Тамара Сергеевна поставила на стол две чашки — себе и мужу. Геннадий сидел напротив, крутил в пальцах салфетку, и по его лицу было видно: он репетировал этот разговор. Она знала эту привычку — когда Геннадий готовился к чему-то неприятному, он мял бумагу.
— Тамара, нам надо поговорить, — начал он, не поднимая глаз.
— Говори, — она села, поправила передник. — Я слушаю.
— Я хочу уйти. Насовсем. Не на рыбалку, не к друзьям. Совсем уйти. К другой женщине.
Тамара подняла чашку, отпила. Рука не дрогнула. Двадцать три года — это не просто цифра, это целая жизнь, отданная одному человеку, и вот эта жизнь только что обесценилась одной фразой.
— Её зовут Жанна. Она из моего отдела. Ей двадцать восемь.
— Двадцать восемь, — повторила Тамара Сергеевна без выражения. — Когда тебе было двадцать восемь, ты не мог починить смеситель. Помнишь?
— Тамара, я серьёзно.
— И я серьёзно. Я спрашиваю: помнишь?
Геннадий тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула. Ему явно не нравился тон жены — слишком спокойный, слишком ровный. Он ждал слёз, крика, может, даже обморока. А получил вопрос про смеситель.
— Послушай, я не хотел вот так. Но я должен быть честным. Ты… ты постарела, Тамара. Расплылась. Мне сорок семь лет, и я не хочу прожить остаток жизни рядом с женщиной, которая перестала за собой следить.
— А ты, Геннадий, следишь за собой? — Тамара Сергеевна посмотрела на мужа пристально. — У тебя залысина от уха до уха, живот, который ты втягиваешь только перед зеркалом, и храп, от которого стены вибрируют. Ты себя-то видел?
— Это другое.
— Нет, Гена. Это ровно то же самое. Только ты, когда смотришь на себя, видишь мужчину в расцвете. А когда смотришь на меня — видишь обузу. Вот и вся разница.
Он встал, зашагал по кухне. Три шага туда, три обратно — кухня не позволяла развернуться шире. Тамара Сергеевна следила за ним глазами, и в ней медленно, по капле, закипала не обида даже — удивление. Двадцать три года она готовила ему завтраки, стирала его рубашки, выхаживала его после гриппов и запоев.
— Квартиру нужно продать, — выдал Геннадий, остановившись. — Разделить деньги поровну.
— Квартиру, — повторила она, ставя чашку на блюдце с тихим стуком. — Квартиру, в которой я прожила больше двадцати лет. В которой вырос наш сын. Продать. Разделить.
— Это справедливо.
— Справедливо? — она чуть улыбнулась. — Ты заходишь в мой дом, сообщаешь, что уходишь к девочке, которая тебе в дочери годится, и при этом хочешь ещё и половину жилья. Знаешь, Гена, у тебя всегда было развитое чувство справедливости — но только в свою сторону.
— Это и моя квартира тоже.
— Забирай, — вдруг сказала Тамара Сергеевна. — Забирай свою половину. Продадим, разделим, как ты хочешь. Я не буду цепляться за стены, в которых поселилось предательство.
Геннадий замер. Он ждал чего угодно — торга, угроз, рыданий. Но не согласия. Лёгкого, почти небрежного согласия.
— Ты… серьёзно?
— Абсолютно. Собирай вещи сегодня. Или завтра. Но не затягивай, я не люблю, когда гости засиживаются.
— Я тебе не гость, Тамара!
— С этой минуты — гость. Причём незваный.
Он ушёл через два часа — с двумя чемоданами и выражением лица человека, которого обманули, но он не может понять, в чём именно. Тамара Сергеевна закрыла за ним дверь. Тело стало ватным. Но глаза были сухие.
*
Двухкомнатная хрущёвка Кирилла и Наташи оказалась тесной, как гнездо для слишком большой семьи. Тамара Сергеевна получила узкий диванчик в детской, между кроваткой младшего внука и стеллажом с игрушками. Стёпа, старший, разглядывал бабушку с любопытством первую неделю, а потом привык и перестал замечать.
Дни слились в серую кашу. Тамара лежала, ела дешёвые карамельки из пакета, смотрела в потолок. Иногда ей казалось, что она стала мебелью — такой же неподвижной и бесполезной, как тумбочка в углу.
— Кирилл, может, маме нужен специалист? — Наташа шептала на кухне, но в хрущёвке все шёпоты слышны через стены. — Психолог какой-нибудь. Она третью неделю не выходит из комнаты.
