятнами.
— То есть… ты хочешь сказать… что мы…
— …жили на мои деньги? Да. Вы жили на то, что я зарабатывала, пока изображала серую мышь.
— Но это же… это подло! — выкрикнула Света. — Вы нас обманывали! Отец… он…
— …был бы никем без меня? — закончила Галина. — Да. Он был талантливый исполнитель. Но не более. Он не мог договориться, не мог считать, не мог планировать. Он мог только пилить. И жаловаться, как его не ценят.
Она посмотрела на дочь.
— Жалость — очень удобное чувство, Света. Особенно для тех, кто жалеет. Она возвышает. Вы жалели меня и чувствовали себя благородными. Сильными. А я тем временем просто работала, чтобы оплачивать это ваше благородство.
Егор поднял голову. В его глазах была злость.
— А ты? Ты, значит, наслаждалась? Смотрела, как мы унижаемся, жалея тебя?
— Я работала, — отрезала Галина. — У меня не было времени наслаждаться. Я строила то, что вы сейчас имеете. Эту квартиру. Ваши квартиры. Ваши машины.
Она подошла к окну. Во дворе гуляли дети.
— Павел был… тщеславен. Ему было жизненно необходимо, чтобы все вокруг считали его главным. Единственным. Это было его условие.
— И ты согласилась? — прошептала Света. — Быть никем?
— Я согласилась быть всем. Но в тени. Это была моя цена за то, чтобы он не мешал мне работать. Чтобы он был доволен своей ролью «гения». А я — своей ролью «кассира».
Она повернулась к ним.
— Я не виню вас. Вы видели то, что вам показывали. Но спектакль окончен. Антракт.
Егор встал. Он прошелся по кабинету. Тронул станки, которые стояли тут же, в большой комнате, переделанной под мастерскую-кабинет.
— И что теперь? — он наконец задал главный вопрос. — Ты… ты все заберешь?
Галина впервые за весь разговор позволила себе что-то похожее на улыбку. Кривую, быструю.
— Заберу что, Егор? То, что и так всегда было моим?
Она снова села за стол. На свое место. Павел всегда сидел в кресле у окна. А она — за письменным столом, с бумагами. Дети этого просто не замечали.
— Теперь о том, как вы будете жить дальше.
Егор и Света переглянулись. В их взглядах читался страх. Тот самый липкий, детский страх, который бывает, когда земля уходит из-под ног.
— Вы привыкли к определенному уровню жизни, — Галина говорила ровно, как будто диктовала финансовый отчет. — И вы, по привычке, ждете, что я продолжу вас «жалеть» и содержать.
— Мама, как ты можешь! — взвилась Света. — Мы же…
— Вы — взрослые люди, — прервала ее Галина. — Тебе, Света, тридцать восемь. Ты «дизайнер интерьеров», у которого за год было полтора заказа. Егор, тебе сорок. Ты «менеджер проектов» в какой-то мутной конторе, которая, как я знаю, вот-вот закроется.
Она смотрела на них без осуждения. Как на задачи.
— Так вот. Мастерская. Ты, Егор, правильно сказал — без отца она просто груда станков. Но ты ошибся. Она была грудой станков и при отце.
— Что? — Егор не понял.
— Твой отец последние лет пять почти не работал. У него «болела спина», «не было вдохновения», «кризис». Он ездил «искать идеи» на юг. Помнишь? Вот и сейчас «ищет».
Егор кивнул.
— Эти «поиски идей» оплачивала я. Чтобы он не путался под ногами и не портил мне отношения с клиентами своим «гениальным» хамством.
— А кто… кто работал? — Света едва шевелила губами.
— Андрей. И Никита. Те двое, которых вы звали «подмастерьями». Они и есть мастера. Я им платила хорошую зарплату из той самой тетрадки в клеточку. Они выполняли заказы. А ваш отец потом приезжал, сбрызгивал готовое изделие лаком и принимал похвалы.
Шока на лицах детей уже не было. Было оцепенение.
— Мастерская не продается, Егор. Я уже нашла новое помещение, побольше. Мы расширяемся. И без «гения» во главе, думаю, дело пойдет быстрее.
— Мы? — хрипло переспросил Егор.
— Я. И те, кто будет на меня работать.
Она перевела взгляд на сына.
— Ты сказал, что хочешь продать станки. Ты в них разбираешься?
— Ну… я же с отцом…
— Ты с отцом пил настойку в каморке, пока Андрей и Никита работали. Я знаю. Но ты видел, как все устроено. Мне нужен… завхоз. Контролер. Человек, который будет следить, чтобы не воровали шпон и чтобы станки работали.
