Калитка не открывалась — её распирало от старой краски и от четырёх месяцев без хозяйки. Алина дёрнула сильнее, и петля взвыла так, что с яблони сорвалась стая воробьёв. Десять соток встретили её высокой мокрой травой, запахом сырой земли и той оглушительной тишиной, которая бывает только в доме, где кто-то умер.
— Мам, тут крапива по пояс, — сказала Ева, ставя сумку прямо в лужу. — Мы вообще пройдём?
— Пройдём. Тут везде дорожки, просто их не видно.
— А ты откуда знаешь?
— Я тут выросла, — ответила Алина и почувствовала, как в горле что-то сжалось до боли.
Тётя Зоя забрала её к себе в девять лет, когда мать окончательно выбрала бутылку. Здесь Алина училась полоть, врать про разбитое стекло и не бояться темноты. Здесь же, на этой веранде, тётя сказала ей однажды: «Своя крыша, Алинка, — это не про дождь. Это про то, кому ты дверь откроешь».
— Мам, ты чего застыла?
— Ничего. Пошли смотреть дом.
Ключ повернулся с третьей попытки. В сенях пахло сухими травами и мышами, на подоконнике стояла кружка с окаменевшей заваркой — тётя не успела её домыть. Алина взяла эту кружку в руки и стояла с ней минуты две, не в силах ни выбросить, ни поставить.
— Это её? — тихо спросила Ева.
— Её.
— Странно. Дом есть, а её нет.
— Так и бывает, — сказала Алина и наконец поставила кружку обратно. — Дома живут дольше людей. Поэтому за них так и цепляются.
Она обошла комнаты, трогая стены ладонью, будто проверяла, не приснилось ли. Тридцать восемь лет, две съёмные квартиры, три переезда, вечный чужой ламинат и чужие обои в цветочек — и вдруг вот это. Своё. Первое в жизни.
Во дворе хлопнула дверца машины. Кирилл вошёл в калитку хозяйской походкой, сразу, не глядя, отпихнул ногой ржавое ведро и обвёл участок взглядом оценщика.
— Ну наконец-то, — сказал он. — Я думал, тут развалюха, а тут вполне себе.
— Тут не «вполне себе». Тут дом тёти Зои.
— Теперь наш дом, — он хлопнул ладонью по бревну. — Слушай, а вот эту стену мы снесём. Пристроим веранду нормальную, а не эту фанерную будку.
— Веранду делал дядя Гриша. Он умер восемь лет назад.
— И что? Он умер, а фанера осталась, — Кирилл засмеялся собственной шутке. — Аль, не смотри так. Я же о нас думаю. Тут земли — гуляй не хочу. Гараж поставим, баню, теплицу поликарбонатную. Заживём.
Алина смотрела на его спину и не понимала, отчего внутри так тянет холодом. Он говорил правильные вещи: гараж, баня, семья. Только говорил он их так, будто она стояла тут в качестве прислуги, случайно получившей ключи.
— Кирилл. Ты хотя бы в дом зайди сначала.
— Успею. Дом — это ерунда, дом стоит. Тут главное земля.
***
Съёмную квартиру сдали в конце июня, за неделю, договорились с хозяином который не мог вернуть предоплату. Кирилл сам договорился с риелтором, сам показал жильцам кухню, сам взял залог и положил его в свой карман — «на стройматериалы». Алина тогда промолчала: деньги действительно шли в дом.
— Мам, а я тут в какой комнате буду? — Ева таскала коробки, спотыкаясь о порог.
— В угловой. Там окно на яблоню.
— Пап сказал, что угловая будет мастерская.
Алина поставила коробку на пол так резко, что зазвенела посуда.
— Кирилл!
— Ну чего? — он появился в дверях, вытирая руки о футболку.
— Какая мастерская? Это Евина комната.
— Аль, у неё вся жизнь впереди, наживёт себе комнат. А мне инструмент где держать? На улице ржаветь?
— В сарае. Там сарай шесть метров.
— В сарае сыро.
