Во дворе родительского дома пахло скошенной травой, и Ксения шла к подъезду медленно, как ходят только раз в месяц. Она несла коробку с эклерами и большой пакет, в котором лежали тёплые тапки для отца. Мяч, прилетевший от мальчишек, она отбила ногой обратно и услышала уважительное «во даёт!». Настроение было лёгкое, почти праздничное — редкий вечер, когда ничего не надо решать.
Виктор Анатольевич открыл дверь, не дождавшись звонка, — караулил, значит. На нём была старая рубашка с закатанными рукавами, а в руках отвёртка.
— Скворечник довожу до ума, — сказал он, — птицы капризные пошли, требуют евроремонт.
— Так возьми ипотеку на скворечник, — засмеялась Ксения. — Восемь метров, вид на клён, соседи поют.
Людмила Аркадьевна вышла в коридор, вытирая руки, и обняла дочь крепко,. Пирог с рыбой уже стоял на столе. Она вежливо взяла кусок и отломила краешек.
— Худая ты какая-то, — сказала мать. — Ешь давай, там витамины.
— В рыбе — да, — согласилась Ксения. — В моей нелюбви к ней — тоже. Витамин «нет-спасибо».
Отец хмыкнул и прибавил громкость телевизора, где спорили про футбол. Сестры дома не было — Ева училась в Твери и приезжала редко. Ксения рассказала про соседа, который завёл попугая и теперь на весь этаж слышно, как птица требует тишины.
Смеялись легко, и минут двадцать это была обычная семья. Потом Людмила Аркадьевна сложила руки на столе — ладонь на ладонь, ровно, как складывают перед объявлением приговора. Ксения знала этот жест наизусть: с него начинались все серьёзные разговоры в её жизни.
Отец убавил звук. Не выключил — убавил, чтобы в случае чего было куда спрятаться.
— Ксюш, — начала мать. — Мы с отцом посоветовались.
— Отличное начало, — сказала Ксения. — Обычно после него у меня что-то отнимают.
— Ева живёт в общежитии, — сказала мать. — Комната на четверых. Шум, кто-то ест, кто-то поёт, она уроки на подоконнике в коридоре делает. Разве это дело?
— Не дело, — согласилась Ксения. — И что вы придумали?
— Мы были в банке. Нам отказали. Возраст, доходы маленькие. — Мать поджала губы. — Значит, оформлять будешь ты. У тебя история чистая, зарплата белая, всё как надо.
Ксения аккуратно положила вилку. Пирог остался лежать нетронутым куском совести.
— То есть я беру вторую ипотеку. При первой, которую тяну шестой год.
— Платить будем мы! — быстро сказала мать. — Пока Ева на ноги не встанет. Ты только подпиши, ты же сильная.
— Знакомая песня, — сказала Ксения. — Я её уже слышала. За этим же столом, за этой же скатертью. Шесть лет назад.
— Опять ты за старое!
— Не за старое, а за арифметику. Вы платили полгода. По десять, по пятнадцать тысяч. Потом был ремонт в ванной, потом лекарства, потом курсы для Евы. И тишина.
Виктор Анатольевич кашлянул и посмотрел в телевизор, будто там показывали важное.
— У нас были обстоятельства, — отрезала мать.
— У меня тоже были. Сорок семь тысяч платежа каждый месяц. Шестой год. Без пропусков, без обстоятельств и без ремонта в ванной.
— Тебе квартиру купили! — Людмила Аркадьевна повысила голос. — Мы тебя вырастили, кормили, одевали!
— Первый взнос — моя доля с бабушкиной дачи, — спокойно сказала Ксения. — Я его не выиграла в лотерею. Мне его бабушка оставила. И я до сих пор помню, кто отговаривал меня «класть деньги в бетон».
Мать резко выпрямилась, лицо стало жёстким.
— С каких пор ты считаешь? — вмешался отец. — Раньше не считала.
— Раньше мне было двадцать два, папа. Тогда я думала, что семья — это когда все скидываются. Теперь знаю: у нас скидывается один человек, а остальные аплодируют.
— Ты слышишь, как ты разговариваешь? — Голос матери зазвенел. — Тебя сестра ждёт! Она маленькая!
