Олег Петрович Соколов ударил по полированному столу ребром ладони.
На столе лежал маленький белый пластиковый предмет с двумя бледными полосками.
— Это что?
Катя вздрогнула. Ей было шестнадцать, и она сидела, вжавшись в стул.
— Пап, я…
— Я спрашиваю, что это, Екатерина?
Он никогда не называл ее полным именем. Только когда случалось что-то непоправимое.
— Это тест, пап.
— Я не слепой! Чей?
Вопрос был не о ней. Не о ее страхе. Вопрос был о нем. О его репутации начальника цеха, о его налаженной, правильной жизни вдовца, который «идеально» воспитал дочь.
— Никиты…
— Этого оболтуса? От которого вечно несет дешевым куревом?
И этот образец «идеальной» жизни сейчас трещал по швам.
— Ты… ты опозорила меня, Катя.
Он не кричал. Он говорил тихо, чеканя слова. Эта сталь в голосе была страшнее любого вопля.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
— Пап, я не знаю, как так вышло… Мы…
— Молчать!
Он встал. Крупный, тяжелый мужчина, он навис над ней.
— Завтра же идешь в больницу.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— Чтобы этой… проблемы… не было. Поняла?
Слово «проблема» повисло в комнате.
Катя подняла на него глаза, полные слез. И отрицательно мотнула головой.
— Нет.
— Что?
— Я не буду. Это… это мой ребенок.
Ее тихий ответ подействовал на него, как искра на порох.
— Я не буду растить выродка в своем доме!
В Кате что-то сжалось, а потом затвердело.
— Тогда я уйду.
Она сказала это, еще не веря в свои слова. Она ждала, что он остановит ее. Накричит еще.
Но Олег Петрович посмотрел на нее долгим, холодным взглядом.
Он прошел в прихожую. Распахнул входную дверь.
В квартиру потянуло сыростью из подъезда.
Он схватил с крючка ее тонкую осеннюю куртку и бросил ей под ноги.
— Собирайся. И уходи.
— Папа!
— Ты мне больше не дочь.
Ее мир рухнул. Это был не просто скандал. Это была казнь.
— Куда я пойду? У меня же никого нет!
— К нему и иди. Пусть твой… ухажер… и несет ответственность. Раз вы оба такие взрослые.
Слово «взрослые» он произнес как ругательство.
Она, спотыкаясь, пошла в свою комнату. Схватила школьный рюкзак. Зубная щетка, сменная футболка.
Каждую секунду она ждала, что он войдет и скажет: «Стой. Давай поговорим».
Он не вошел.
Он стоял у открытой двери, скрестив руки на груди. Он был как страж.
Когда она, с рюкзаком на одном плече, прошла мимо него, она замерла. Последняя попытка.
— Папа, пожалуйста…
— Вон.
Он не тронул ее. Не толкнул.
Просто смотрел.
Катя перешагнула порог.
Тяжелая стальная дверь за ее спиной захлопнулась с оглушительным, финальным щелчком.
Катя сползла по холодной стене на грязные ступеньки. Шестнадцать лет, беременность, один рюкзак.
Олег Петрович Соколов, оставшись в пустой квартире, прошел на кухню и открыл кран. Ему нужно было что-то вымыть. Срочно.
Прошло десять лет.
Олег Петрович Соколов стоял перед заляпанным зеркалом в прихожей съемной комнаты. От былого начальника цеха не осталось и следа.
Ему было пятьдесят восемь. Плечи осунулись.
Его жизнь рухнула с той же методичностью, с какой он ее строил.
Сначала завод. «Оптимизация». Его цех сократили первым. Он был уверен, что это ошибка, ходил к руководству. Ему вежливо улыбались и ссылались на «решение сверху».
Потом он вложил все накопления в «верное дело» — автосервис, который ему посоветовал новый, очень надежный на вид знакомый. «Стопроцентный вариант, Петрович, для своих».
Сервис прогорел через три месяца, «случайно» попав под все мыслимые проверки. Олег Петрович остался с огромными долгами перед людьми, которые не любили ждать.
Гордость не позволяла просить. Он продал квартиру — ту самую, из которой выгнал дочь.
Теперь он жил здесь. Комнатушка в коммуналке на окраине. Запах старых щей и безысходности.
