Телефон Вероника отключила прямо посреди фразы, и ей это понравилось. Голос Риммы Львовны оборвался на середине слова, как перерезанная леска. В торговом центре гудели холодильники, кто-то катил тележку с отвратительным металлическим скрипом, и всё это было приятнее, чем голос бывшей свекрови.
— Это кто тебя так порадовал? — Жанна выудила из витрины упаковку куриных бёдер и повертела её, будто искала клеймо мастера. — У тебя лицо человека, которому предложили полить огород собственной кровью.
— Римма Львовна. Сообщила, что Костя едет ко мне.
— Зачем?
— Не сказала. Сказала: «Ты уж будь помягче». — Вероника взяла упаковку риса. — Мягче. Я ей не подушка.
Жанна остановилась так резко, что тележка врезалась ей в бедро. Она даже не поморщилась — женщина, которая по восемь часов в день гоняет овчарок по завалам, вообще плохо чувствует мелкую боль.
— Погоди. Он развёлся с тобой год назад. Что ему ещё надо?
— Понятия не имею. Может, забыл у меня совесть. Хотя нет, он её и не приносил.
— А это идея, — хмыкнула Жанна. — Скажи, что совесть в химчистке, квитанцию потеряла.
Они двинулись дальше вдоль стеллажей. Вероника ловила себя на том, что мысленно комментирует происходящее вслух — профессия въелась в кости. Женщина в сером пальто берёт с полки банку, разглядывает состав, ставит обратно, не глядя. Так она уже семь лет описывает фильмы для незрячих: коротко, точно, без соплей.
— Знаешь, что самое противное в нашем разводе было? — сказала она. — Не скандалы. Скандалов не было вообще.
— Так это же хорошо.
— Это как жевать вату. Он ходил по квартире, вздыхал, задавал вопросы «а ты уверена», «а давай подумаем», «а мама говорит». Полгода вязкой каши. Я похудела на шесть килограммов и разучилась спать.
Жанна сложила в тележку пачку макарон и посмотрела на подругу тем взглядом, каким смотрят на собаку, у которой лапа в занозах.
— А любовница его как? Жива?
— Любовницу звали Снежана, — уточнила Вероника с ядовитой аккуратностью. — Хотя, может, у неё уже сменщица. Там график был плотный.
— Посменно, что ли? Две через две?
— Через два дня на третий, с доплатой за ночные.
Они засмеялись прямо у прилавка с колбасой, и продавщица посмотрела на них с осуждением человека, который сегодня работает, а веселиться будет в отпуске.
— Ты его вообще пускать собираешься? — спросила Жанна уже на кассе.
— На порог — вряд ли. Я не приют для потерянных мужчин.
— Ты добрая. Это твоя главная беда, Ника.
— Я не добрая, я ленивая. Скандалить — работа. За неё не платят.
Жанна расплатилась, забрала пакеты и вдруг вспомнила:
— Слушай, я вечером зайду, у меня новость про Байкала. Он вчера человека нашёл под плитой, представляешь, через два метра бетона.
— Заходи. У меня манник со вчера стоит.
— Манник — это святое.
***
Вероника подошла к дому в половине седьмого. Пакет резал ладонь, лямка сумки сползала, и она уже прикидывала, что сначала суп, потом душ, потом сериал, который она никогда не смотрела и смотреть не собиралась — просто фон.
— Ника!
Голос прилетел сзади, знакомый до зубной боли. Костя вынырнул из-за припаркованного фургона, подбежал, выхватил у неё пакет и сразу зашагал к подъезду, будто ключи от квартиры лежали у него в кармане.
— Ну чего стоишь, пошли, — бросил он через плечо.
— Ты офигел? — Вероника осталась на месте. — Верни пакет.
— Да брось. Донесу. Я же не чужой.
— Ты как раз чужой. По документам. С печатью.
