Полина работала тифлокомментатором: сидела в тёмной кабинке над залом и называла вслух то, чего незрячий зритель не видел. «Мужчина делает шаг назад. Женщина опускает руку. Он отводит взгляд». За восемь лет она научилась описывать чужую ложь короткими предложениями, без прилагательных. Она думала, что дома этот навык не пригодится.
Кафе было полупустым, столик у колонны шатался, и Жанна подпихнула под ножку сложенную салфетку. Жанна вела аукционы — торговала чужим фарфором, чужими картинами и чужой жадностью. Голос у неё был поставленный, громкий, и половина зала невольно обернулась.
— Так он не летит? — переспросила Жанна. — Погоди. Путёвку оплатила ты?
— Я.
— Обе?
— Обе, Жанночка. Две штуки. С завтраками.
Жанна отодвинула чашку и посмотрела на подругу так, будто оценивала лот перед торгами.
— Замечательно, — сказала она. — Просто прекрасно. Мужчина, который тридцать лет мечтал увидеть море, вдруг вспомнил, что у него на работе конец квартала.
— У него не квартал. У него полигон.
— Что за полигон?
— Руслан готовит манекенов к краш-тестам, — сказала Полина. — Разбивает машины о бетон и смотрит, что осталось от пассажира. Восемнадцать лет подряд.
— И этот человек боится самолёта?
— Он говорит, что боится не самолёта, — Полина повертела ложку. — Он говорит, что боится «бессмысленного лежания на песке».
Жанна засмеялась и хлопнула ладонью по столику, отчего салфетка под ножкой поехала.
— Бессмысленное лежание на песке! Слышишь, как звучит? Так говорят люди, у которых есть план получше.
— У него нет плана. У него есть диван и телевизор с рыбалкой.
— Полин, ты себя слышишь? Ты его оправдываешь с таким вдохновением, будто тебе за это доплачивают.
Полина отломила край сырника и не стала есть. Ей вдруг стало неприятно, что подруга права, и вдвойне неприятно, что она права громко.
— Он сказал ещё кое-что, — произнесла Полина. — Мимоходом. Вчера, в коридоре, зашнуровывал ботинок.
— Ну?
— «Лети одна».
Жанна замерла с чашкой у губ. Потом медленно поставила её на блюдце, как ставят предмет, который только что взлетел в цене.
— Так, — сказала она. — Раз, два… Стоп. Повтори.
— «Лети одна, чего ты мучаешься».
— И ты молчала полчаса! Полина, да это же подарок! Это не фраза, это входной билет.
— Куда?
— В жизнь, дорогая! Летишь одна, две недели, никаких «где ты», никаких «а во сколько вернёшься». Загорелые аниматоры, коктейли с зонтиками, вечерняя дискотека для тех, кому за.
— За что?
— За всё хорошее, — отрезала Жанна. — Оторвись по полной. Один раз. Просто чтобы вспомнить, что ты не мебель.
Полина посмотрела на подругу спокойно, как смотрела на актёров из своей кабинки: тот же прищур, тот же холодный интерес.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим, я отрываюсь по полной.
— Отлично.
— Тогда справедливости ради: и он тоже. Пока меня нет. Дома, в тишине, с ключами и халатом.
Жанна открыла было рот и вдруг закрыла его без единого звука. Пауза вышла долгая — секунд на пять, что для аукциониста почти обморок.
— Это другой расклад, — наконец сказала она.
— Почему? Ты только что предлагала мне дискотеку для тех, кому за.
— Тебе — да. Ему — нет.
— А разница в чём?
— В том, что ты, Полин, вернёшься, — Жанна пожала плечом. — А мужчины иногда не возвращаются даже с балкона.
Они посмотрели друг на друга и всё-таки рассмеялись, потому что смеяться было проще, чем додумывать. Официант принёс счёт, Жанна привычным движением поделила его пополам и добавила чаевые с точностью до рубля.
— Ладно, — сказала она, вставая. — Ты у нас умная. Ты у нас всё описываешь словами. Опиши мне его, как для незрячего.
— «Мужчина стоит в дверях, — ровно сказала Полина. — Одна рука в кармане. Взгляд направлен мимо женщины».
Жанна поперхнулась.