— Она переживает. Отец всё-таки ушёл, квартиру продали, деньги поделили. Ей нужно время.
— Время — это хорошо. Но она ест одни конфеты и не моется нормально. Я не могу вечно за ней убирать, у меня двое детей.
— Она тоже мой ребёнок. В каком-то смысле.
— Кирилл, не надо вот этого. Я тебя люблю, я люблю Тамару Сергеевну. Но нас пятеро в двух комнатах, и кто-то должен сказать ей правду.
Кирилл зашёл к матери вечером. Сел на край дивана, положил руку ей на плечо. Тамара Сергеевна лежала в чужом застиранном халате — когда-то зелёном, теперь неопределённо-болотном.
— Мам, как ты?
— Нормально.
— Мам, ты же не нормально. Ты уже месяц лежишь. Может, тебе с кем-то поговорить?
— С кем, Кирюш? С психологом, который будет кивать и записывать? Мне не нужен психолог. Мне нужно понять, как я дожила до пятидесяти лет и оказалась на чужом диванчике с пакетом карамелек.
— Это не чужой диванчик, мам. Это наш дом. Твой тоже.
— Нет, сынок. Мой дом — это квартира, которую мы продали, чтобы твой отец мог начать «новую жизнь» со своей Жанной. А это — место, где я временно занимаю площадь.
Кирилл замолчал. Он не умел спорить с матерью, когда та говорила тихо и точно.
На четвёртой неделе случилось то, что Тамара Сергеевна потом называла «моментом зеркала». Она встала среди ночи, чтобы попить воды, и в коридоре столкнулась со своим отражением в большом зеркале у входной двери. Из зеркала смотрела серая, опухшая женщина с тусклыми волосами, в бесформенном халате, с потухшими глазами.
Она стояла и смотрела долго. Потом сжала зубы так, что скулы свело. Это была не жалость к себе. Это была злость — чистая, раскалённая, направленная. Злость на себя.
Утром она вышла на кухню, где Наташа кормила младшего кашей, а Стёпа размазывал масло по хлебу.
— Наташа, у тебя есть номер парикмахерши? Ты говорила, к тебе приходит кто-то на дом.
Наташа чуть не уронила ложку.
— Есть. Женя. Она живёт через два дома. А что ты хочешь?
— Хочу перестать выглядеть как привидение.
*
Женя оказалась круглолицей женщиной с фиолетовыми прядями в волосах и манерой говорить так быстро, что слова наезжали друг на друга. Она пришла со своим чемоданчиком, разложила инструменты на кухонном столе и посмотрела на Тамару Сергеевну оценивающе.
— Что хотим?
— Всё снести. Хочу платиновый ёжик.
— Серьёзно? У вас волосы до лопаток. Не жалко?
— Жалко — это когда теряешь что-то ценное. А я хочу избавиться от того, что тянет назад. Режь.
Женя улыбнулась, щёлкнула ножницами.
— Знаете, у меня половина клиенток так приходят — после развода, после скандала. Говорят: «Режь всё». А потом некоторые плачут. Вы не заплачете?
— Я уже отплакала своё. Режь.
Пряди падали на пол тяжело и бесшумно. Тамара Сергеевна смотрела, как прежняя она ложится к ногам клочьями мёртвых волос. С каждым взмахом ножниц ей становилось легче, словно с плеч снимали камни.
— Теперь цвет, — Женя замешивала краску. — Платина — это резко. Вы будете выглядеть на десять лет моложе. Или на десять лет наглее. Тут кому как.
— Мне подходят оба варианта.
Когда Женя закончила и повернула Тамару Сергеевну к зеркалу, та увидела другого человека. Коротко стриженная, платиново-серебристая, с высокими скулами, которые раньше прятались за занавесом волос, — она выглядела жёстко, дерзко и живой.
— Ну вот, — Женя сложила инструменты. — Теперь вы не привидение. Теперь вы ракета.
Вечером Тамара Сергеевна достала из кошелька деньги — те, что остались от продажи обручального кольца — и поехала в торговый центр. Вернулась с тремя пакетами: узкие чёрные брюки, две яркие блузки, кожаная куртка, красные каблуки и косметика. Много косметики.
Кирилл вернулся домой, увидел мать — и споткнулся о порог.
— Мам?!
— Что такое?
— Ты… что с тобой произошло?
— Я подстриглась. И купила одежду. Что-то не так?