Он обернулся. Похудел. Скулы торчали, ремень был затянут на новую дырку, вырезанную явно шилом. Рубашка чистая, но воротник вытянут, как у вещи, которую стирают в раковине.
— Ник, есть разговор, — сказал он и улыбнулся той самой улыбкой, которая когда-то работала. — И он тебе понравится. Точно понравится.
— Мне уже нравилось. Три года. Потом выяснилось, что нравилось не мне одной.
— Ну не начинай. Правда понравится. Ты потом спасибо скажешь.
Вот на этом «спасибо скажешь» она и попалась. Не из нежности — из чистого исследовательского интереса, как смотрят на паука, который зачем-то полез в чашку. Она открыла дверь подъезда и пропустила его вперёд.
— Пять минут, — предупредила. — И только потому, что я голодная и злая, а голодная и злая я не спорю, я ем.
— Отлично! — обрадовался он. — Есть — это правильно.
В квартире он разулся, аккуратно, поставил ботинки носками к стене — раньше швырял их куда придётся. Вероника отнесла пакет на кухню и начала раскладывать продукты, слушая, как он ходит по коридору и трогает вещи.
— Ты у меня инвентаризацию проводишь? — крикнула она.
— Просто смотрю. У тебя тут ничего не поменялось.
— Поменялось. Ты вышел.
Она поставила кастрюлю с супом на плиту, включила огонь и пошла в комнату переодеваться.
— Так чего тебя занесло в мои края? — спросила она через стену. — Соскучился? Давай быстро, я есть хочу.
— Я тоже хочу есть, — донеслось с кухни.
Она пропустила это мимо ушей. Стянула свитер, натянула домашнюю футболку, собрала волосы. В зеркале отражалась женщина тридцати четырёх лет с чётким взглядом человека, который умеет описать словами всё, что видит. И то, что она сейчас увидела на кухне, требовало очень точных слов.
Костя сидел за столом. Перед ним стояла полная тарелка супа. Он уже отломил хлеб.
— Ты остался таким же наглым, — сказала Вероника спокойно.
Она подошла, взяла тарелку из-под его носа, переставила на свою сторону стола, села и начала есть.
— Э! — Костя даже привстал. — Ты серьёзно? Тарелки супа жалко?
— Тебе — жалко, — кивнула она, зачерпывая ложкой. — Говори, что хотел. И что мне так понравится.
Он сел обратно. Пальцы у него подрагивали, и это было первое, что её насторожило.
— Ник. Развод разводом, — сказал он веско. — Но меня кто-то должен кормить.
Вероника поперхнулась. Потом отложила ложку и засмеялась — искренне, до слёз в уголках глаз. Она не смеялась так недели три.
— Спасибо, Кость. Правда спасибо. Мне сегодня как раз не хватало.
— Я не шучу.
— Тем более спасибо.
Зазвонил телефон. На экране — «Римма Львовна». Вероника нажала «принять» и включила громкую связь, потому что вечер обещал быть насыщенным.
— Вероника, Костя пришёл? — голос был встревоженный и одновременно требовательный.
— Пришёл. Выклянчивает еду. Вы его что, не кормите? Или он от очередной подруги сбежал? Вернее, его выгнали, причём без сухого пайка.
— Как ты разговариваешь? — свекровь задохнулась. — Что за манера! Не жадничай, покорми мужа.
— Бывшего, — поправила Вероника. — Приставку «бывший» я оплатила пошлиной. Двенадцать раз ходила в суд и один раз к юристу, который жевал жвачку и звал меня «девушка».
— Ты бессердечная.
— Я сытая.
Она отключила телефон и положила его на стол. Костя елозил на стуле, как школьник у кабинета директора.
***
— Ты где сейчас живёшь? — спросила Вероника, доедая суп нарочито медленно.
— У знакомых.
— У знакомых — это у кого? У Егора?
— У Егора было. Три недели. Потом у него жена сказала, что кухня не гостиница.
— Умная женщина. Дальше?