— В сарае сорок лет висели дядины пилы и не заржавели.
Кирилл поморщился так, будто ему нудели над ухом.
— Ты вообще замечаешь, что ты со мной как с чужим разговариваешь? Я тебе, между прочим, забор чиню.
— Я тебя не просила чинить забор сегодня. Я просила выгрести мусор из бани.
— Ага. То есть я ещё и виноват.
Он ушёл, хлопнув дверью, с притолоки посыпалась труха. Ева стояла посреди коридора с рюкзаком и смотрела в пол.
— Мам, ну не ругайтесь. Я могу и в проходной.
— Ты не будешь в проходной, — отрезала Алина. — Ты будешь в угловой. И это не обсуждается.
Первую неделю было даже хорошо. Пахло скошенной травой, вечерами жгли ветки, Кирилл притащил мангал, а Ева нашла в чулане тётину коробку с открытками и разложила их на полу, как пасьянс. Алина ложилась спать и думала: может, всё и правда наладится, может, дом их склеит.
На девятый день приехала Тамара Игнатьевна.
Свекровь вышла из такси в белых брюках, оглядела участок и сразу сказала:
— Батюшки, какая заброшенность. Ну ничего, руки приложить — и человеческий вид будет.
— Здравствуйте, Тамара Игнатьевна.
— Здравствуй, здравствуй. Кирюша, а вот тут, справа, у забора — сколько метров?
— Метров восемь свободных.
— Отлично. Как раз хватит.
Алина замерла с чайником в руке.
— На что хватит?
Свекровь села на скамейку, аккуратно расправив брюки, и посмотрела на неё снизу вверх — тем самым взглядом, от которого у Алины десять лет сводило зубы.
— Алиночка, у нас беда с Русланом. Ты же знаешь моего племянника? Родители пьют, квартиру пропивают, парню жить негде. Мальчику двадцать шесть, он же пропадёт.
— И?
— И мы решили, что он поживёт у вас. Тут земли — гектар, вам не жалко.
— Кто «мы»?
— Мы с Кирюшей, — спокойно сказала Тамара Игнатьевна. — Мы уже всё продумали. Справа он, слева гараж, теплицу — за баню.
Алина медленно поставила чайник.
— То есть вы вдвоём распланировали мой участок. Не сказав мне ни слова.
— Наш участок, — поправил Кирилл, не поднимая головы от шуруповёрта.
— Мой. По завещанию. Наследство.
Свекровь всплеснула руками, как в театре.
— Ну вот. Началось. Я же говорила, Кирюша, что она вцепится. Алина, ты в семье живёшь или на баррикадах? Мальчику ночевать негде, а она бумажками трясёт.
— Мальчику двадцать шесть лет. Пусть снимает койку и работает.
— На какие деньги, Алина?
— На заработанные, Тамара Игнатьевна. Так вообще люди делают.
Кирилл наконец отложил шуруповёрт и встал.
— Всё, хватит. Он поживёт две недели, максимум месяц. Пока работу найдёт. Тебе что, участка жалко? Ты сама-то его заработала?
Это ударило точно в цель, и он это знал.
— Я его не заработала, — сказала Алина ровно. — Мне его оставила женщина, которая меня вырастила. И это не значит, что я обязана раздавать её дом твоей родне.
— Нашей родне.
— Твоей.
Тамара Игнатьевна поднялась, отряхнула брюки и произнесла тем ядовито-сладким тоном, который у неё означал объявление войны:
— Ну что ж. Приятно узнать, кем мы в этом доме считаемся. Кирюша, проводи меня до остановки. И не забудь: в субботу привезут вагончик.
— Какой вагончик? — спросила Алина.
Ей не ответили.
***
Вагончик привезли в субботу в семь утра — синий, длинный, с двумя окошками и жестяной трубой. Кран-манипулятор смял газон, снёс угол малинника и опустил железную коробку прямо напротив кухонного окна. Алина выскочила во двор в халате, босиком по мокрой траве.
— Что это?
— Бытовка, — сказал Кирилл. — Под инструмент.