— Ей двадцать. В её возрасте я подрабатывала, чтобы купить себе телефон, а не просила ипотеку на однушку. Не переживай, «маленькая» — это возрастное, проходит.
Через три дня Людмила Аркадьевна позвонила в дверь в семь утра. Без предупреждения, с коробкой пирожных, в бодром пальто и с решительным лицом человека, который приехал побеждать.
— Собирайся, у нас на девять запись, — сказала она с порога. — Я узнала, там условия хорошие.
— Доброе утро, — сказала Ксения. — Обычно люди начинают с «привет», но у нас, я смотрю, сразу с процентной ставки.
— Некогда расшаркиваться. Ева страдает!
Ксения принесла из комнаты блокнот и раскрыла его на нужной странице. Там аккуратными столбиками стояли цифры — она вела их шестой год, как капитан вахтенный журнал.
— Смотри сюда. Зарплата девяносто пять. Платёж сорок семь. Коммуналка, проезд, продукты, лекарства, минимальная одежда. Остаётся восемь тысяч.
— Ой, ну не прибедняйся!
— Это не бедность, это остаток. На восемь тысяч я живу месяц и ещё умудряюсь откладывать на зубного. Хочешь, покажу чеки? У меня их больше, чем у тебя фотографий Евы.
— Да что мне твои бумажки! — мать оттолкнула блокнот. — Сестра в общаге, а ты тут цифры рисуешь!
— Цифры не рисуют, их складывают. Печально, но их не трогает ни один аргумент про «мы тебя вырастили».
— Мы тебя вырастили!
— Второй раз за неделю, — кивнула Ксения. — Мам, я не спорю. Вы меня растили. Но воспитание — это подарок, а не рассрочка с процентами. Если это был кредит, надо было предупредить в роддоме.
Мать задохнулась.
— Тебе на родню плевать!
— Мне не плевать. Мне просто не хочется быть общей кредитной картой. Знаешь, в чём разница между дочерью и картой? Карту хотя бы иногда благодарят.
— Ева ночами не спит!
— А я ночами считаю, дотяну ли до зарплаты, если сломается холодильник, — сказала Ксения. — И заметь, я об этом не рассказываю с трагическим лицом. Некогда.
Людмила Аркадьевна встала, схватила пальто и коробку с пирожными — забрала обратно, как трофей.
— Ты ещё вспомнишь мои слова! — крикнула она.
Дверь хлопнула. Ксения постояла в коридоре, потом убрала блокнот в ящик и поехала работать — до девяти, как всегда.
Вечером к ней заглянула Женя, подруга, с которой они дружили с института. Уселась на диван, поджала ноги и посмотрела внимательно.
— Значит, вторая ипотека, — сказала она. — Классика жанра.
— Мне обещали платить, — усмехнулась Ксения. — Устно. С прекрасной интонацией.
— У меня похожее было. Нина Львовна, мать Кирилла, требовала оформить кредит под её торговлю. Три миллиона. «Мы же родные, отдадим за полгода».
— И?
— И был скандал на два дома. Кирилл со мной неделю не разговаривал. Ходил как тень, дверьми стучал, обвинял, что я семью разрушаю. — Женя пожала плечами. — Я не подписала. Через полгода дело прогорело. Всё, до нуля.
— А потом?
— А потом Кирилл сказал: «Спасибо». Один раз, тихо, и больше мы к этому не возвращались. — Женя посмотрела ей в глаза. — Ксюш, сказать «нет» — это не жадность. Это выживание. Утонувший спасателем не работает.
— Мне сказали, что я предаю сестру.
— Тебе всегда так скажут. Родня — единственные люди, которые умеют выставлять счёт за любовь и обижаться, что ты просишь чек.
В субботу Ксения купила билет и поехала в Тверь. Сама, не предупреждая никого, кроме сестры — за два часа, коротким сообщением. В электричке она вспоминала: «присмотри за сестрой», куртки после двоюродной сестры, первый телефон, купленный на свои.
И параллельно — Еве новый телефон в шестнадцать, автошкола, пуховик, поездка на море с классом. Всё «младшенькой», всё «она же маленькая». Ксения не злилась, просто раскладывала по полочкам, как в блокноте.