Костя дёрнул плечом. Он смотрел на кастрюлю, и взгляд у него был такой, каким смотрят на выход из горящего здания.
— Потом у Аси.
— Ася — это которая? — Вероника подняла бровь. — После Снежаны?
— Ты обязательно должна ковыряться?
— Обязательно. Мне за это не платят, я делаю это бесплатно, из любви к искусству.
— Ася выставила, — процедил он. — Замок сменила. Вещи в двух пакетах на площадку выставила. Как мусор.
— Заботливая. Могла бы и без пакетов.
— Ты злая стала.
Он вдруг наклонился вперёд, и голос его сделался деловым, будто он собирался предложить ей выгодные условия на воду в бутылках — а он именно этим и занимался последние четыре года: ездил по ресторанам и объяснял метрдотелям разницу между водой с гор и водой из-под гор.
— Ник, вот в этом и проблема. Ты посмотри на меня. Я исхудал. Я двенадцать килограммов сбросил.
— Прекрасно выглядишь. Просветлённый.
— Развод — дело прошлое. Но ты должна меня кормить.
— Старая шутка, — она встала и понесла тарелку к раковине. — Придумай новую, у тебя раньше получалось.
— Я придумал! — он оживился и хлопнул ладонью по столу. — Слушай гениальную идею. Я тебе плачу. Ты готовишь, я ужинаю. Три раза в неделю. Нормальный обмен. Всем хорошо.
Вероника обернулась. Она смотрела на него секунды четыре — ровно столько, сколько даётся на реплику тифлокомментария между двумя фразами героев.
— А может, тебе ещё и кровать предоставить? — спросила она.
— Да! — Костя сказал это на полном серьёзе, и вот это было по-настоящему страшно. — Отлично. Сколько будет стоить ночь?
Тишина на кухне стала плотной, как желе.
— Ты меня за кого принимаешь? — тихо спросила Вероника. — За женщину, которую можно снять на ночь? За проститутку?
— Ну зачем сразу такие слова, — он замахал руками. — Все в выгоде. Ты получаешь деньги, я получаю удовольствие. И постель. И еду. Это же честно, Ник, это же честнее, чем…
Договорить он не успел.
Вероника взяла кастрюлю за ручку и выплеснула остатки супа ему в лицо. Не кипяток — тёплый, минут двадцать как снятый с огня. Морковь, вермишель, картошка, всё, что она варила утром на два дня.
Костя завизжал — высоко, тонко, как сигнализация, — и свалился со стула на пол. Он сидел на линолеуме, вермишель свисала у него с уха, а по рубашке медленно расползалось жирное пятно.
— Ты сумасшедшая! Ты меня обварила!
— Он тёплый.
— Ты мне рубашку!
— У тебя есть вторая. В пакете. Ася наверное положила.
В дверь позвонили.
***
Вероника вытерла руки о полотенце и пошла открывать. На пороге стояла Жанна — в куртке с эмблемой кинологического расчёта, с коробкой в руках и с лицом человека, который сейчас будет минут сорок говорить про собаку.
— Ник, ты не представляешь! Он под плитой! Через два метра! Ему кинолог из Твери не верил, а он…
— Заходи, — Вероника втащила её в квартиру за рукав. — Тебе понравится.
Жанна шагнула на кухню и остановилась.
Костя поднимался с пола, придерживаясь за столешницу. С него капало. Он бормотал что-то злобное и нечленораздельное, вылавливая из-за воротника кусок картошки.
— О, — сказала Жанна. — Здравствуй, Костя. Хорошо выглядишь. Сочно.
— Иди ты, — огрызнулся он.
— У нас тут вышло небольшое недоразумение, — светски пояснила Вероника. — Жанн, у меня манник со вчера. Будешь?
— Спрашиваешь.
Костя, оставляя за собой мокрые следы, ушёл в ванную. Зашумела вода. Жанна дождалась щелчка защёлки и повернулась к подруге.
— Так. Быстро. Что это было?