Она назвала сумму.
Глаза Егора округлились. Это было меньше, чем он получал в своей «мутной конторе». Значительно меньше.
— Это… это смешно, мам. Я твой сын!
— Вот именно потому, что ты мой сын, я предлагаю тебе работу, а не гоню в шею. Это оклад. Официальный. С вычетами. Будешь хорошо работать — будут премии. Не будешь — уволю.
— Уволишь? — Егор рассмеялся. Нервно, срываясь.
— Да. И найму Валеру. Он давно просится.
Она повернулась к Свете.
— С тобой, дочь, сложнее.
— Я не буду у тебя завхозом! — выпалила Света.
— Разумеется, нет. Ты же «дизайнер». А я, как ты помнишь, «серая мышь». Ты мне всю жизнь советовала, как «правильно» одеваться, как «современно» ставить мебель.
Галина достала из ящика стола пачку визиток. Простых, строгих. «Ковалева Г.П. Дизайн и мебель. Индивидуальные проекты».
— Я всегда сама рисовала эскизы. Клиенты приходили на мои проекты. Твой отец их только… воплощал. Иногда.
— Ты… ты и рисовала? — Света взяла визитку. — Но… у тебя же нет вкуса… Ты же сама…
— Я носила то, что было удобно для роли «овечки». Вышитые кофточки. Серые юбки.
— Так вот, Света. Мне нужен человек на телефон. Отвечать клиентам. Вести график заказов. Считать сметы по моим эскизам. Работа в офисе. С девяти до шести.
Она назвала сумму. Такую же, как Егору.
— Вы… ты… — Света вскочила. — Ты издеваешься! Ты хочешь сделать нас своей прислугой! Ты мстишь!
— Я предлагаю вам работу, — спокойно повторила Галина. — Я сорок лет обеспечивала ваше комфортное существование. Теперь я обеспечиваю себя. А вы — себя.
Она посмотрела на них. На своих растерянных, злых, испуганных детей.
— Я даю вам три дня. Решить, принимаете вы мое предложение или уходите на «вольные хлеба». И да.
Она достала из сейфа еще одну папку.
— Это дарственные. На ваши квартиры. Они тоже были оформлены на меня. Ваш отец только «дарил» вам ключи на свадьбы.
Она положила папки перед ними.
— Это вам. Подарок. От «тихой овечки». Можете быть свободны.
Два дня они не звонили. Галина знала, что им нужно это время. Переварить. Возненавидеть ее. А потом — посчитать.
Она не сидела на месте. Пока дети проходили свои стадии гнева и торга, Галина Петровна работала.
Она вызвала грузчиков. Сама. Без Егора.
Когда они начали выносить станки из бывшей «мастерской» Павла, Света и Егор, как по команде, появились на пороге. Они, видимо, совещались где-то снаружи.
— Мама! Что ты делаешь? — Егор был бледен.
— Переезжаю, — Галина сделала пометку в блокноте. — Станок номер три — аккуратнее, он настроен.
— Ты… ты без нас? Ты решила нас выкинуть, а сама…
— Я дала вам три дня. Два прошло. Я жду вашего решения. А работа не ждет.
Света смотрела, как двое рабочих несут ее «дизайзайнерский» стеллаж, который отец сделал для нее по эскизам из журнала.
— Это же… это папино! — Света бросилась к рабочим. — Поставьте!
— Света, — голос Галины остановил ее. Не громкий. Просто ровный. — Этот стеллаж я проектировала для клиентки, которая от него отказалась. Твой отец просто покрыл его не тем лаком.
Она посмотрела на дочь.
— Хочешь — забери. Мне он в новом офисе не нужен. У меня там другой дизайн.
Света отступила, как от удара.
Егор смотрел на мать. На то, как она командовала грузчиками. Четко, по-деловому. Как сверялась со списком. В ней не было ни грамма той «бедной мамочки», которую он знал.
— Ты… ты правда все это… одна? — спросил он, почти шепотом.
— Не одна. С Андреем и Никитой. Они уже ждут в новом цеху.
Егор сглотнул. Он подошел к матери. Дарственная на его квартиру, которую он так и не убрал, лежала на комоде. Он ее даже не открывал.
— Я… я не понимаю… — начала Света, и в ее голосе зазвенели привычные слезные нотки. — Мамочка, ну зачем так… Мы же семья…
Галина повернулась к ней.
— Семья — это не когда один притворяется, а другие его жалеют. Это когда все впрягаются. Ты этого не поняла.
Она посмотрела на Егора.
— Я жду твоего решения до вечера, Егор. Место завхоза еще вакантно.