— Знаешь, — сказала она уже в дверях, — а ты страшный человек.
***
Дома Полина сначала позвонила сестре, потому что молчать в квартире было невыносимо, а Дарья умела заполнять любую тишину. Дарья работала сурдопереводчиком на концертах: стояла сбоку от сцены и руками пересказывала рёв гитар. Руки у неё не отдыхали даже в телефонном разговоре — Полина это слышала по дыханию.
— Море, — простонала Дарья. — Ты понимаешь, что ты чудовище? Я тут перевожу рок-фестиваль, у меня в глазах барабанщик, а ты — море.
— Хочешь, привезу тебе камушек.
— Я хочу солёную воду, а не камушек. Я хочу, чтобы меня три дня никто не слушал глазами.
— Приезжай.
— У меня четыре площадки подряд, — вздохнула Дарья. — Ладно. Руслан-то оттаял?
— Руслан бетон. Бетон не тает.
— Полин, а он вообще нормально себя ведёт?
— В смысле?
— В прямом. Он год назад мне на дне рождения сказал, что «жизнь коротка». Мужики просто так про короткую жизнь не говорят. Они это говорят, когда у них появляется расписание.
Полина промолчала. В коридоре щёлкнул замок, и она сказала в трубку: «Пришёл», — и нажала отбой без прощаний.
Руслан вошёл, поставил сумку, снял ботинки, повесил куртку. Всё было как всегда, и именно это «как всегда» отчего-то раздражало до зуда.
— Есть будешь? — спросила Полина.
— Потом.
— Хорошо, — она прислонилась плечом к косяку. — Ты летишь или я одна?
Он замер над ботинками чуть дольше, чем требуется человеку с двумя руками. Выпрямился. Потёр ладонь о ладонь.
— Ну… — сказал он.
— Что «ну»?
— Слушай, там на полигоне…
— Полигон подождёт, манекены не портятся. Да или нет?
— Да, — сказал Руслан. — Лечу.
— Отлично, — Полина улыбнулась и произнесла ровно, буднично, тем самым своим рабочим голосом: — Ты любовнице сказал про отпуск? А то будет звонить, волноваться.
Мужчина стоит в прихожей. Одна рука на вешалке. Кровь отходит от лица — сверху вниз, как вода из раковины.
Полина увидела это так отчётливо, будто читала титры. Она даже не успела испугаться собственной шутки — шутка уже жила отдельно от неё.
— Ха, — сказал Руслан. — Ха-ха. Ну ты даёшь.
— Смешно?
— Очень. Надо и правда позвонить. Предупредить. А то, знаешь, — он развёл руками, — извелась вся.
— Позвони.
— Обязательно.
Он не позвонил. Он даже не полез в карман, где всегда лежал телефон, — а человек, которому нечего скрывать, лезет в карман машинально, чтобы поддержать шутку.
Полина ушла в спальню, вытащила с антресоли чемодан и хлопнула им о кровать. Пыль поднялась столбом, и это было приятно — хоть что-то в доме сдвинулось.
Руслан появился в дверях через минуту.
— Я тогда в магазин, — сказал он. — Плавки куплю.
— Купи.
Дверь закрылась. Полина постояла, послушала лифт, а потом открыла нижнюю створку шкафа. Там, поверх сложенного пледа, лежали синие плавки с белой полосой. Он ездил в них на озеро в июле, и она сама их выполаскивала.
— Прекрасно, — сказала Полина вслух. — Плавки у нас размножаются почкованием.
Она села на край кровати и набрала Егора. Егор тренировал команду по гребле на драконьих лодках и орал в мегафон шесть дней в неделю, поэтому в трубке всегда что-то плескалось.
— Полин? — заорал он. — Говори громче, я на воде!
— Егор, короткий вопрос. Ты знаешь любовницу Руслана?
Плеск прекратился. Даже мегафон, кажется, выключили.
— Чего?
— Если знаешь — предупреди её, пожалуйста, — сказала Полина всё тем же ровным голосом. — Мы через два дня улетаем на море. Пусть не переживает, не теряет.
— Полин… ты это… ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
— Я… слушай, я вообще не в курсе, — быстро сказал Егор. — Вообще. Никого. Ни разу.