— Кирилл, это жилой вагончик. Там печка и две кровати.
— Ну, пусть будет с печкой. Инструменту тоже сырость вредна.
— Ты меня за дуру держишь?
— Я тебя за жену держу, — огрызнулся он. — Которая должна поддерживать, а не следствие вести.
К обеду приехал Руслан. Он вылез из машины с двумя баулами, колонкой и коробкой пива, оглядел участок и присвистнул.
— Ничего так хата. Тёть Алин, здрасьте. Я ненадолго, недели на две, пока с работой решу.
— Здравствуй. Я тебе не тётя, мне тридцать восемь.
— Ой, ну извините, — он широко улыбнулся, ничуть не смутившись. — Тут розетка есть? А то у меня колонка садится.
Через три дня в вагончике играла музыка до двух ночи. Через неделю там ночевали двое его приятелей, а на грядке с луком стояли пустые бутылки. Через десять дней Руслан попросил у Алины пятьсот рублей «до вторника» и не отдал.
— Ева, ты уроки как делаешь под это? — спросила Алина.
— В наушниках, — дочь пожала плечами. — Мам, он вчера в дом заходил, когда тебя не было. Взял из холодильника котлеты.
— Все?
— Все шесть.
Алина вышла во двор, постучала в железную дверь и, не дождавшись ответа, открыла.
— Руслан. Выйди.
— Чё такое? — он лежал на кровати в кроссовках, поверх покрывала.
— Ты заходил в дом.
— Ну заходил. Я что, чужой?
— Да. Ты чужой. И в мой дом без меня ты не заходишь.
Он сел, ухмыляясь, и почесал шею.
— Тёть Алин, вы это дяде Кириллу скажите. А то он говорит «свой дом, заходи», а вы говорите «чужой». Вы там между собой определитесь, а?
— Я определилась. Двадцать лет назад.
— Ну, значит, дядя Кирилл не в курсе, — он лёг обратно и включил музыку громче.
Вечером Алина шла от бани с тазом белья и услышала за углом голоса. Кирилл сидел с двумя приятелями у мангала, и ветер нёс каждое слово прямо к ней.
— Слушай, а дом-то на ней? — спросил кто-то.
— На ней пока, — сказал Кирилл. — Наследство, будь оно неладно. Ни копейки я туда не вложу, пока долю не оформит.
— А оформит?
— Куда денется. Я ей и так, и эдак. Мать её дожмёт. Мать у меня умеет.
— А если развод?
— Вот именно, — Кирилл засмеялся. — Если развод, я останусь голый, как сокол. Десять лет прожили, и что? Обратно на съём? Нет уж. Половину дома — и разбегайтесь.
Таз выпал у Алины из рук. Мокрые простыни легли в траву, и это было единственное, что она потом помнила отчётливо: белое на зелёном и звон в ушах.
Она не вышла к мангалу. Она поднялась в комнату, села на кровать и просидела так до темноты, слушая, как во дворе смеются над её домом.
***
— Алина! Алина, ты дома? — соседка Жанна перегнулась через штакетник, размахивая пакетом. — Я тебе кабачков принесла, у меня их девать некуда.
— Спасибо. Заходи.
Они сели на веранде, той самой, фанерной. Жанна поставила пакет на пол, посмотрела на синий вагончик, потом на Алину, и лицо у неё сделалось жёстким.
— Алин. Ты меня извини, я в чужие дела не лезу, но я тут кое-что слышу через забор. Заборы у нас, сама знаешь, картонные.
— И что ты слышишь?
— Что твой муж всем рассказывает, будто дом общий. И что мать его тут ходила, соседке Раисе объясняла, где будет «Русланчиков вход». Отдельный вход, Алин. Со стороны переулка.
Алина медленно поставила чашку.
— Отдельный вход?
— Отдельный. Значит, надолго заезжают. Ты Ларису с восьмого участка помнишь?
— Смутно.