— Мам, ты выглядишь как…
— Как кто, Кирюш?
— Как незнакомый человек.
Наташа появилась из кухни, вытирая руки, и замерла на пороге. Её брови поползли вверх и остановились где-то у линии волос. Она открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Тамара Сергеевна, это вы?
— Я. Удивительно, правда?
— Это… очень неожиданно.
— Неожиданно — это когда муж уходит через двадцать три года. А стрижка — это просто стрижка.
Стёпа выбежал из комнаты, увидел бабушку и замер с открытым ртом. Потом его лицо расплылось в восторженной улыбке.
— Бабушка! Ты крутая! Как из мультика!
Тамара Сергеевна присела, обняла внука и поцеловала в щёку. Этот маленький человек за пять секунд дал ей больше, чем все взрослые за месяц.
— Спасибо, Стёпушка. Ты единственный, кто сказал мне сегодня что-то хорошее.
Но вечер принёс другой разговор. Наташа дождалась, пока дети уснут, и позвала Кирилла на кухню. Тамара Сергеевна слышала всё через тонкие стены.
— Кирилл, это ненормально. Ей пятьдесят лет, а она выглядит как подросток в кризисе.
— Наташ, ну она подстриглась, ну купила одежду…
— Она купила красные каблуки! Красные! И кожаную куртку! Ей пятьдесят! Что скажут соседи? Что скажут мои родители?
— А при чём тут твои родители?
— При том, что они в субботу придут на обед, а тут свекровь в виде панка!
Тамара Сергеевна поднялась с дивана, надела халат и вышла на кухню. Оба замолчали, как школьники, пойманные за списыванием.
— Наташа, я всё слышу. Стены тут — картон. Давай без шёпота.
— Тамара Сергеевна, я…
— Что именно тебя беспокоит? Что я перестала лежать овощем? Или что я перестала выглядеть удобно?
— Я не это имела в виду…
— Ты именно это имела в виду. Когда я лежала и ничего не делала, тебя беспокоило, что я не моюсь и ем конфеты. Теперь я встала, привела себя в порядок, и тебя беспокоит, что я слишком яркая. Скажи мне, Наташа: какой вариант тебя устроит?
Наташа покраснела и опустила глаза. Кирилл переводил взгляд с жены на мать и обратно.
— Мам, Наташа не хотела тебя обидеть.
— Я знаю. Но я больше не буду подстраиваться под чужие ожидания. Я это делала двадцать три года. Хватит.
На следующий день Тамара Сергеевна вышла из дома в новой одежде, на каблуках, с макияжем. Она шла по улице, и прохожие оборачивались — не потому, что она выглядела нелепо, а потому, что от неё исходила энергия человека, который наконец решился.
Она зашла в кафе, заказала капучино и пирожное. Села у окна. Достала телефон, зарегистрировалась в социальных сетях. Начала новую жизнь — буквально, по пунктам, по шагам.
*
Через два месяца Тамара Сергеевна стала другим человеком. Она ходила на танцевальные вечера, записалась на курсы испанского языка, завела подруг из числа таких же «перезагрузившихся» женщин. Деньги от продажи квартиры позволяли не торопиться, но она уже присматривала себе занятие — что-то настоящее, своё.
Дома конфликт не утихал, а нарастал.
— Мам, ты вчера вернулась в одиннадцать вечера. У нас дети маленькие, они просыпаются от щёлканья замка.
— Кирюш, я стараюсь тихо.
— Дело не в тишине! Дело в том, что ты ведёшь себя… странно. Соседка Клавдия Петровна спросила меня вчера: «Кирюша, а мама твоя не заболела? Ходит вся раскрашенная, в молодёжном, с мужчинами какими-то». Мне было стыдно, мам.
— Тебе было стыдно? За меня?
— Не за тебя, а за ситуацию.
— Когда твой отец ушёл к девочке на двадцать лет моложе — тебе не было стыдно. Когда я месяц лежала трупом на диване — тебе не было стыдно. А когда я начала жить — тебе стало стыдно?
— Мам, это разные вещи!
— Нет, Кирилл. Это одна и та же вещь. Просто удобная мать — это та, которая лежит тихо и никому не мешает. А неудобная — это та, которая живёт.
Кирилл отвернулся, провёл ладонью по лицу. Он был похож на отца — та же привычка отводить глаза, когда нечего возразить.