— Он предложил мне деньги за то, что я буду его кормить.
— Ну, допустим, это просто хамство.
— А потом предложил деньги за ночь. Спросил тариф за интим.
У Жанны округлились глаза. Она поставила коробку на подоконник, будто та мешала ей осмыслить услышанное.
— Вот же мерзавец. Ника, это не хамство, это диагноз.
— Не говори ему. Он всё равно не поймёт. Он слова длиннее трёх слогов воспринимает как оскорбление.
— Я ему не словами объясню.
— Жанн.
— Молчу.
Вероника достала манник, нарезала крупными кусками, поставила чашки. Из ванной доносилось пыхтение и шум воды — Костя застирывал рубашку, судя по звукам, без особого успеха.
Он вышел через десять минут: волосы мокрые, зачёсанные назад, рубашка влажная и в разводах. Сел на табурет рядом со столом, посмотрел на манник, потом на женщин.
— Я голодный, — сообщил он.
Никто не ответил.
— Так вот, — сказала Жанна, отламывая кусок, — представь: завал, три этажа сложились, все уверены, что пусто. А Байкал сел и смотрит в одну точку. Просто сел.
— Он у тебя всегда садится, когда уверен?
— Всегда. Он врать не умеет. Он же собака, а не человек.
— Я, между прочим, тут сижу, — напомнил Костя.
— Мы заметили, — Вероника даже не повернула головы. — Жанн, а у меня ведь ещё котлеты есть. Со вчера. И пюре.
— Ника, ты мне жизнь спасаешь. Я с шести утра на объекте.
— Разогреть?
— Разогрей, если не сложно.
Вероника достала сковороду, выложила четыре котлеты, поставила греться пюре. Кухня наполнилась звуками нормального человеческого ужина. Костя сидел в полуметре от всего этого, и на него не смотрели вообще.
Он потянулся к манник — Вероника, не глядя, отодвинула блюдо на другой край стола.
— Это что за детский сад? — взвился он.
— Это ценообразование, — ответила она. — Ты же любишь про выгоду. Манник стоит дорого.
— Я тебе денег предложил!
— Ты предложил мне унижение с доплатой. Так себе оферта.
Жанна села за стол, придвинула тарелку с котлетами и пюре и начала есть с аппетитом человека, который сегодня разбирал бетон.
— Ммм. Ника. Ты в них что кладёшь?
— Немного хлеба и много злости.
— Чувствуется. Обе составляющие.
***
Вероника посмотрела на Костю. Он сидел, сложив мокрые руки на коленях, и следил за вилкой Жанны так, как следят за секундной стрелкой в очереди к стоматологу. И ей пришла в голову идея — из тех, что приходят к людям спокойным и очень уставшим от чужой наглости.
Она взяла телефон и набрала Римму Львовну. Громкая связь. Гудок. Второй.
— Что ещё? — раздражённо ответила свекровь. — Вероника, я вообще-то занята, у меня заказ на пять шапок.
— Римма Львовна, вопрос. Вы ведь развелись с Виктором Палычем?
— Двадцать лет назад. При чём тут это?
— Представьте: он приходит к вам. Голодный. И предлагает вам деньги за интим. Как проститутке. Вы согласитесь?
Костя зашипел и рванулся к телефону. Жанна, не переставая жевать, показала ему кулак — кулак у неё был ровно того размера, что снимает все вопросы. Костя сел обратно.
— Что за шутки?! — голос свекрови подскочил. — Ты в своём уме?
— А вот ваш сын решил меня купить. Причём дёшево. Мне интересно, почему у него в голове такая схема. Может, был пример? Может, он так со своими подругами рассчитывался?
— Как ты смеешь!
— Смею. Он сидит напротив меня и ждёт, когда я подам ему котлету. Спросите у него сами.
В трубке стало тихо. Слышно было, как что-то щёлкнуло — спицы, наверное.
— Костя, — сказала Римма Львовна. — Костя, это правда?