— Ей дом от матери достался. Такой же, наследство. Муж её три года пилил: «Ты мне не доверяешь, ты меня за чужого держишь, я тебе не мужик, что ли». Дожал. Она оформила его совладельцем — по-хорошему, по-семейному, чтоб успокоился.
— И?
— И через год он привёл сюда другую. А Ларису — на улицу. Половина-то его законная. Она полтора года по судам ходила, продали дом, ей отдали её часть, а на неё однушку в панельке не купишь. Она сейчас у дочери в зале спит, на диване, в пятьдесят четыре года.
Алина смотрела в стол и молчала.
— Ты только не думай, что я сплетни разношу, — сказала Жанна. — Я тебя предупреждаю. Тётя твоя, Зоя Павловна, знаешь, что говорила? «Дом отдай — сама на коврик ляжешь».
— Она это мне говорила. Много раз.
— Ну вот. Умная была женщина. Одна прожила и не пропала.
Ночью, когда все спали, Алина достала с антресолей тётину коробку. Там лежали квитанции, фотографии, ученические тетради в клетку — тётя вела дневники огородника: когда сажала, когда шёл дождь, сколько сняла смородины.
На последней странице, между записью про яблони и списком лекарств, рукой тёти было написано: «Дом — это не стены. Дом — это когда никто не может тебя выставить. Алинке передать — пусть держит».
Алина сидела на полу, прижав тетрадь к груди, и впервые за месяц заплакала — злыми, короткими, некрасивыми слезами. А потом вытерла лицо и поняла, что больше просить и объяснять она никому не будет.
***
Тамара Игнатьевна приехала в воскресенье, с тортом и папкой.
— Алиночка, а мы к тебе с миром, — пропела она, разуваясь. — Хватит уже дуться. Семья же.
— Что в папке?
— Ты сначала чаю налей.
— Что в папке, Тамара Игнатьевна?
Свекровь села за стол, разложила бумаги веером, как карты, и посмотрела на неё в упор.
— Бланки. Договор дарения доли и заявление. Я всё узнала, у меня знакомая в конторе. Подпишешь — и в среду к нотариусу. Половина Кирюше, всё честно.
— Честно, — повторила Алина.
— Конечно, честно! Он тебе забор чинил? Чинил. Крышу подлатал? Подлатал. Мужик в доме десять лет — это тебе не пыль. А ты его как приживалку держишь.
Кирилл стоял в дверях и молчал. Ева выглянула из угловой комнаты и сразу спряталась.
— Кирилл, — сказала Алина. — Ты знал, что она это привезёт?
— Знал.
— И как ты это назовёшь?
— Нормальным решением взрослых людей, — сказал он. — Аль, мне надоело. Я тут живу как квартирант. Я гвоздь забить не могу без твоего разрешения. Оформи долю — и закроем тему.
— А потом?
— А потом заживём.
— А потом ты приведёшь сюда кого захочешь и скажешь мне выйти вон, — Алина говорила тихо, и от этой тишины в кухне стало нехорошо. — Я слышала твой разговор у мангала. Про «половину дома — и разбегайтесь».
Кирилл побледнел, потом покраснел.
— Ты подслушивала?
— Я бельё вешала. Ты орал на весь участок.
— Ну и что? — вдруг рявкнул он. — Ну и что, что я это сказал? Я неправ? Я десять лет тебе тащил, а на выходе — ничего? Тебе хорошо, тебе тётка дом подарила, а мне кто подарит?
— Никто, — сказала Алина. — Тебе никто ничего не подарит. Поэтому люди работают.
Тамара Игнатьевна встала, и голос у неё стал жестяным.
— Ты, милая, не заносись. Ты кто такая? Ты была никто, из общаги, я тебя в семью взяла. И сейчас ты плюёшь мне в лицо?
— Я не плюю. Я говорю: нет.
— Подписывай.
— Нет.
— Подписывай, я сказала!
Алина взяла бланки, ровно, аккуратно, обеими руками — и разорвала пополам. Потом ещё раз. Потом высыпала обрывки на стол, прямо в блюдце с тортом.