— Егор, я спросила: знаешь или нет. Ты ответил тремя предложениями. Спасибо, всё понятно.
Она нажала отбой и посмотрела на список контактов, как смотрят на партитуру.
Следующим был напарник Руслана с полигона. Потом однокурсник. Потом Виктория — сестра мужа, которая оформляла витрины в торговом центре и знала все семейные новости раньше самих участников.
— Полиночка? — пропела Виктория.
— Вика, дело есть. Если ты знаешь любовницу своего брата — передай ей, что он улетает в отпуск с женой. Пусть не волнуется.
Тишина в трубке была плотной, как войлок.
— А… а с чего ты взяла? — наконец спросила Виктория.
— Вика. Нормальный человек в этом месте говорит: «Ты с ума сошла, какая любовница». А ты спрашиваешь, с чего я взяла.
— Я просто…
— Всё, целую, — сказала Полина. — Витрины у тебя красивые.
Она положила телефон на покрывало и вдруг поняла, что сердце колотится, а руки холодные. Не от горя. От охотничьего азарта, которого она за собой не знала и который ей самой не нравился.
***
Руслан вернулся через сорок минут. Без пакета, без плавок, без чека — зато красный до самой шеи, как будто его протащили лицом по батарее.
— Ты что устроила? — с порога.
— Плавки где?
— Полина! — он шагнул в комнату. — Мне звонят все! Все, понимаешь?! Егор, Витька, Славик, даже начальник смены! Спрашивают про какую-то любовницу! Ты подняла на уши весь мой список контактов!
— А разве это не так? — спросила она.
— Что «не так»?
— Что у тебя есть любовница.
Руслан набрал воздуха, и здесь, вместо простого «нет», из него вылетело то, что вылетает у человека, который слишком долго репетировал не тот текст:
— Да кому вообще какое дело до моей любовницы?!
Полина засмеялась. Она сама не ожидала, что это будет так — коротко и сухо, как вода на раскалённом.
— Вот это подарок, — сказала она. — Руслан. Ну ты и мастер.
— Что?
— Скажи ещё раз. Медленно. «Кому какое дело до моей любовницы».
Он побледнел второй раз за вечер, и это уже начинало напоминать светомузыку.
— Я оговорился, — сказал он. — Я имел в виду — до этой выдумки.
— Ты имел в виду ровно то, что сказал. И, отвечая на твой вопрос: дело есть мне. Я жена. Я по документам первая в очереди.
— Полина, прекрати.
— Не прекращу, — она села на подоконник, спиной к стеклу, лицом к нему. — И знаешь что? Я не злодейка. Крови мне не надо. Ты мужчина, тебе тяжело, у тебя манекены, бетон, короткая жизнь. Давай так: возьми её с собой.
— Кого?
— Любовницу. Путёвка на двоих. Я не полечу, останусь дома, полью фикус. Позвони прямо сейчас и предложи.
И вот тут случилось главное. Руслан дёрнул рукой к карману — быстро, рефлекторно, как человек, которому только что предложили именно то, о чём он думал третью неделю. Пальцы уже нащупали телефон. И только потом до него дошло.
Он выдернул руку обратно, будто из кипятка.
— Издеваешься, — сказал он глухо.
— Уже нет, — сказала Полина. — Уже фиксирую.
Он развернулся и ушёл в комнату. Хлопнул дверью — но не сильно, а как-то жалко, будто побоялся, что от сильного хлопка вылетит остальная жизнь.
Телефон зазвонил через десять минут. Жанна.
— Полина! — голос был на весь подъезд. — Мне только что три человека написали! У Руслана любовница?! Кто она?!
— Не знаю.
— Как не знаешь?
— Так, — сказала Полина. — Я пошутила.
Жанна замолчала так основательно, что стало слышно, как у неё в квартире работает вытяжка.
— Что значит «пошутила»?
— То и значит. Спросила в лоб, для смеха. А он побелел, посмеялся невпопад и убежал покупать плавки, которые у него лежат в шкафу с июля.
— Полин, — сказала Жанна почти шёпотом, — ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я задала один вопрос.
— Ты открыла торги, дорогая. Теперь жди тяжёлую артиллерию. Сейчас подтянутся родственники.
Артиллерия подъехала через час и позвонила в дверь трижды — коротко, коротко, длинно.