— Мам, может, тебе нужно к врачу? Я серьёзно. Такие резкие перемены…
— Мне не нужен врач, Кирилл. Мне нужно, чтобы мой сын перестал относиться ко мне как к проблеме, которую надо решить. Я не проблема. Я живой человек. И я имею право стричься, одеваться и ходить куда хочу.
В дверях появилась Наташа.
— Тамара Сергеевна, а можно я тоже скажу?
— Говори.
— Мне неприятно. Мне неприятно, когда соседи смотрят и шепчутся. Мне неприятно, когда вы возвращаетесь поздно и от вас пахнет кофе и чужими сигаретами. И мне неприятно, что мой сын Стёпа вчера в садике рассказал, что его бабушка «самая красивая и ходит на свидания».
— И что в этом плохого?
— Ей богу, Тамара Сергеевна, вам пятьдесят лет!
Свекровь встала. Медленно. Выпрямилась во весь рост. Посмотрела на невестку сверху вниз — не потому что была выше, а потому что каблуки добавляли ей роста и уверенности.
— Наташа, послушай меня внимательно. Мне пятьдесят. Не восемьдесят. Не сто. Пятьдесят. Я здорова, я в уме, я не нарушаю закон. Если тебя беспокоит мнение соседки Клавдии Петровны — это твоя проблема, не моя. Я прожила двадцать три года, беспокоясь о мнении чужих людей. Больше не буду.
Она взяла сумку и вышла из квартиры. На лестнице её догнал голос Стёпы:
— Бабушка, ты куда?
— На свидание, Стёпушка, — она улыбнулась, обернувшись.
— Ура! Принеси мне конфету!
В кафе «Старый двор» — маленьком, с кирпичными стенами и деревянными столами — Тамара Сергеевна сидела напротив Максима. Они познакомились две недели назад на танцевальном вечере. Максим был вдовцом, занимался антиквариатом, носил очки в тонкой золотой оправе и говорил негромко, но так, что хотелось слушать.
— Тамара, вы удивительная женщина.
— Перестаньте, Максим. Я обычная. Просто до недавнего времени я об этом забыла.
— Обычные женщины не делают того, что сделали вы. Обычные женщины в вашей ситуации ломаются. А вы — перестроились.
— Я не перестроилась. Я разозлилась. Злость — хороший мотор, если направить её правильно.
— Расскажите мне ещё. Про злость, про мотор, про всё.
Она рассмеялась. Максим улыбнулся в ответ — он улыбался одними глазами, и это было красиво.
И тогда дверь кафе открылась.
Геннадий вошёл первым — в новом пиджаке, пахнущий одеколоном, с напряжённой улыбкой. За ним — Жанна. Молодая, тонкая, с длинными волосами и скучающим выражением лица. Они сели через два столика от Тамары.
Геннадий не сразу её узнал. Он бросил взгляд на платиновую коротко стриженную женщину в кожаной куртке, рядом с которой сидел представительный мужчина, — и отвернулся. Потом посмотрел снова. И ещё раз.
— Тамара?!
Она повернула голову. Медленно. С выражением лёгкого любопытства, как будто пыталась вспомнить, кто это.
— А, Геннадий. Здравствуй.
— Ты… ты… Что с тобой случилось?!
— Ничего особенного. Подстриглась.
— Ты выглядишь…
— Я знаю, как я выгляжу. Можешь не продолжать.
Геннадий встал из-за своего стола и подошёл к ним. Жанна осталась сидеть, уткнувшись в телефон. Максим спокойно смотрел на приближающегося мужчину, не меняя позы.
— Тамара, можно тебя на минуту?
— Нет. Я занята. Максим, это мой бывший муж. Геннадий, это Максим.
Максим кивнул. Геннадий побледнел.
— Тамара, я… мне нужно поговорить с тобой. Без свидетелей.
— Говори здесь. У меня нет секретов от Максима.
— Я совершил ошибку, — выпалил Геннадий. — Я идиот. Я это признаю. Тамара, вернись.
Максим поднял бровь. Тамара Сергеевна отпила кофе, поставила чашку.
— Гена, ты пришёл сюда с другой женщиной. Она сидит за столиком и ждёт тебя. Иди к ней.
— Я не хочу к ней! Я хочу к тебе!
Жанна подняла голову от телефона и посмотрела на Геннадия. В её глазах было не обида — скорее, брезгливая скука, как у человека, который наблюдает предсказуемую сцену.