В кухне повисло что-то густое, как перед грозой.
— Ах ты дрянь, — очень отчётливо сказала Тамара Игнатьевна.
— Обувайтесь. И выйдите из моего дома.
— Кирилл! Ты слышал?!
— Слышал, — глухо сказал он.
— И что ты стоишь?
Кирилл не двинулся. Он смотрел на изорванные бумаги, и на лице у него ходили желваки.
— Уходите, Тамара Игнатьевна, — повторила Алина. — Такси вызвать?
Свекровь выскочила в сени, сунула ноги в туфли и уже от порога прошипела:
— Ты у меня по судам находишься. Ты у меня в этой избе одна сдохнешь.
— Скорее всего, — согласилась Алина. — Только своей.
Калитка грохнула так, что залаяла собака через три участка.
***
Бойкот начался в тот же вечер и продержался одиннадцать дней.
Кирилл не разговаривал. Он ел, отвернувшись к окну, бросал ключи на стол, спал на диване в проходной, демонстративно уходил курить, когда она входила во двор. На двенадцатый день он заговорил — и лучше бы молчал.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю.
— Ты семью разрушила. Из-за досок и шифера. Из-за железа и грядок.
— Из-за дома.
— Дом! — он ударил ладонью по столу. — Ты вообще человек? Мать на валокордине, я на таблетках, ребёнок ходит как в морге. Ради чего? Ради бумажки, где твоя фамилия?
— Ради того, чтобы у Евы было куда вернуться, когда ты нас выгонишь.
— Я вас не выгоню!
— Ты уже посчитал, сколько тебе достанется при разводе. Считают только те, кто планирует.
Он схватил куртку.
— Знаешь, кто ты? Жадная баба. Твоя тётка такая же была — всю жизнь одна, никого к себе не подпустила, и померла одна, и никто не всплакнул.
Алина встала. Медленно, очень аккуратно.
— Уйди с кухни.
— А то что?
— А то я тебе сейчас скажу то, после чего мы точно не помиримся.
Он ушёл. Ева сидела на лестнице, обхватив колени, и когда мать поднялась, спросила шёпотом:
— Мам, а мы правда из-за дома разводимся?
— Мы разводимся не из-за дома, Ев.
— А папа говорит, из-за дома. Что ты жадная.
Алина села рядом на ступеньку.
— Скажи, если бы я подписала, что бы изменилось?
— Ну… папа бы успокоился.
— Нет. Он бы прописал Руслана. Потом сюда переехала бы бабушка Тамара. Потом мне сказали бы, что я мешаю. И знаешь, кто первым съехал бы в съёмную комнату? Мы с тобой.
Ева долго молчала.
— Он же мой папа.
— Он твой папа. И он им останется. Но он не хозяин этому дому, и я не хозяйка его зарплате.
— Мне всё равно противно, мам.
— Мне тоже. Но так бывает.
***
Юрист Инна Аркадьевна принимала в тесном кабинете над аптекой, пахло ксероксом и мятными конфетами.
— Наследство получено в браке? — спросила она, листая документы.
— Да, в марте.
— По завещанию?
— По завещанию тёти.
— Тогда всё просто. Имущество, полученное по наследству, — единоличная собственность. Ни при каких обстоятельствах муж не имеет на него права, если только…
— Если только что?
— Если только вы сами не оформите ему долю. Дарение, договор, что угодно. Тогда его часть — навсегда его. И назад вы её не отыграете ни судом, ни слезами. Вам такое предлагали?
— Приносили бланки. Дважды.
Инна Аркадьевна сняла очки.
— Женщина, вы вообще понимаете, как вам повезло, что вы не подписали? Ко мне таких по три в месяц ходит. Подписала — и всё, привет, коммуналка.
— А если он вложился в ремонт?
— Пусть доказывает. Чеки есть?
— У него — нет. Он ни рубля не вложил, всё делала я.
— Тогда пусть говорит что хочет. Улучшения без документов — это разговоры на кухне. Хотите совет?
— Хочу.
