О том, что мой муж десять лет ходил на выдуманную работу, я узнала в минувший вторник. Мне до сих пор неловко признаться даже самой себе, насколько слепой и удобной я была все эти годы, как старательно оправдывала чужой эгоизм.
В тот вечер Валера принимал душ, когда домашний телефон на тумбочке в коридоре вдруг ожил. Я как раз протирала пыль с зеркала. Сняла трубку, ожидая услышать голос кого-то из родственников.
— Алло, Валерия Николаевича позовите, — женский голос звучал сухо и официально.
— Он сейчас занят, не может подойти, — ответила я. — А что ему передать? Это по работе?
— Передайте, что звонят из архива треста. Мы проводим плановую ревизию старых кадров. Ваш муж попал под реорганизацию и был уволен десять лет назад, в две тысячи шестнадцатом. Ему нужно подъехать в отдел кадров и забрать забытый вкладыш в трудовую книжку.
Я медленно опустилась на деревянную банкетку. Пальцы крепко стиснули гладкую пластмассу телефонной трубки.
— Вы, наверное, ошиблись, — я произнесла это очень осторожно, боясь обидеть человека на том конце провода. — Мой муж работает у вас. Он каждое утро уезжает в офис к восьми.
— Женщина, мне виднее, кто у нас работает, — усмехнулась незнакомка. — Куда он там у вас ездит десять лет, я не знаю, но точно не в наш трест. Вкладыш пусть заберет, иначе мы его в архив дальнего хранения спишем.
Гудки ритмично застучали в ухо. Я положила трубку на базу. Из ванной вышел Валера. Он растирал покрасневшую шею махровым полотенцем, от него пахло хвойным мылом.
— Кто звонил, Света? — спросил он, проходя на кухню.
— Ошиблись номером, — мой голос прозвучал на удивление ровно.
Я смотрела на его широкую спину и не могла заставить себя задать прямой вопрос. Мне было проще промолчать, взять паузу, все обдумать. Я всегда так делала. Если назревал конфликт, я искала логичные объяснения поступкам других людей. Наверное, это какая-то ошибка в их документах. Или Валера давно перешел в другую фирму, но не хотел меня волновать сменой места, ведь он знает, как я переживаю из-за нестабильности. Он же всегда был таким рациональным, всегда все просчитывал.
Мы прожили вместе тридцать два года. Десять лет назад, как раз в том самом шестнадцатом, Валера пришел домой темнее тучи. Сказал, что на предприятии кризис, всем урезали ставки до минимума. Он приносил сущие копейки. Говорил, что нужно потерпеть, что скоро трест получит новые заказы, а пока придется затянуть пояса.
«Света, мы должны мыслить рационально, — говорил он, сидя на диване с чашкой чая. — Эмоции тут не помогут. Бюджет теперь веду я, чтобы мы не потратили лишнего».
И он забирал мою зарплату фармацевта, выдавая мне небольшие суммы на продукты и квартплату. Денег катастрофически не хватало. Чтобы мы могли нормально питаться и одеваться, я достала из кладовки мамину швейную машинку с ножным приводом — старый, тяжелый «Подольск» на чугунной станине. Днем я стояла за прилавком в аптеке, а вечерами садилась за деревянный столик машинки.
Тяжелое колесо гудело, ремень иногда проскальзывал, пахло машинным маслом. Я подшивала соседям брюки, шила шторы на заказ, чинила куртки. Спина ныла так, что к полуночи я не могла разогнуться. Валера в это время обычно смотрел телевизор или читал газету. Он жалел меня на словах, вздыхал, говорил, что это временные трудности. И я верила. Я тянула нас обоих, считая, что поступаю правильно, поддерживая мужа в тяжелый период.
Всю ночь со вторника на среду я не сомкнула глаз. Лежала на своей половине кровати, слушая ровное дыхание Валеры. Утром все шло по привычному расписанию. В шесть тридцать он встал. Я погладила его серые брюки. Ткань показалась мне неприятно жесткой, колючей, чужой под пальцами.
Валера надел чистую рубашку, поправил воротник перед зеркалом. Взял свой тяжелый потертый портфель из коричневой кожи.
— Сегодня сложный день, Света, — сказал он, убирая в портфель пластиковый контейнер с домашними котлетами и пюре, которые я приготовила с вечера. — Буду поздно. Начальство совсем оторвалось от реальности, требуют невозможного.
Он ушел. Щелкнул замок. Я подошла к телефону и позвонила сменщице в аптеку. Сказала, что у меня поднялось давление, попросила подменить меня на первую половину дня. Затем быстро оделась, накинула неприметную куртку и вышла на улицу.
Я увидела его у газетного киоска. Валера купил свежую прессу и неспешно пошел вниз по улице. Он не свернул к автобусной остановке, откуда уходили маршруты в промышленную зону. Он перешел дорогу и направился к новому торговому центру «Галактика».
Я шла следом, сохраняя дистанцию. Мои ноги словно налились свинцом. Валера зашел через вращающиеся двери в теплый холл торгового центра, поднялся на эскалаторе на третий этаж. Там располагалась зона кафетериев с множеством столиков.
Он уверенно прошел в самый дальний угол, к панорамному окну. Сел за столик, снял куртку. Открыл свой солидный коричневый портфель. Достал оттуда не рабочие сметы и не чертежи. Он достал толстый журнал со сканвордами, шариковую ручку и контейнер с моим пюре.