— Тамара, пожалуйста…
Он схватил её за руку. Резко, по-хозяйски, как привык. Тамара Сергеевна посмотрела на его пальцы, сжимающие её запястье, — и влепила ему пощёчину. Звонкую, короткую, точную.
Кафе притихло. Геннадий отшатнулся, схватился за щёку. Глаза его стали круглыми, как у человека, которого ударило током.
— Не прикасайся ко мне, — сказала Тамара Сергеевна тихо и чётко. — Ты потерял это право пять месяцев назад, когда назвал меня «постаревшей и расплывшейся». Запомни этот момент, Геннадий. Запомни его хорошо.
Она встала, взяла сумку, кивнула Максиму. Он поднялся, положил деньги на стол. Они вышли вместе, не оглядываясь.
Геннадий стоял посреди кафе с красной щекой. Жанна встала, подошла к нему.
— Ну что, наигрался? Поехали домой, — сказала она таким тоном, каким говорят с надоевшим ребёнком.
Он посмотрел на неё и вдруг понял, что ненавидит этот тон. Но больше всего он ненавидел себя.
*
Полгода Геннадий осаждал бывшую жену. Цветы появлялись у подъезда Кирилла с регулярностью курьерской службы. Тамара Сергеевна передавала их соседке Клавдии Петровне — той самой, которая шепталась о ней, — и та была счастлива. Букеты радовали чужую квартиру, а Тамара Сергеевна не чувствовала ничего.
— Тамара Сергеевна, там опять ваш бывший стоит у подъезда, — докладывала Наташа, глядя в глазок. — С пакетом каким-то.
— Не открывай.
— Может, поговорите с ним? Он уже третий раз за неделю. Соседи…
— Наташа. Нет.
Кирилл однажды не выдержал и вышел к отцу.
— Отец, хватит. Мама не хочет с тобой разговаривать.
— Кирюш, ты не понимаешь. Я ошибся. Я всё понял. Я расстался с Жанной. Мне нужна твоя мать.
— Тебе нужна? А ей? Ты спросил, что нужно ей?
— Ей нужен я! Мы двадцать три года вместе!
— Были вместе, отец. Были. Ты сам это закончил. Иди домой.
— У меня нет дома, Кирилл. Жанна выставила меня. Я живу у друга на диване.
Кирилл посмотрел на отца — помятого, с красными глазами, — и ощутил горечь. Не жалость, а именно горечь, как от незрелого плода, который сорвали раньше времени.
— Это не мамина проблема, пап.
— Скажи ей, что я приду завтра. И буду приходить каждый день, пока она не выслушает.
— Не буду я ничего передавать.
Тамара Сергеевна к этому времени уже нашла себе дело. Она арендовала крохотное помещение и открыла лавку, где продавала домашние свечи ручной работы — с сухими цветами, с маслами, с вплавленными камнями. Это началось как хобби — Женя научила, та занималась этим по вечерам — а превратилось в настоящее дело. Свечи раскупали быстрее, чем она успевала делать.
С Максимом они виделись регулярно. Он не торопил, не давил, не требовал определённости. Они гуляли, разговаривали, ходили на выставки. Максим показывал ей мир антиквариата — старинные вещи, за каждой из которых стояла история. Тамара Сергеевна впервые почувствовала, что рядом с мужчиной можно быть собой, а не обслуживающим персоналом.
Последняя встреча с Геннадием произошла в парке, в октябре, когда листья уже облетели и деревья стояли голые, честные, без прикрас.
Он догнал её на аллее.
— Тамара, прошу тебя. Пять минут.
Она остановилась. Посмотрела на него — без злости, без торжества, без мести.
— Говори.
— Я изменился. Я всё понял. Я был дураком, слепым, жадным. Я выбросил самое лучшее, что было в моей жизни. Тебя. Нашу семью. Всё.
— Ты не изменился, Гена.
— Изменился!
— Нет. Ты просто потерял и хочешь обратно. Это не перемена. Это жадность. Ты всегда хотел того, что потерял. Когда тебе было хорошо со мной — тебе стало скучно, и ты захотел Жанну. Теперь, когда Жанна тебя выбросила, ты хочешь меня. Это не любовь, Гена. Это страх остаться одному.
— Это не так!
— Это именно так. Ты не меня хочешь вернуть. Ты хочешь вернуть комфорт. Тёплый ужин, выглаженную рубашку, человека, который будет терпеть твой храп и делать вид, что ты неотразим. Но я больше не этот человек.