— Не тяните. Чем дольше он там живёт и «строит», тем больше он себе внушает, что это его. Люди звереют от привычки.
Заявление Алина подала в четверг. В пятницу утром она вышла во двор с большой клетчатой сумкой и постучала в вагончик.
— Руслан. Собирайся.
— Чего? — он высунулся заспанный.
— Собирай вещи. Ты съезжаешь.
— Э, стоп, стоп. Меня дядя Кирилл заселил.
— Дядя Кирилл здесь не хозяин. Хозяйка я. Свидетельство показать?
— Мне некуда идти!
— Тебе было некуда идти два месяца назад. С тех пор ты нашёл работу?
— Я ищу.
— Ты ищешь её лёжа, — сказала Алина. — Час на сборы. Потом я вызываю участкового и всё, что останется на траве, увезёт мусоровоз.
— Да вы… да вы вообще… — он задохнулся. — Тётя Тамара вам такое устроит!
— Пятьдесят девять минут.
Он вылетел через сорок, волоча баулы и колонку, и на прощание пнул ведро — точно так же, как когда-то Кирилл. Родственники, что тут скажешь.
Вещи мужа Алина сложила в четыре сумки и выставила в сени. Не швыряла, не рвала, не портила — свернула рубашки, переложила носки, даже зарядку от телефона сунула в боковой карман.
Кирилл приехал в шесть.
— Это что?
— Твоё. Всё, до последней футболки. Проверь, если хочешь.
— Ты меня выгоняешь?
— Я подала на развод. Копия у тебя в верхней сумке.
Он побелел.
— Аль. Ты серьёзно? Из-за какой-то доли?
— Из-за того, что ты десять лет был мне мужем, а стал предателем.
— Куда я пойду?!
— К маме, — сказала она. — Двухкомнатная, ремонт, лоджия. Она тебя вырастила, она тебя примет. Заодно Руслана возьмёте — он как раз без крыши.
Кирилл дёрнулся.
— Ты понимаешь, что ты сейчас творишь? Ты дочь без отца оставляешь!
— Отец — это не тот, кто спит в доме. Отец — это тот, кто платит алименты и звонит по субботам. Справишься?
— Я тебя ненавижу.
— Знаю. Ты меня начал ненавидеть в тот день, когда узнал, что дом мой.
Он схватил сумки, потом бросил, потом снова схватил. У калитки обернулся.
— Ты одна останешься. Как твоя тётка. Одна в этой избе, и никто к тебе не придёт.
— Приду я, — сказала с крыльца Ева. — Пап, ты бы шёл уже.
***
Зима легла рано, в середине ноября, и сразу основательно. Снег накрыл грядки, малинник, след от вагончика — Алина продала вогончик за тридцать тысяч и на эти деньги утеплила чердак.
На веранде — той самой, фанерной, которую собирался снести Кирилл, — Алина устроила зимний сад. Герань, толстянка, три горшка с рассадой земляники, тётин старый фикус, чудом переживший лето без полива.
— Мам, чай будешь? — Ева принесла две кружки. — Я твою взяла, синюю.
— Это тёти Зои кружка.
— Знаю. Ничего, что я из неё?
— Пей, — сказала Алина. — Она бы обрадовалась.
Они сидели в тёплых куртках, потому что веранда всё-таки холодная, и смотрели, как за окном сыплет мелкий снег.
— Пап звонил, — сказала Ева. — Опять спрашивал, не передумала ли ты.
— И что ты ответила?
— Что ты не передумала. Он сказал, что ты сломала жизнь троим.
— Троим?
— Ему, бабушке и Руслану. Про нас он не считал.
Алина усмехнулась.
— Ев. Ты меня осуждаешь?
Дочь долго держала кружку в ладонях.
— Летом осуждала. Мне казалось, ты из-за досок всё разрушила. А потом я подумала: если бы ты подписала, мы бы сейчас где были?
— Скорее всего, на съёмной. В той же однушке, откуда уехали.
— Вот и я так посчитала, — сказала Ева. — Мам, а тебе не жалко?