— Ма, она перекручивает, — торопливо забормотал он. — Я предложил нормальную схему, взаимовыгодную, я…
— Схему? — свекровь перешла на такой тон, что у Жанны замерла вилка. — Ты женщине предложил схему? Ты в тридцать семь лет ходишь по чужим квартирам и торгуешься за ужин? Это низко. Ты слышишь? Это низко!
— Ма…
— Не звони мне неделю. Нет. Две.
Гудки.
Вероника положила телефон на стол.
— Ну вот, — сказала она. — Семейный совет состоялся. Протокол не веду.
— Ты специально, — прошипел Костя. — Ты нарочно это устроила.
— Я задала вопрос. Вопрос — не оружие. Оружие — ответ.
Жанна доела, аккуратно собрала хлебом остатки пюре и встала.
— Ладно, мне пора, Байкала выгуливать. — Она натянула куртку и повернулась к подруге. — Мне его забрать?
Она кивнула на Костю, как кивают на мешок, который забыли в прихожей.
— Забирай, — согласилась Вероника. — Он весь твой. С потрохами.
— Я ещё не договорил! — Костя вскочил. — Ника, мы с тобой не закончили, у меня конкретное предложение, я готов обсуждать сумму…
Жанна взяла его за локоть. Просто взяла — двумя пальцами, чуть выше сустава — и повела в коридор. Он сделал попытку упереться, но выяснилось, что упираться бесполезно: женщина, которая таскает по завалам сорокакилограммовых кобелей, физику знает лучше.
— Ботинки, — сказала она, ставя обувь перед ним. — Наденешь. Или босиком пойдёшь, мне без разницы.
— Я тут вообще-то в гостях был!
— Ты тут был в супе.
Она открыла дверь и вытолкнула его на площадку. Костя обернулся уже за порогом — злой, мокрый, в разводах на груди, с прилипшим к манжете кусочком вермишели.
— Я не договорил! — крикнул он в закрывающуюся дверь. — Я завтра приду!
Замок щёлкнул.
***
На площадке горела лампочка, где-то этажом ниже работал телевизор. Костя стоял, застёгивая куртку мокрыми пальцами, и злость в нём росла ровными кольцами, как на срезе дерева.
Жанна вышла следом, поправила ремень сумки и пошла к лестнице.
И тут его посетила мысль. Свежая. Логичная. Ведь эта — самостоятельная, при работе, живёт одна, собака у неё.
— Слушай, — сказал он ей в спину. — А тебе не нужно? Ну, по-взрослому. Я плачу, ты…
Договорить он не успел.
Жанна развернулась и ударила кулаком в грудь — коротко, в солнечное сплетение. Костя сложился пополам, воздух вышел из него со свистом. Второй удар пришёл коленом в лицо, снизу вверх, чётко. Третий — открытой ладонью в челюсть, и этого хватило, чтобы он потерял пол под ногами и покатился вниз по ступенькам, пересчитывая их спиной, боком и локтем.
Он остановился на площадке между этажами.
— Не меряй женщин по себе, — сказала Жанна сверху, спокойно, будто давала команду собаке. — Ещё слово — сломаю нос.
Нос, судя по всему, уже был сломан. Кровь хлынула сразу, обильно, залила подбородок и воротник. Костя завыл, зажимая лицо ладонями.
— Свинья, — добавила Жанна, перешагнула через его ногу и пошла вниз.
Хлопнула подъездная дверь.
Через минуту наверху щёлкнул замок. Вероника вышла на площадку в тапках, посмотрела вниз и спустилась на несколько ступеней. В руке у неё была пачка бумажных салфеток.
— Вытрись, — сказала она и протянула пачку. — Выглядишь ужасно.
Он выхватил салфетки, прижал к носу. Ткань мгновенно стала красной.
— Да что вы все с ума посходили?! — заорал он гнусаво. — Дуры! Все бабы дуры! Никто ничего не понимает! Я по-человечески, я предложил нормальный вариант, а вы…
Пощёчина.