— Тамара…
— Гена, послушай меня. Внимательно. Я тебя не ненавижу. Я не мщу. Я просто больше ничего к тебе не чувствую. Совсем. Ничего. И это не поза — это правда. Ты стал мне никем. Понимаешь? Не врагом, не обидчиком, не бывшим мужем. Никем.
Геннадий стоял, и по его лицу было видно: он понял. Это «никем» ударило его сильнее любой пощёчины, сильнее любого крика. Потому что с криком можно спорить, на удар можно ответить. А с пустотой — нельзя сделать ничего.
— Прощай, Гена.
Она развернулась и пошла по аллее. Не быстро, не медленно — ровным шагом человека, который точно знает, куда идёт. Геннадий смотрел ей вслед и не двигался.
Через две недели Тамара Сергеевна узнала от Кирилла, что Геннадий пытался вернуться к Жанне, но та уже жила с другим. Квартиру, которую он снимал на свою половину денег, пришлось оставить — деньги стали быстро кончаться и это не говоря о том, чтобы купить свою. Друг, у которого он жил, попросил его съехать. Геннадий оказался ровно там, куда толкнул когда-то свою жену: на чужом диванчике, без дома, без семьи, без будущего. Только вот у него не было ни злости, ни сил, чтобы перезагрузиться.
А потом Кирилл рассказал то, чего Тамара Сергеевна не ожидала.
— Мам, Жанна приходила ко мне. На днях.
— Зачем?
— Она просила деньги. Сказала, что отец ей должен. Показала расписки. Оказывается, он брал у неё деньги — на квартиру, на машину, на какие-то вложения. Много. Очень много. Она хочет взыскать.
— С кого? У него ничего нет.
— С нас. Она сказала: «Ты его сын, ты отвечаешь».
— Это так не работает, Кирилл. Ты не отвечаешь за долги отца.
— Я знаю. Но она была очень настойчива. И злая. Очень злая.
— Пусть будет злая. Это её право. А лучше пусть наденет намордник, он ей подойдёт. Но ты никому ничего не должен.
Тамара Сергеевна допила чай, поставила чашку в раковину. Посмотрела на сына — двадцатитрёхлетнего мужчину, который всё ещё иногда казался ей мальчиком, — и улыбнулась.
— Кирюш, знаешь, что мне помогло больше всего?
— Что?
— Стёпа. Когда он сказал, что я «крутая, как из мультика». Дети видят правду. Взрослые видят проблемы. А дети — правду.
В ноябре Тамара Сергеевна купила маленькую квартиру — однокомнатную, светлую, с высокими потолками. Перевезла туда свои немногочисленные вещи, свечи, формы, масла. Максим помог с переездом — молча, деловито, не задавая лишних вопросов.
На новоселье пришли Кирилл с Наташей, Стёпа с младшим братом, Женя с фиолетовыми прядями, и Максим с бутылкой вина и старинным подсвечником в подарок.
— Это восемнадцатый век, — сказал он, ставя подсвечник на подоконник. — Бронза, ручная работа. Подходит к вашим свечам.
— Он красивый, — Тамара Сергеевна провела пальцем по холодной бронзе. — Спасибо, Максим.
— Тамара, можно уже на «ты»?
— Можно. Давно можно.
Стёпа забрался на подоконник и разглядывал подсвечник.
— Бабушка, а этот дядя — твой принц?
Все засмеялись. Тамара Сергеевна присела рядом с внуком.
— Нет, Стёпушка. Он не принц. Он просто хороший человек. А хороший человек — это лучше любого принца.
Вечером, когда гости разошлись и квартира затихла, Тамара Сергеевна вставила свою свечу в старинный подсвечник и зажгла. Пламя качнулось, выпрямилось, загорелось ровно.
Она села в кресло и подумала: странно, как быстро можно потерять всё — и как быстро можно найти себя, если перестать искать виноватых и начать действовать. Геннадий искал виноватых всю жизнь. Она — перестала. В этом и была разница.
А телефон на столе тихо звякнул. Сообщение от неизвестного номера: «Тамара Сергеевна, здравствуйте. Это Жанна. Мне нужно с вами встретиться. Геннадий пропал. Он оставил записку, что уезжает. Его паспорт и вещи — у меня. Он оставил всё мне, включая долги. Вы не знаете, куда он мог уехать?»
Тамара Сергеевна прочитала сообщение. Прочитала ещё раз. Потом спокойно заблокировала номер, погасила свет и легла спать.
Геннадий наконец стал тем, кем назвал её когда-то, — никем.