Деньги кончались. Он искал любую работу.
«Ресторану ‘Савой’ требуется мойщик посуды. Стабильная оплата. Бесплатное питание».
«Савой». Дорогое место.
Он поправил галстук. Единственный оставшийся. И поехал.
Ресторан сиял. Мягкий свет, полированное дерево.
Его встретила администратор. Молодая, деловая.
— По объявлению? Соколов Олег Петрович?
Она окинула его быстрым взглядом, словно сверяясь с чем-то.
— Паспорт.
Она провела его через сверкающий зал к служебному входу.
Кухня — это пар, жар, крики, лязг металла.
— Вот ваше место.
Мойка. Гора грязных тарелок.
— Меня зовут Светлана Юрьевна. У нас строго. Опоздания, грязь — сразу на выход. Поняли? Хозяйка у нас требовательная. Екатерина Олеговна не любит беспорядка.
«Екатерина Олеговна».
У Олега Петровича ничего не екнуло. Мало ли «Олеговн».
Он запретил себе думать о Кате. Так было легче. Он считал, что она сгинула. Спуталась с тем оболтусом, спилась. Он был прав. Он всегда прав.
Ему выдали синий фартук, резиновые перчатки.
И ад начался.
Тарелки были тяжелые. Вода — обжигающе горячая. Жир, казалось, въедался в саму резину перчаток.
Его спина, привыкшая к креслу начальника, взвыла через час.
Молодой повар, пробегая мимо, швырнул в раковину тяжелый сотейник, обдав Олега брызгами.
— Шевелись, отец! Гости ждать не будут!
«Отец». Ему хотелось врезать этому сопляку. Но он сдержался. Он сглотнул.
Он — посудомойщик.
Он работал четыре часа без перерыва. Пот застилал глаза, смешиваясь с мыльной пеной.
В какой-то момент на кухне воцарилось напряжение. Крики стихли.
Светлана Юрьевна прошипела:
— Внимание! Хозяйка в зале. Сейчас может зайти.
Олег Петрович не поднял головы. Ему было все равно.
— Светлана Юрьевна, у нас проблема с поставкой сибаса, — раздался за спиной спокойный, низкий женский голос.
Этот голос.
Олег Петрович замер. Его руки в резиновых перчатках остановились.
Он медленно, очень медленно обернулся.
Она стояла в трех метрах от него.
Она не была похожа на ту испуганную девочку.
Перед ним стояла молодая женщина. Двадцать шесть лет. Идеально скроенный брючный костюм. Волосы собраны в тугой, элегантный узел.
Она смотрела на шеф-повара. Она не видела его.
Но он видел ее. Он узнал бы ее из тысячи.
Катя.
Она повернула голову. Ее взгляд скользнул по кухне, проверяя порядок.
И остановился на нем.
На грязном, потном старике в мокром фартуке, вжавшемся в стену у мойки.
Они просто смотрели друг на друга.
Десять лет. Целая жизнь.
Ее лицо на секунду стало совершенно неподвижным.
Потом она спокойно дослушала шеф-повара. Кивнула.
И перевела взгляд на Светлану Юрьевну.
— Светлана, это наш новый сотрудник?
Ее голос не дрогнул. Ни единой ноткой.
— Да, Екатерина Олеговна. Соколов. Первый день. Посудомойщик.
Олег Петрович почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.
Она — Екатерина Олеговна. Владелица.
Он — Соколов. Новый посудомойщик.
Екатерина Олеговна Соколова сделала шаг к нему.
Она смотрела ему прямо в глаза. Не с ненавистью. Не с жалостью.
Она смотрела на него, как на… инвентарь.
— Олег Петрович, — сказала она, и ее голос был холодным, как сталь из которой делали ножи на ее кухне. — Добро пожаловать в «Савой».
Она сделала паузу.
— У нас строгие правила. Надеюсь, мы друг друга поняли.
Она развернулась.
Ее каблуки отчеканили по кафельному полу четкий, властный ритм.
Олег Петрович остался один. Вокруг него кипела жизнь, но он оглох.
Он стоял, вцепившись в край стальной раковины.
Катя. Екатерина Олеговна.
— Эй, отец! Ты утонуть там решил? — повар толкнул его в плечо.
Олег вздрогнул. Он вернулся.