Хлёсткая, без размаха, ровно по щеке, не задев разбитого носа. Вероника даже не покраснела.
— Да что на вас нашло?! — Костя отшатнулся и чуть не сел мимо ступеньки.
— Фильтруй базар, — сказала она. — Голова тебе дана для этого. А не только чтобы в неё есть.
Она развернулась и пошла вверх. Тапки шаркнули по бетону. Дверь закрылась.
***
Костя остался один.
Он сидел на ступеньке, зажимая нос, и лампочка над ним мигала, как в дешёвом сериале. Рубашка в супе, куртка в крови, ботинок расстёгнут, локоть саднит.
Он начал считать виноватых.
Первой была Снежана. Год назад она клялась, что ждала его всю жизнь, а через месяц после развода объяснила, что содержать взрослого мужчину не нанималась, и попросила освободить полку в шкафу. Потом были две недели у Егора, пока жена Егора не выразилась в том смысле, что кухня — не гостиница, а гость — не мебель.
Потом была Ася. Ася держалась дольше всех — четыре месяца. Кормила, стирала, даже смеялась над его шутками про воду с ледников. А потом однажды он сказал, что она могла бы и подрабатывать, раз уж он временно между контрактами, — и вечером обнаружил вещи на площадке. В двух пакетах. Аккуратно завязанных.
Он сплюнул кровь.
Он ведь пришёл по-мирному. Он пришёл к бывшей жене — а бывшая жена обязана понять, она же три года его борщами кормила, у неё же руки помнят. Он даже деньги предложил, между прочим, честно, а мог бы просто попросить. И что? Суп в лицо. Мать бросила трубку и сказала «не звони две недели». Подруга её — вообще ненормальная, у неё удар как у грузчика.
И всё-таки, как ни крути, виновата Вероника.
С неё всё началось. Не подала бы тогда на развод — жил бы дома, ел бы дома, спал бы дома, и никакой Снежаны бы не понадобилось, ну то есть понадобилась бы, но по-тихому, как у людей. Это она запустила лавину. Это из-за неё мать теперь не берёт трубку, Егор не открывает дверь, а на телефоне денег не осталось.
Виновата Вероника. И как бы он ни думал дальше — виновата будет она.
Он поднялся, держась за перила, и медленно пошёл вниз, оставляя на ступеньках тёмные капли.
***
Вероника вытерла пол на кухне. Суп успел подсохнуть, и пришлось тереть дважды — сначала мокрой тряпкой, потом насухо.
Она убрала тарелки со стола, вымыла посуду, поставила сковороду сушиться. Кастрюлю отмыла в последнюю очередь — та пахла морковью и глупостью.
Телефон завибрировал. Жанна.
— Живой? — спросила подруга без предисловий.
— Живой. Такие живучие.
— Я, кажется, ему нос сломала.
— Значит, будет о чём рассказать матери, когда та начнёт брать трубку.
— Ник, я не жалею.
— И я не жалею. Спокойной ночи, Жанн. И поздравь Байкала. Он молодец.
— Он-то как раз всегда молодец.
Вероника отключила телефон и положила его на подлокотник.
Ей не было дела до бывшего мужа. Совсем. Расстались — и всё, точка, дальше каждый несёт свои пакеты сам.
Она всё-таки открыла переписку с Риммой Львовной и написала три слова: «Костя споткнулся. Живой».
Ответ пришёл через сорок секунд: «Он мне не сын».
Вероника посмотрела на эту фразу, пожала плечами и убрала телефон.
Потом села в кресло, включила телевизор и попала на середину сериала, который никогда не смотрела и не собиралась. Женщина на экране плакала, мужчина в дверях что-то доказывал.
Вероника машинально, по привычке, проговорила про себя: «Мужчина стоит в дверях. Женщина не оборачивается. Женщина берёт пульт».
Она взяла пульт и прибавила громкость.