Общежитие оказалось тесным, но чистым. Над кроватью Евы висела гирлянда, на стене — фотографии, на подоконнике горшок с чем-то живучим и наглым.
— Ксюха! — Сестра повисла на ней. — Ты чего вдруг?
— Приехала посмотреть на твои страдания, — сказала Ксения. — Пока вижу гирлянду и печенье. Страдания где?
— Да нормально всё, — засмеялась Ева. — Ну шумно. Ну соседка храпит. Так у меня беруши.
— А общая версия такая, что ты уроки на подоконнике в коридоре делаешь и почти гибнешь.
— Ну делаю иногда, когда девчонки сериал смотрят. Это же не гибель, это ремонт нервов, — Ева нахмурилась. — Погоди. Ты про квартиру, что ли?
— Про неё. Мне предложили взять на неё ипотеку. Вторую. При первой.
Ева села на кровать и посмотрела снизу вверх — растерянно, по-детски.
— Тебе? Мне говорили, что «решим вопрос». Я думала, они сами.
— Им отказали. Нужен мой чистый послужной список.
— Ксюш… — Ева потёрла лоб. — Слушай, было бы здорово, конечно, своё жильё. Но я не прошу. Мне тут нормально. Тут подруги, Артур, весело. Мне два года доучиться.
— То есть ты не сидишь в слезах и не ждёшь ключи?
— Да я вообще не знала, что у тебя туго! — Ева всплеснула руками. — Мне всегда говорили, что у тебя всё прекрасно. Что ты в Москве, зарабатываешь, живёшь как королева.
— Королева, — кивнула Ксения. — С короной из платёжек и государством площадью тридцать три квадрата.
— Извини. Я правда не знала.
— Ты не виновата, малая. Тебе просто рассказали другую сказку.
Вечером, вернувшись, Ксения набрала номер матери. Разговор начался ровно, а закончился за девяносто секунд.
— Мам, я не буду брать ипотеку. Это моё окончательное решение.
— Что?! — Голос сорвался сразу. — Ты сестру бросаешь?
— Я говорила с Евой. Она не просила квартиру. Ей нормально в общежитии.
— Она стесняется! Она добрая, не то что ты!
— Она честная. И, кстати, очень удивилась, узнав, кто именно должен подписывать бумаги.
— Ты предательница! — выкрикнула Людмила Аркадьевна. — Ты предала семью! Мы для тебя всё, а ты!
— Мам, «всё» — это конкретная сумма? Назови, я подумаю. Пока я слышу только громкость.
— Жизнь длинная! Ты ещё придёшь!
— Приду. С эклерами, как всегда. Только теперь без чековой книжки.
— Не приходи!
Трубку бросили. Ксения набрала отца — тот сбросил на втором гудке. Написала: «Пап, давай поговорим». Сообщение висело непрочитанным, потом прочитанным — и всё.
Она села на пол в прихожей, обхватила колени и заплакала — тихо, некрасиво, с икотой, как в детстве. Ночью не спала, крутила в голове голоса и обрывки фраз. Впереди была работа до девяти, платёж двадцатого числа и полная тишина в семейном чате, где раньше падали фотографии кота.
Под утро пришло странное спокойствие, тихое, как остывший воздух. Она подумала: может быть, она поможет Еве — потом, деньгами, советом, чем сможет. Но по своему решению, а не потому, что на неё надавили и назвали сильной, чтобы удобнее было грузить.
В это же время в родительской квартире Людмила Аркадьевна не спала тоже. Она ходила по комнате и повторяла себе, какую корыстную дочь вырастила — жадную, чужую, считающую копейки.
Она злилась так, будто отдала Ксении всё до последнего рубля. Накопления у них с Виктором Анатольевичем были — лежали спокойно, на отдельном счёте, и трогать их они давно договорились ни при каких обстоятельствах.
Виктор Анатольевич лежал, отвернувшись к стене, и делал вид, что спит. Он думал, что дочь, в общем-то, права, но сказать это вслух было страшнее, чем промолчать.
А в Твери Ева долго смотрела в потолок под гирляндой и думала: почему ей столько лет рассказывали, что старшей сестре легко.