— А… а Света? — он кивнул на сестру, которая начинала всхлипывать.
— И ее жду. Если, конечно, она умеет не только плакать, но и печатать.
Галина взяла свою сумку.
— Я уехала. Мне нужно принять станки на новом месте.
Она ушла.
Егор и Света остались одни в пустеющей квартире. Из большой комнаты вынесли все, и она вдруг показалась огромной и неуютной.
— Она… она чудовище, — прошептала Света.
Егор молчал. Он смотрел на дарственную. Потом сунул руку в карман. Телефон вибрировал. Сообщение от начальника его «мутной конторы».
«Егор, фирма все. Завтра приходи за расчетом».
Это не было «внезапно». К этому шло полгода. Но он до последнего надеялся… Жалел себя. Так же, как привык жалеть мать.
Егор медленно поднял глаза на сестру.
— Знаешь, Света… — сказал он хрипло. — Кажется, я поеду посмотрю… что там за «новый цех».
Света уставилась на него.
— Ты… ты предатель! Ты к ней в рабство пойдешь?
— Я, Света, кажется, впервые в жизни пойду на настоящую работу, — ответил Егор. — А ты как хочешь.
Он тоже взял куртку и вышел.
Света осталась одна. Она села на пол посреди пустой комнаты. Плакать почему-то не получалось. Жалость, которую она так щедро раздавала матери, теперь была не нужна. А жалость к себе казалась какой-то… мелкой.
Она сидела долго. Потом встала. Подошла к комоду. Взяла визитку: «Ковалева Г.П. Дизайн и мебель».
И достала свой телефон.
Эпилог. Два года спустя.
Просторный, залитый светом офис «Ковалева Дизайн». Пахло не лаком, а дорогим паркетом и чем-то неуловимо цитрусовым.
Галина Петровна сидела во главе длинного стола из цельного дуба. На ней был темно-синий брючный костюм, идеально сидящий. Никаких серых юбок.
Шла еженедельная планерка.
— Егор, что у нас с поставкой из Италии?
Егор, похудевший, с короткой стрижкой, сверился с планшетом.
— Машина на таможне. К среде будет на складе. Андрей и Никита предупреждены, цех готов.
Он говорил четко. Не «мам», а «Галина Петровна».
— Все под контролем.
— Хорошо. Света?
Света, с гладко зачесанными волосами, подняла глаза от ноутбука. Ее маникюр блеснул в лучах закатного солнца.
— Клиент по коттеджу номер семь внес предоплату. Проект утвержден. Завтра отправляю эскизы в цех.
— Принято, — кивнула Галина. — Тогда на сегодня…
Дверь в приемную хлопнула. Несильно, но требовательно.
Новая секретарша Вероника, которую наняли неделю назад, заглянула в переговорную. Лицо у нее было растерянное.
— Галина Петровна… там… к вам…
Света раздраженно вздохнула.
— Вероника, мы же просили не беспокоить во время планерки.
— Я знаю, Светлана Павловна, Егор Павлович… — залепетала девушка, — но он… он говорит, что он…
Дверь переговорной открылась полностью.
На пороге стоял Павел.
Он был худее, чем два года назад. Загорелый, как будто только что с долгого «поиска идей» на юге. В той же своей любимой вельветовой куртке, которая теперь висела на нем мешком. В руке — небольшой саквояж.
Света выронила ручку. Она со стуком ударилась об дубовый стол.
Егор замер, глядя на человека, которого они мысленно похоронили. Он медленно встал, опрокинув стул.
Павел обвел взглядом дорогой офис. Задержал взгляд на сыне, который выглядел как уставший рабочий, а не «менеджер». На дочери, превратившейся в строгую бизнес-леди.
И, наконец, на жене.
Галина Петровна сидела абсолютно неподвижно. Она не вскрикнула. Не упала в обморок.
Она смотрела на него так же, как смотрела на детей в тот день, у сейфа. Холодно. Оценивающе.
— Ну, здравствуй, Галя, — Павел улыбнулся. Той самой своей обезоруживающей улыбкой «гения». — Я смотрю, вы тут… не скучали.
Он шагнул в комнату.
— Папа? — прошептала Света. Это был не вопрос. Это был звук лопнувшей струны.
Павел перевел взгляд на нее, потом снова на жену.
— Я так понял, — он кивнул на пустое кресло рядом с Галиной, — место «лица» фирмы… вакантно?
Галина медленно сцепила пальцы в замок.
— Я думала, этот спектакль окончен.
— О, нет, дорогая, — усмехнулся Павел. — Оказывается, это был просто антракт.