Он снова схватил тарелку. Начал тереть.
Но руки его не слушались.
Его мозг лихорадочно работал. Как? Откуда?
Тот оболтус, Никита? Оставил ей это? Нет.
Он выгнал ее. Он был уверен, что сломал ее.
Она построила это. Этот… дворец. А он…
Он скреб жир с тарелки, на которой лежал кусок рыбы ценой в его недельную зарплату.
Он работал, как проклятый, до самого закрытия. Он не смел поднять глаза.
Он боялся, что она уволит его.
И, что самое страшное, он боялся, что она его не уволит.
Полночь. К нему подошла Светлана Юрьевна.
— Ну что, Соколов. Завтра к девяти. Екатерина Олеговна не прощает непунктуальность.
Он кивнул.
— Вам положен ужин.
Пластиковый контейнер. Холодная гречка.
Он переоделся и вышел через служебный вход.
У парадного, в полосе света, стояла она.
Рядом с ней стоял мужчина в дорогом костюме, он держал над ней зонт.
Мужчина открыл перед ней дверь черного джипа.
И тут из ресторана выбежал мальчик. Лет девяти.
— Мама! Мама, я телефон забыл!
Он подбежал к Екатерине и обнял ее за ноги.
Она засмеялась.
Олег Петрович никогда не слышал, чтобы она так смеялась.
Она опустилась на корточки, поправила мальчику шапку. Что-то сказала ему тихо, и ее лицо было…
Счастливым.
Он смотрел на свою дочь, владелицу ресторана, и на своего… внука.
Мальчик… У него были ее глаза.
Она поцеловала его. Мужчина (муж? партнер?) сел за руль, мальчик нырнул на заднее сиденье.
Машина плавно тронулась.
Олег Петрович Соколов остался один в темном дворе.
Он опустился на бордюр, прямо у мусорного бака, и заплакал.
Он не помнил, как добрался до своей каморки.
Внук. У него есть внук. Лев.
Он прокручивал в голове эту сцену. С той нежностью, которой он, Олег Петрович, никогда ей не давал.
Он встал, включил тусклую лампочку. Подошел к зеркалу.
На него смотрел сломленный старик.
Он был прав. Он всегда был прав.
Он выгнал ее, чтобы она не опозорила его. И вот, десять лет спустя, она — Екатерина Олеговна, владелица сияющего «Савоя».
А он — посудомойщик Соколов, который плачет у мусорного бака.
Позор.
Вот он, настоящий позор. Не в том, что она забеременела в шестнадцать. А в том, кем стал он.
Утром он проснулся от того, что затекла спина.
На работу к девяти.
Мысль не идти, сбежать, была сильной.
Но он хотел ее увидеть. Еще раз.
Он побрился, оставив несколько порезов.
Ровно в 8:50 он толкнул служебную дверь.
Он работал как автомат. Он ждал ее.
Вечером он не выдержал. Он сказал повару, что ему нужно в туалет, и вышел в коридор.
Он дождался, пока она пойдет к себе в кабинет.
— Катя.
Она замерла. Обернулась.
Лицо ее было непроницаемым.
— Олег Петрович. Вы покинули рабочее место.
— Катя, я… я видел… вчера. Твоего сына.
Ее глаза потемнели.
— Моего сына зовут Лев. Он не имеет к вам никакого отношения.
— Но я… я же твой отец. Я… дед.
Олег Петрович не узнавал свой голос. Он хрипел и просил.
Екатерина посмотрела на него. Долго.
— Мой отец умер десять лет назад.
Она сказала это тихо, но каждое слово легло, как камень.
— Он выгнал свою шестнадцатилетнюю дочь, беременную, в ночь. Я ночевала на вокзале.
— А… Никита?
На ее губах появилась слабая, горькая усмешка.
— Никита? Он сбежал на следующий день. Я не видела его с тех пор.
Она смотрела мимо него.
— Мужчина, которого вы видели вчера, — мой муж, Андрей. Мы познакомились, когда я мыла полы в кафе. А он был там помощником повара. Мы пять лет копили. Спали по четыре часа. Мы построили это место. Вместе. С нуля.
Она перевела на него ясный, холодный взгляд.
— Вы мне никто, Олег Петрович.