Тамара Витальевна сорок лет проработала в загсе: расписывала, разводила, выдавала свидетельства, знала наизусть все формулировки про «взаимное согласие». Лицо у неё было такое, будто она пришла оглашать решение суда, и решение это касалось не сына.
— Полиночка, — сказала она, входя. — Я всё знаю.
— Проходите.
— Я не буду садиться. Я на минуту.
Она села. Полина ушла в спальню и вернулась с ворохом вещей — и дальше слушала свекровь, не переставая складывать.
— Ты только пойми меня правильно, — начала Тамара Витальевна. — Я не оправдываю. Но и не осуждаю.
— Понимаю.
— Мужчина в его возрасте — это не мужчина, это подросток с ипотекой, — она поджала губы. — Я рада, что он всё-таки решился с тобой поговорить. Давно пора было. Я ему полгода твердила: не тяни.
В чемодан легли шлёпанцы. Полина расправила их подошвами вниз, аккуратно, как в магазине.
— Полгода, — повторила она.
— Ну да. С тех пор как он мне сказал.
— Сказал что?
— Ой, он же не прямо сказал, — Тамара Витальевна махнула рукой. — Он же гордый. Он сказал: «У меня, мать, есть запасной аэродром». Я сразу поняла. Я в загсе двадцать таких аэродромов в неделю видела.
Плавки. Синие, с белой полосой. Полина сложила их вдвое и уложила в угол.
— И когда это было?
— Да три месяца назад, зимой ещё. Он приехал, сидел мрачный, сказал, что сомневается в браке. Я говорю: думай, Руслан, головой, а не тем, что тебе колени греет.
— Мудро.
— А то! — свекровь оживилась. — Я ему говорю: если решил — говори жене честно. Полина умная, она без истерик. Она у тебя вон слепым кино рассказывает, у неё нервы стальные.
Крем от загара. Второй крем, после загара. Панама.
— И он вам её показывал? — спросила Полина, не поднимая головы.
— Кого?
— Аэродром.
— Нет, что ты, — Тамара Витальевна сделала строгое лицо. — Я и не спрашивала. Я в чужое не лезу. Знаю только, что она вроде из бассейна.
— Из бассейна.
— Ну, тренерша какая-то. Он с осени плавать ходил. Раньше-то он воды боялся, а тут вдруг плавать.
Гавайская рубашка — Полина купила её мужу два года назад в шутку, и он ни разу её не надел. Она сложила рубашку рукавами внутрь и придавила ладонью.
— Тамара Витальевна, — сказала Полина. — Спасибо вам.
— За что, милая?
— За честность. Только уточню одну деталь, чтобы вы не мучились. Я ничего не знала.
Свекровь моргнула.
— Как — не знала?
— Так. Я пошутила. Спросила у него про любовницу, которой в природе, как я думала, не существует. Просто чтобы поддеть за отпуск.
Тишина стала густой. Тамара Витальевна медленно поставила сумку себе на колени и вцепилась в ручки.
— Погоди…
— Он побледнел. Я удивилась. Обзвонила его друзей. Они замялись. Я удивилась ещё сильнее. А теперь пришли вы и всё разложили по полочкам: полгода, зима, сомнения, запасной аэродром, бассейн. Работа сделана профессионально.
— Полина, — свекровь встала. — Ты меня не так поняла. Я, может, вообще не то имела в виду.
— Вы имели в виду аэродром.
— Он мог образно! Он у меня всегда образно говорит! Может, он про работу! Может, ему вторую точку предлагали!
— Тренершу из бассейна?
— Да я не помню уже, кто там! — Тамара Витальевна попятилась к коридору. — Ты, Полиночка, не бери в голову. Это я так, старая, наболтала. Не слушай меня.
— Останьтесь. Я чайник поставлю.
— Нет-нет-нет. Мне на автобус.
Она обулась за четыре секунды — рекорд для женщины, которая обычно надевала сапоги с рожком и комментариями. В дверях обернулась.
— Ты только не руби сплеча, — сказала она. — Семья — дело такое.
— Дело такое, — согласилась Полина.