— Жалко.
— Дома?
— Нет. Жалко, что пришлось выбирать. Что нельзя было иметь и то, и другое: и мужа, и крышу. Что кто-то решил, будто это разные вещи.
Она посмотрела на фикус, на снег, на калитку, которая теперь запиралась изнутри на щеколду.
— Тётя Зоя мне оставила не дом, Ев. Она мне оставила право не спрашивать разрешения. Право самой решать, кому открыть дверь. Это дороже любых денег.
— Значит, мы не в конце.
— Мы в начале, — сказала Алина. — Весной посадим яблоню на месте вагончика. Белый налив.
***
А в городе, в двухкомнатной квартире с ремонтом и лоджией, шёл семьдесят третий день осады.
Кирилл спал в большой комнате, Руслан — на кухонном диванчике, и оба уже перестали снимать обувь в коридоре. Тамара Игнатьевна ходила между ними, как между двумя стихийными бедствиями, и с каждым днём всё яснее понимала, что бедствия поселились надолго.
— Русланчик, — сказала она в среду, стараясь говорить ласково. — Я тут подумала насчёт прописки. Ты не обижайся, но нет.
— Как нет? Вы же сами обещали!
— Я обещала помочь, а не прописать. Пропишу — тебя потом не выселишь. Мне юрист объяснил.
— Тёть Тамар, вы серьёзно? Вы меня из своей квартиры под забор?
— Я тебя не под забор. Я тебя к родителям.
— Они пьют!
— Значит, лечи.
Через неделю она проделала то же с сыном, только хитрее: сказала, что оформляет какую-то льготу и что по льготе прописанных быть не должно, поэтому Кирюше нужно временно выписаться — на месяц, чисто формально.
— Мам, ты чего мутишь? — спросил он, подписывая.
— Кирюша, я о твоём же благе. Компенсацию дадут, тебе же и отдам.
Он выписался. Компенсации не было. Когда он это понял, они впервые за тридцать четыре года орали друг на друга так, что снизу стучали шваброй в потолок.
— Ты меня выписала?!
— Я тебя не выписывала, ты сам подписал!
— Ты меня обманула, как последнего дурака!
— А ты кто? — крикнула Тамара Игнатьевна. — Ты мужик? Мужик бы дом взял, а ты его упустил! Я тебе всё разжевала, я бланки привезла, я унижалась перед этой… а ты стоял столбом!
— Ты и виновата! Ты влезла со своими бланками, ты её и разозлила!
— Я?!
— Ты!
С родителями Руслана она разругалась в понедельник, по телефону, за одиннадцать минут. Сначала интеллигентно, потом на повышенных, а закончилось всё словами «алкашня» и «сама породила себе бездельника» — и гудками.
Теперь их было двое на пятьдесят два квадратных метра: сын без прописки и племянник без права. Оба не работали. Оба ели её пенсию. Оба говорили «мам» и «тёть Тамар» и оба смотрели телевизор до трёх ночи.
Она сидела на кухне, слушая, как за стеной ржут над роликами, и считала: участковый не выселит, суд — долго и дорого, продать квартиру — а куда самой? Замок сменить — так ключи у обоих, и вещи их тут, и полиция скажет: разбирайтесь сами, гражданка.
И вот в четверг ночью, в половине второго, глядя в тёмное окно, Тамара Игнатьевна вдруг всё поняла.
Не сын виноват. Не племянник. Не она сама с бланками и льготами.
Это Алина. Это она выставила Кирюшу за порог — и он приполз к матери. Это она вышвырнула Руслана из вагончика — и он приполз следом. Была бы у них дача, десять соток, вагончик и отдельный вход — сидели бы там оба, а она бы жила спокойно, поливала фиалки и ходила в бассейн по вторникам.
— Ах ты змея, — прошептала свекровь в темноту. — Всё она. Всё из-за неё.
А в сорока километрах, на тёмной веранде среди горшков с геранью, Алина спокойно допивает чай из тётиной синей кружки и ещё не знает, что война только начинается.