— Зачем? — прошептал он. — Зачем ты меня взяла? Ты же знала! Светлана сказала мою фамилию!
— Знала.
— Зачем?! Чтобы унизить?
Екатерина вдруг улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ.
— Унизить? Какое вычурное слово. Я предпочитаю ваше. «Оптимизация».
Олег Петрович похолодел.
— Что?
— Тот автосервис… Вам его так «вовремя» посоветовали, верно? А проверка на заводе… такая «внезапная».
— Ты… Ты… Ты это сделала?
Она смотрела на него так же холодно.
— Я? Я просто мыла полы. А вы… Вы просто оказались неэффективным. Рынок, сами понимаете.
Она открыла дверь своего кабинета.
— Вы вернетесь на свое рабочее место, — она говорила как начальник. — Или Светлана Юрьевна оформит вам расчет.
— И, Олег Петрович.
Он обернулся.
— Вымойте фартук. От вас пахнет отходами.
Дверь за ней закрылась.
Он не был унижен. Он был стерт. Он был «оптимизирован».
Он остался.
Эпилог. Два года спустя.
Два года.
Олег Петрович Соколов стал частью этой кухни. Он был призраком у мойки.
Он научился работать быстро. Его спина больше не болела, она просто одеревенела. Его руки были покрыты мелкими шрамами от ожогов и порезов.
Он по-прежнему жил в своей каморке. Всю зарплату, которую ему переводили на карту, он складывал. Каждый вечер он смотрел на растущую сумму в приложении дешевого телефона. Он не знал, зачем.
Может, на похороны. Может, внуку.
Он больше не пытался заговорить с ней. Он принял это. Это было его искупление. Он мыл тарелки, с которых ела ее семья, и в этом была своя страшная справедливость.
Она иногда делала ему замечания: «Соколов, поддоны протрите».
И он протирал.
Он видел Льва. Мальчику было уже одиннадцать. Он стал выше, серьезнее.
Однажды вечером, когда кухня опустела, Лев проскользнул внутрь, направляясь к автомату с газировкой.
Он остановился у мойки.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Лев, — хрипло ответил Олег, не поднимая глаз.
— Я вас знаю.
Олег Петрович замер.
— Мы видимся почти каждый день.
— Нет. Я видел вашу фотографию. В старом альбоме у мамы. Который она прячет под кроватью.
Его руки, покрытые шрамами, дрогнули.
— Там вы… молодой. И мама маленькая. Вы… мой дедушка?
Олег Петрович поднял на него глаза.
В этот момент в дверях кухни появилась Екатерина. Ее лицо было бледнее обычного.
— Лев. Иди в кабинет. Немедленно.
Мальчик, испугавшись ее тона, выбежал.
Екатерина вошла в кухню. Она тяжело дышала. Ее холодная, деловая маска исчезла. Впервые за эти годы он увидел страх.
— Что. Ты. Ему. Сказал?
— Я ничего… Он сам. Нашел альбом.
Она прислонилась к стальному столу.
— Молчи.
— Катя, я…
— Молчи! — ее голос сорвался на шипение. — Мой муж… Андрей… он не знает.
— Не знает… что? Что я твой отец?
Она горько усмехнулась.
— Он не знает, почему вы здесь.
— То есть…
— Он хороший человек. Он… правильный. Он не поймет. Он никогда не поймет, что я сделала, чтобы ты… чтобы ты разорился. Он не поймет, что я нашла вас.
— Ты… искала меня?
— Я боялась, что вы не придете! Я ждала! Я знала, что «оптимизация» рано или поздно приведет вас ко мне! Я…
Дверь кухни со скрипом открылась.
На пороге стоял ее муж, Андрей. Он улыбался, поправляя галстук.
— Катюш, мы готовы. Лев ждет в машине.
Он посмотрел с улыбкой на Олега Петровича.
— Олег Петрович. Вы сегодня задерживаетесь?
Его улыбка медленно угасла.
Он перевел взгляд на бледное, испуганное лицо своей жены.
Потом снова на старого посудомойщика в грязном фартуке, который стоял слишком близко.
Андрей посмотрел на красные, изуродованные шрамами руки Олега Петровича. Потом на идеальный маникюр Екатерины.
Атмосфера на кухне стала ледяной.
— Милая? У вас… что-то случилось?