Дверь закрылась. Полина вернулась к чемодану и положила сверху пляжное полотенце с пальмами, которое муж терпеть не мог. Мерзкое было ощущение — как будто расковыряла нарыв: течёт, стыдно, руки в этом всём. Но она честно сказала себе, что нарыв, который вскрыли, — это уже начало выздоровления, а нарыв, который носят под рубашкой, — это сепсис.
Она застегнула молнию. Потянула за собачку до упора, аккуратно, зубчик к зубчику.
Потом взяла телефон.
— Руслан. Чемодан собран. Всё сложила: плавки — те, которые из шкафа, — крем, шлёпки, рубашка, полотенце. Можешь забирать.
— Полина, погоди…
— На площадке оставлю, если задержишься.
Гудки.
***
Руслан стоял у подъезда чужого дома и слушал короткие гудки. Он даже не успел вставить слово — а ведь придумал уже три версии, и вторая была почти правдоподобной.
— Дура, — сказал он телефону. — Нет. Я дурак.
Тут же высветился новый вызов. Мать.
— Сынок, — сказала Тамара Витальевна с ходу, — ты только не кричи.
— Что.
— Я, кажется, немножко проговорилась.
— Что ты сказала?
— Ну… про аэродром твой. Я думала, вы уже поговорили! Ты же сам мне зимой…
Руслан присел на бордюр, потому что ноги стали как у его манекенов — шарнирные, чужие.
— Ты сказала ей про запасной аэродром, — повторил он.
— Я думала, она знает! Она вела себя так, будто знает! Она чемодан твой складывала, спокойная, вежливая…
— Она всегда спокойная! Она этим на жизнь зарабатывает!
— Не кричи на мать.
— Я не кричу, — сказал Руслан. — Я прощаюсь с квартирой.
Он отключился, и телефон немедленно зазвонил снова. Кристина. Инструктор по аквааэробике, тридцать четыре года, две группы утром, три вечером, никогда ничего не просила — и именно это Руслану в ней больше всего нравилось.
— Ты что натворил?! — закричала она без «алло».
— Крис…
— Мне звонила девочка из бассейна! Она сказала, что по всему городу гуляет, что у Руслана любовница! Ты всем рассказал?!
— Я никому ничего не говорил!
— А кто?!
— Жена, — сказал он. — И то… Крис, ты не поверишь. Она не знала. Она пошутила.
— Что?!
— Спросила в шутку. А я растерялся. Потом ляпнул лишнего. Потом мать добавила.
Кристина замолчала, и в этой паузе он слышал, как она ходит по своей квартире — быстро, из угла в угол.
— То есть теперь про нас знают все, — сказала она наконец. — Просто потому что твоя жена решила пошутить.
— Никто не знает про «нас». Знают, что кто-то есть. Люди просто додумали в меру собственной испорченности.
— Люди всегда додумывают правильно, Руслан! В этом их беда!
— Крис, слушай, — он встал, зачем-то отряхнул брюки. — Может, ты сама расскажешь? Пока не поздно. Так честнее.
— Что?!
— Аркадию. Скажешь первой — будет по-другому звучать.
— Тебе легко! — она задохнулась. — Ты, может, и хотел уйти от жены! А я не хотела! Мне никуда не надо! У меня всё было!
— Тогда жди бурю, — сказал Руслан. — Она тебе нужна?
Гудки.
Кристина отбросила телефон на диван и заметалась. Убрала со стола две чашки. Поправила плед. Заглянула в зеркало и увидела там женщину с красными пятнами на шее.
Замок щёлкнул.
Аркадий вошёл, поставил на пол сумку с оборудованием — он был геммолог, оценивал вставки в кольцах и умел за секунду отличить настоящее от выращенного. Разулся. Улыбнулся.
— Прикинь новость, — сказал он весело. — Мне сегодня Славик написал. Помнишь Руслана с полигона? У него, оказывается, любовница.
Кристина стала белой.
— И весь город это обсуждает, — Аркадий прошёл мимо неё, потянулся к вешалке. — Ты не в курсе? Ты же с ними в одном спортклубе крутишься.
— Нет.
— Ха, — он обернулся. — Слушай, а не ты ли, случайно?
Он сказал это в шутку. Он даже успел засмеяться. А потом Кристина мягко, беззвучно, боком осела на пол.