Я стояла за широкой колонной, облицованной блестящей плиткой. Смотрела, как мой муж, который «содержал семью в трудные времена», вальяжно откинулся на спинку пластикового стула. Он разгадывал кроссворд, периодически поглядывая в окно на суетящихся внизу людей. В одиннадцать часов он открыл контейнер и с аппетитом съел котлеты.
Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Мои бессонные ночи за гудящим «Подольском». Мои опухшие от стояния за прилавком ноги. Его рассуждения о рациональной экономии и некомпетентном руководстве.
Я вернулась домой. В квартире было очень чисто и непривычно просторно. Я прошлась по комнатам, касаясь знакомых вещей. Колючая обивка кресла, где он всегда сидел. Шершавая поверхность его любимой кружки на столе. Все это вдруг стало мне физически неприятно. Дом был пропитан его враньем.
Валера вернулся в половине седьмого вечера. Тяжело вздохнул в коридоре, бросил портфель на тумбочку.
— Вымотался совершенно, — пожаловался он, проходя на кухню и садясь за накрытый стол. — Света, налей чаю покрепче.
Я поставила перед ним кружку. На столе стояла общая тарелка с нарезанным хлебом и открытая стеклянная банка с солеными огурцами. Валера взял вилку, подцепил из банки крупный огурец. Откусил ровно половину. Пожевал, скривился.
— Мягкий какой-то, перекисший, — недовольно пробормотал он.
А затем он просто выплюнул недожеванный, скользкий кусок огурца прямо обратно в банку, в рассол, к остальным нормальным огурцам. Спокойно, обыденно, словно так и нужно. После этого он вытер влажные губы тыльной стороной ладони и потянулся за хлебом из общей тарелки.
В этот момент внутри меня не было ни бури, ни истерики. Просто пришла кристальная, прозрачная ясность. Этот человек потреблял все вокруг себя. Мое время, мое здоровье, мою веру в него. И точно так же, как этот пережеванный кусок, он возвращал мне остатки своей пустой жизни, требуя, чтобы я это проглатывала.
Я смотрела на влажный след на его руке.
— Ешь, Валера, — ровно сказала я. — Набирайся сил.
В четверг утром он снова собрался на «работу».
— Сегодня постараюсь пораньше, — бросил он, застегивая куртку. — Может, премию выпишут за квартал.
Дверь за ним закрылась. Я подождала ровно пять минут. Затем достала с антресолей две большие клетчатые сумки.
Я складывала его вещи быстро и аккуратно. Жесткие серые брюки, рубашки, свитера. Бритвенные принадлежности, стопку его журналов со сканвордами, которые он прятал на балконе. Я не рвала одежду и не бросала ее на пол. Мои движения были точными и выверенными, как при работе за швейной машинкой.
Когда сумки были собраны, я выставила их за входную дверь, на лестничную клетку. Следом отправился и тот самый портфель.
Я вызвала мастера из сервисной службы. Молодой парень приехал через сорок минут. Он быстро и аккуратно заменил личинку замка на входной двери. Я расплатилась с ним, проверила новые ключи. Закрыла дверь изнутри на все обороты.
Я больше не собиралась выслушивать его рациональные доводы и искать им оправдания. Мой лимит понимания был исчерпан до дна.
В половине седьмого вечера в замочной скважине заскрежетал ключ. Он не поворачивался. Металлический звук повторился настойчивее. Затем ручка дернулась вниз. В дверь позвонили — длинно, требовательно.
Я подошла к двери. Повернула фиксатор нового замка и приоткрыла створку ровно на длину дверной цепочки.
Валера стоял на площадке. У его ног громоздились клетчатые сумки. Его лицо выражало крайнюю степень возмущения и растерянности.
— Света, это что за цирк? — его голос дрогнул, потеряв обычную солидность. — Замок сломался? А это чьи вещи? Что происходит?
Я смотрела на него через узкую щель. В подъезде пахло сырой штукатуркой.
— Звонили из архива треста, Валера, — я произнесла это абсолютно спокойным, домашним голосом. — Тебе нужно забрать вкладыш. Ты забыл его при увольнении десять лет назад.
Его лицо мгновенно изменилось. Возмущение сползло, обнажив растерянность пойманного мальчишки. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Наверняка в его голове уже выстраивалась новая рациональная схема, логичное объяснение, почему так было нужно для нашего общего блага.
Но я не стала слушать. Я мягко, но сильно толкнула дверь от себя, захлопывая ее прямо перед его открытым ртом. Щелкнул язычок замка. Я сняла цепочку, чтобы закрыть основной засов на три полных оборота.
Из-за двери не доносилось ни звука. Даже шагов.
Я прошла на кухню. Взяла со стола банку с огурцами, в которой плавал тот самый надкусанный кусок, и решительно вывернула ее содержимое в мусорное ведро. Затем открыла форточку. В кухню ворвался прохладный, свежий вечерний воздух. Я налила себе чашку крепкого чая и села за стол. Мне больше не нужно было спешить к старой швейной машинке. Мой вечер наконец-то принадлежал только мне.
А вы бы смогли промолчать, узнав такую правду после стольких лет?