Очнулась она от того, что лицо было мокрым. Аркадий сидел рядом на корточках с полотенцем в руке и смотрел на неё внимательно, спокойно — так, как смотрел на камни под лупой.
— Пришла в себя? — спросил он.
— Да.
— Слушаю.
— Аркаш…
— Слушаю, — повторил он.
И она рассказала. Быстро, глотая слова, и сама себе удивляясь — почему так много и почему так подробно.
— Это было давно, — заторопилась она под конец. — Всё уже кончилось! Это его жена, она мне мстит, она специально распускает слухи, чтобы меня уничтожить, понимаешь?
Аркадий положил полотенце на пол. Помолчал секунд десять.
— Ты, кажется, в отпуск хотела, — сказал он.
— Что?
— Ты весной говорила: «Хочу к воде, но не в бассейн».
Он поднялся и ушёл в комнату. Кристина сидела на полу и слушала, как в шкафу ездят вешалки, как щёлкают ящики, как расстёгивается молния.
Через час он выкатил в коридор её чемодан.
— Я всё положил, — сказал Аркадий ровно. — Купальник, оба. Шляпу, ты её любишь. Кремы с полки в ванной, три штуки. Тапочки. Полотенце твоё, жёлтое. Шорты. И футболку эту, дырявую, ты в ней спишь.
— Аркадий.
— Зарядку тоже сунул. И документы. Паспорт в переднем кармане.
— Я никуда не хочу, — сказала Кристина. — Я вообще уже никуда не хочу.
— Это не отпуск, — сказал он. — Это выселение. Просто я упаковал его по-человечески, чтобы ты меня потом вспоминала без ненависти.
Через полчаса она катила чемодан по асфальту, и одно колёсико противно постукивало на каждом стыке плитки. Идти было некуда, кроме как к матери, в двухкомнатную, где мать спит в проходной комнате и в шесть утра включает радио.
«Я сама, — думала Кристина. — Меня никто не поймал. Никто не нашёл переписку. Я сама всё вывалила, потому что упала в обморок».
А в трёх кварталах от неё Руслан катил свой чемодан к остановке. Собственный, знакомый, с наклейкой от прошлой командировки. Внутри лежали панама, шлёпанцы, гавайская рубашка и синие плавки с белой полосой — идеальный набор человека, которому предстоит две недели у батареи в комнате детства.
***
К десяти вечера Руслан сидел на кровати с пружинной сеткой, под полкой, где до сих пор стояли его школьные кубки за настольный теннис. Мать ходила за стенкой и вздыхала так громко, что это было слышно, наверное, соседям через два этажа.
Телефон лежал на подушке. Кристина позвонила первой.
— Меня выставили, — сказала она.
— Как?
— Собрал мне чемодан. Аккуратно. С полотенцем. Ты представляешь, он положил моё полотенце.
— Крис…
— Не «крис»! — она заплакала. — Я у матери! Мне тридцать четыре, я в проходной комнате! Утром в шесть радио!
— Я в детской, — сказал Руслан. — С кубками.
— Мне тебя не жалко!
— И правильно.
— Это всё она, — Кристина всхлипнула и сразу же ожесточилась. — Твоя. Ненормальная. Кто вообще так шутит?
— Она не шутила.
— Ты сам сказал — пошутила!
— Она проверила, — сказал Руслан медленно. — Это разные вещи… то есть, это не одно и то же. Она бросила камень в воду и посмотрела, что всплывёт. Всплыл я.
— Она знала! — заорала Кристина. — Она всё знала заранее и подтолкнула тебя, чтобы ты сам себя сдал! Она тебя вела, как на верёвочке!
— Может быть.
— И ты повёлся!
— Повёлся, — согласился он. — Я на полигоне восемнадцать лет разбиваю машины, чтобы понять, что бывает с пассажиром при лобовом. И знаешь, что я тебе скажу? Пассажир всегда виноват сам. Он не пристёгивается, потому что «ехать две минуты».
Кристина отключилась, не попрощавшись.
Руслан лёг поверх покрывала, не разбирая постель. Всё же было хорошо. Квартира с ремонтом. Жена, которая не лезла в телефон и не устраивала сцен. Кристина, которая ничего не требовала, никогда не звонила первой, не просила подарков и не заикалась про будущее. Идеальная конструкция, выверенная, как ремень безопасности.
И конструкцию снесло одним вопросом, заданным в прихожей ровным голосом.
Он подумал, что где-то по городу сейчас ходит Аркадий — спокойный мужик с лупой, который умеет отличать настоящее от выращенного. Встречаться с ним не хотелось совершенно.
За стенкой мать наконец не выдержала.
— Сынок, — сказала она через дверь. — Ты кушать будешь?
— Нет.
— Я тебе котлеты разогрею.
— Не надо.
— Ты только Полине завтра позвони, извинись, — сказала Тамара Витальевна. — Она отходчивая.
Руслан закрыл глаза.
— Ты уже один раз позвонила, — сказал он. — Хватит.
***
Мастер по замкам приехал в восемь вечера, работал двадцать минут и оставил на столе три новых ключа на кольце. Полина расплатилась, закрыла за ним дверь и повернула цилиндр — плавно, без скрежета.
Три ключа. Один себе, один сестре, один в тумбочку, на всякий случай.
Она вернулась в спальню. На кровати лежал её собственный чемодан — полупустой, скучный, с одним сарафаном и книжкой. Радости не было ни на копейку, и это злило больше всего: она выиграла, она была права, а внутри вместо победы — сквозняк.
Телефон зазвонил.
— Так, — сказала Дарья без предисловий. — Я лечу с тобой.
— Что?
— Я отменила две площадки. Одну отдала девочке, вторую перенесла. Билет твой, путёвка вторая же оплачена, оформим переоформление в аэропорту, я узнавала, там доплата копеечная.
— Даш…
— Вылет в пять сорок, времени в обрез. Ты собрала чемодан?
— Наполовину.
— Собирай полностью! Купальник, второй купальник, платье то белое, крем, книжку не бери, там всё равно читать не будешь. Я через два часа приеду со своим.
— Даша, ты вообще в курсе, что тут…
— В курсе, — отрезала сестра. — Мне Вика написала. И Жанна. И даже Егор, представляешь, он мне написал слово «поддерживаю» с тремя ошибками.
— И что ты думаешь?
— Я думаю, что море солёное и что тебе туда надо. Всё, я собираюсь и в такси. Не реви.
— Я не реву.
— Тем более, — сказала Дарья. — Гудки.
И правда — гудки.
Полина постояла посреди комнаты с телефоном в руке. Потом открыла шкаф и стала выкладывать вещи на кровать: белое платье, второй купальник, сандалии, панаму — свою, соломенную, с широкими полями.
Она поймала себя на том, что мурлычет что-то под нос, и не стала себя за это ругать.
Мысленно она попробовала описать эту сцену так, как описывала для своих зрителей в тёмной кабинке: «Женщина складывает вещи. Движения быстрые. Она улыбается — коротко, одним углом рта».
— Ну и к чёрту, — сказала Полина вслух.
Она подумала о Руслане — без злости, что удивило её саму. Взрослый мужчина, который восемнадцать лет изучает последствия удара и при этом искренне верил, что лично его не тряхнёт. Пусть сидит под своими кубками. Пусть разбирается.
Подумала о Кристине — и злости тоже не нашла. Женщина катит чемодан к матери и проклинает не себя, а прогноз погоды. Ей тоже сейчас несладко, и желать ей чего-то плохого — всё равно что пинать колесо, которое и так постукивает.
Судьба этой семьи висела на одном волоске, и волосок этот назывался «завтра». Завтра будет разговор, потом ещё один, потом бумаги, потом дележ полки в ванной. Полина знала, что вытянет всё это ровным голосом, без прилагательных.
Но сегодня был чемодан, сестра в такси и вылет в пять сорок.
Она застегнула молнию и поставила чемодан к двери. Потом взяла с полки те самые три ключа, покрутила кольцо на пальце и положила один в карман сестринского будущего — на столик в прихожей, чтобы не забыть.
Внизу просигналила машина.
— Открыто! — крикнула Полина в домофон. — Второй этаж, лифт не работает, тащи сама!
— Я тебя обожаю! — заорала Дарья снизу.
Полина засмеялась и пошла обуваться.
Море было в трёх часах лёту и в одном решении.
